Red flag

***

Следующие дни тянулись для Петра как мёд — медленно, вязко, с привкусом чего-то тревожного. Он замечал. Он всегда замечал. Илья худел. Это было видно даже под свободными толстовками — скулы заострились, глаза ввалились, под ними залегли тени, которых раньше не было. Он стал двигаться иначе — не плавно, как раньше, а рвано, дёргано, будто внутри у него сидел мотор, который вот-вот перегреется и взорвётся. На тренировках он срывался. Падал с прыжков, которые делал с закрытыми глазами. Рафаэль кричал на него — впервые за долгое время по-настоящему кричал, при всех. Илья молчал, стискивал зубы и продолжал, но с каждым днём получалось всё хуже. Друзья Ильи тоже заметили. Пётр слышал их перешёптывания в раздевалке. — Is he not sleeping at all? — Emily said he wasn't answering her calls. — Maybe he went on a spree? What kind of girl? — It doesn't look like it. Rather... I don't know. It's just going crazy. Пётр слушал и молчал. Он знал, что дело не в девушке. Знал, что дело в чём-то другом. В чём-то, что имело отношение к нему. Но он не понимал, что именно. Каждый вечер он молился за Илью. Дольше, чем обычно. Горячее. Иногда до слёз. — Господи, помоги ему. Он не знает, что делает. Он не знает, что с ним происходит. Открой ему глаза. Или закрой мои, если я вижу то, чего нет. Но глаза оставались открытыми. А Илья продолжал рассыпаться на глазах.

***

Тот день начался обычно. Пётр пришёл на утреннюю тренировку. Рафаэль встретил его хмурым взглядом. — Илья сегодня один работает. У него срыв какой-то. Ты не обращай внимания, просто катайся в своей половине. Пётр кивнул. Он всегда катался в своей половине. С тех пор как Илья перестал его травить, лёд стал общим, но негласное правило соблюдалось: каждый занимал свою сторону. Он вышел на лёд. Илья уже был там. Он носился по арене как угорелый. Не работал над программой, не отрабатывал элементы — просто носился, резал лёд, выбрасывал энергию в бессмысленных кругах. Волосы растрепались, лицо было мокрым от пота, глаза горели каким-то безумным огнём. Пётр остановился у борта, наблюдая. Сердце сжалось. Так не бывает. Так не должно быть. Человек не может так себя уничтожать. — Илья, — позвал он тихо. Илья не услышал. Или сделал вид, что не услышал. Пётр вздохнул и поехал в свою сторону. Начал разминку, стараясь не смотреть. Но глаза сами находили светловолосую фигуру, мечущуюся по льду как в клетке. Час прошёл в напряжённой тишине. Только свист коньков и тяжёлое дыхание. Рафаэль ушёл куда-то полчаса назад, оставив их вдвоём. Сказал, что вернётся через пятнадцать минут. Не вернулся. Пётр делал заход на четверной тулуп. Разгон, дуга, толчок... Илья вылетел из ниоткуда. Он не заметил Петра? Или заметил, но было всё равно? Они столкнулись на полной скорости. Пётр потерял равновесие и полетел в борт. Удар был сильным — плечо, локоть, ребро. Он врезался в мягкие маты, но инерция была такой, что он отлетел обратно на лёд и проскользил несколько метров, прежде чем смог затормозить. — Чёрт, — выдохнул он, пытаясь встать. Илья стоял в трёх метрах. Смотрел на него. В этом взгляде было что-то такое, от чего Пётр замер. Пустота. Абсолютная, выжженная пустота. И в этой пустоте — боль. Такая огромная, что её можно было трогать руками. — Илья, — Пётр поднялся, потирая ушибленный локоть. — Ты в порядке? Илья не ответил. Он смотрел на Петра так, будто видел призрака. — Ты... — начал он и замолчал. Голос сорвался. Пётр сделал шаг к нему. Осторожно, как к раненому зверю. — Илья, что с тобой? — You — выдохнул Илья. — You. И тогда это случилось. Илья рухнул на колени. Прямо на лёд. Без защиты, без подготовки. Просто упал, как подкошенный. И замер на секунду, а потом... потом его руки схватили Петра за ноги. Пётр застыл, не в силах пошевелиться. Илья обхватил его щиколотки, прижался лицом к его коленям и затрясся. Беззвучно. Страшно. А потом закричал. Это был не крик даже — вой. Звук, который вырывался из самой глубины, из того места, где живёт самая страшная боль. Он эхом разнёсся по пустой арене, ударился о стены и вернулся к ним многократным отражением. — What have you done to me?! — кричал Илья, вцепившись в его ноги. — What the fuck did you do to me?! Пётр не понимал. Совершенно не понимал. Он стоял, чувствуя, как чужие пальцы сжимают его щиколотки, как горячее лицо прижимается к его коленям, как тело Ильи сотрясается от рыданий. — Илья... — начал он. — Молчи! — Илья поднял голову. Лицо его было мокрым от слёз, глаза красными, губы дрожали. — Shut up, don't you dare talk! — Я не понимаю, — Пётр говорил тихо, почти шёпотом. — Я правда не понимаю. — Не понимаешь? — Илья засмеялся — страшным, разбитым смехом. — You don't understand, do you? Of course you don't understand. You're a saint. You don't understand anything about people like me. Он отпустил его ноги, отполз на шаг, но не встал. Остался на коленях, глядя на Петра снизу вверх. — Я ненавижу тебя, — выплюнул он. — Do you hear that? Hate. Пётр молчал. Смотрел на него. Внутри всё дрожало, но он заставлял себя стоять спокойно. — Ты пришёл сюда, — продолжал Илья, и слова лились из него потоком, будто прорвало плотину. — Пришёл в своём дурацком свитере, с библией, с этими глазами... and ruined everything. Everything that I built. My whole life. — Я не хотел... — I don't care what you wanted! — заорал Илья. — Ты просто был. Был здесь. И я... я... Он ударил кулаком по льду. Раз, другой, третий. С такой силой, что Пётр услышал, как хрустнули костяшки. — Я не могу без тебя, — выдохнул Илья в тишину. Эти слова упали между ними, тяжёлые, как камни. — Я не могу без тебя, — повторил он тише. — Я просыпаюсь и думаю о тебе. Я тренируюсь и ищу тебя глазами. Я ложусь спать и молюсь — я, который никогда не молился, — чтобы ты приснился. Он поднял голову. Слёзы текли по его лицу непрерывно, и он не пытался их вытирать. — You're praying for me, aren't you? I know. I saw. I was watching. You're praying for me, and I am... I want you. Every second. Every minute. I want to look at you, touch you, hear your voice. It's driving me crazy. Пётр замер. Мир вокруг перестал существовать. Остался только Илья на коленях, его разбитое лицо, его страшные слова. — Я не понимаю, — прошептал Пётр. Это было правдой. Он не понимал. Он видел боль, видел отчаяние, но не мог сложить кусочки в одну картину. — Чего ты не понимаешь? — горько усмехнулся Илья. — Того, что я тебя люблю? Yes, I fucking love you. Люблю так, что дышать не могу. Люблю так, что ненавижу себя за это. Пётр покачнулся. Любит? — Я... — начал он. — Не надо, — Илья закрыл лицо руками. — Don't say anything. You're a saint. You believe in God. It's a sin for you. I know. I know everything. Он всхлипнул, и этот звук разорвал Петру сердце. — Я просто... я просто хотел, чтобы ты знал. Чтобы ты понял, почему я был таким мудаком. Почему я травил тебя. Потому что я не мог иначе. Не мог быть рядом и не сойти с ума. Он опустил руки, посмотрел на Петра пустыми глазами. — Ты можешь идти. Можешь рассказать всем. Можешь презирать меня. Ты имеешь право. Я заслужил. Пётр смотрел на него. На Илью Малинина. Золотого мальчика. Короля этого мира. Сломленного, разбитого, стоящего на коленях на льду. И внутри Петра что-то дрогнуло. Он медленно опустился на колени. Прямо напротив Ильи. Лёд холодил сквозь штаны, но он не обращал внимания. — Илья, — сказал он тихо. — Посмотри на меня. Илья поднял глаза. Красные, опухшие, полные отчаяния. Пётр протянул руку и осторожно коснулся его щеки. Мокрой от слёз. — Я не понимаю, — повторил Пётр. — Я правда не понимаю. Но я здесь. Илья замер. — Что? — выдохнул он. — Я здесь, — сказал Пётр. — Я никуда не уйду. — Ты... ты не боишься? Не гнушаешься? Я же... я мужчина. I love a man. Тебя. Это же грех для тебя. Пётр посмотрел на него долгим взглядом. — Я не знаю, — честно ответил он. — Я не знаю, что это. Я никогда... я не думал об этом. Но я знаю одно. Он убрал руку со щеки Ильи, снял с шеи свой крестик. Тот самый, который Илья распутывал тогда в раздевалке. — Бог есть любовь, — сказал Пётр. — Так написано. Я не знаю, как это работает. Но я знаю, что когда я смотрю на тебя... я не чувствую греха. Я чувствую... боль. Твою боль. И хочу, чтобы она прошла. Илья смотрел на крестик в его руке, на его лицо, на его глаза. — Ты... ты сумасшедший, — прошептал он. — Мне говорили. Илья вдруг рванулся вперёд и снова обхватил его. Но теперь не ноги, а всего. Прижался, уткнулся лицом в плечо, зарылся в длинные волосы и зарыдал в голос. — Прости, — выл он. — Прости меня за всё. За всё, что я сделал. За то, что я такой. За то, что не могу иначе. Пётр обнял его в ответ. Медленно, неуверенно. Положил руки на спину, прижал к себе, погладил по голове. — Тише, — шептал он. — Тише, Илья. Я здесь. — Ты не понимаешь, — всхлипывал Илья. — You don't understand how much it hurts me. — Ты прав, я не понимаю, — тихо ответил Пётр. — Но я вижу. Они сидели на коленях посреди пустого катка, обнявшись, и лёд под ними таял от тепла их тел. Свет прожекторов заливал их холодным белым сиянием, и в этом сиянии они были одни. Илья плакал. Долго, навзрыд, всем телом. А Пётр держал его и молчал. Потому что не было слов, которые могли бы помочь. Было только присутствие. Когда Илья наконец затих, Пётр осторожно отстранился. Заглянул в его лицо. Глаза Ильи были закрыты, дыхание выровнялось. — Илья, — позвал он. Илья открыл глаза. В них больше не было той выжженной пустоты. Была усталость. И что-то похожее на робкую надежду. — Что теперь будет? — спросил он хрипло. — Не знаю, — сказал он. Он помог Илье подняться. Тот стоял нетвёрдо, шатался, и Пётр придерживал его за локоть. — Пойдём, — сказал он. — Нужно согреться. И поговорить. Илья кивнул. И вдруг, когда они уже направились к борту, остановился. — Петя, — сказал он. Пётр обернулся. — Спасибо, — тихо сказал Илья. — За то, что не ушёл. Пётр ничего не ответил. Просто сжал его локоть и повёл к выходу. Они вышли со льда, и за ними закрылась тяжёлая дверь. Тишина вернулась в арену. Только лёд хранил следы их коленей и отпечатки слёз.