Da Vinci

      Видеть чужие, но уже почему-то очень знакомые, черные сожженые пакли около своего кабинета непривычно. Дима даже чуть вздрагивает от неожиданности, только потом спускаясь взглядом ниже по фигуре. Дмитриев стоит спиной к нему, но даже так Ицкову весьма четко узнается его силуэт. Следователь уверен, что не спутал бы Майса даже с кем-то из его дружков с таким же блэк стилечком. Сережа выбивается из всей массы людей в сознании Димы чем-то… чем-то.       На заставке айфона только половина третьего, поэтому Дима усмехается неожиданной для данного персонажа пунктуальности, о чем спустя пару секунд раздумий и несколько шагов вперед решает сообщить и объекту его мыслей: — Ты рано, — почти в самую макушку, отчего Дмитриев вздрагивает и резко поворачивается на источник звука, оказываясь лицом впритык к Ицкову. Сегодня без каблучков, а потому все же на пару сантиметров ниже следователя, и смотрит самую малость снизу вверх, что не может не радовать Диму. В какую бы игру они ни играли, на всякий случай он запишет себе один доп балл в результатах. — Просил же не опаздывать, — отвечает Сережа спустя пару секунд прогрузки, глядя в чужие зеленые глаза с нулевой с каким-то вызовом.       Допрос будет не из легких. — Дашь дверь открыть? — спрашивает Дима спустя еще минуту совместного затупа.       Дмитриев показательно покорно отступает, но всего на пару шагов, все еще находясь критически близко к следователю. И когда со второй попытки несчастный, с десяток раз переломанный замок поддается, и дверь в кабинет распахивается, Дима выдыхает от облегчения даже чересчур громко. — А че, помощницы твоей нет седня? — учтиво интересуется Сережа, пока они оба стягивают куртки. — Нет… — и Дима только в этот момент осознает, что это, вообще-то, подстава.       Ему не удалось до этого срастить в своей голове факт допроса Дмитриева именно сегодня с тем, что Женя вчера вечером отпросилась у него с работы на пару дней, чтобы съездить домой и проведать бабулю. Вряд ли она выбрала именно это время умышленно, но Ицков вздыхает снова, прикрывая глаза в жесте успокоения, потому что находиться здесь втроем было бы по ощущениям гораздо проще, чем наедине с Сережей.       Интересно, что тот подумал про его историю в тг, когда увидел ее. А он ведь увидел… — Ты меня на допрос вызвал из вредности или реально че-то узнать собираешься? Хотя, бля, так и так из вредности, — решает поразмышлять вслух Сережа, видимо, недовольный тем, что не довел Ицкова до нервного тика в первые же пять минут их нахождения в одном помещении. — Причем тут вредность? — недовольно цокает он. — Как вообще связаны допрос и вредность? — Ой, ну не душни, куколка, — расслабленно отвечает Майс, отвлекаясь на какое-то сообщение в телефоне.       Интрижки ему написывают что ли, блять. — Да ты! — взрывается было Дима, но осекается, решая, что это не лучший вариант с точки зрения стратегического продумывания.       Вот щас они посрутся, не дай бог (точно да) Дима натворит какой-нибудь хуйни по типу той, что была в последний раз, и это все, во-первых, затянет время их вынужденного взаимодействия, а во-вторых, оставит за собой этот бесячий отпечаток неутихающих мыслей, от которых Ицков, если честно, и так уже утомился. Надо быстро, безэмоционально и продуктивно отработать и забыть эту встречу, желательно, навсегда. — Тебе надо еще раз рассказывать все твои права и обязанности как свидетеля? — скорее риторически уточняет Дима, потому что ответ знает. А даже если Майс и скажет не то, что следователь предполагает, ему все равно будет насрать на его мнение. Закон, к счастью, не обязывает по сто раз повторять бесячим участникам процесса одно и то же. — Очень надо, — выдает этот идиот с переигранным желанием, — послушать, как сексуально ты зачитываешь наизусть свои статьи — м-м-м, бальзам на душу. — Вот и славно, — саркастично отвечает Дима, подтягивая ближе к себе клавиатуру, — тогда не буду повторять.       И с трудом, на самой тоненькой грани, сдерживает ползущую на лицо довольную улыбку, потому что периферийным зрением видит, как Майс довольно усмехается с такого дерзкого тона. Господи, Дима что, правда кокетничает с ним прямо сейчас? Ну и ужас, надо продолжить. — Расскажи… — Ицков задумывается, как стоит ставить вопросы и вести диалог в целом, и решает в итоге не усложнять себе жизнь еще больше переходом обратно на «вы» и выверением порядка слов. Переформулирует в протоколе по-нормальному, Майс все равно даже не глядя подпишет все. — Расскажи, что ты знаешь о пропаже Нтахомпогазе. — Че ряльна? — не то восхищенно, не то разочарованно выдает Сережа. — Прям с самого начала? — Дима безынициативно кивает. — Ты ж и так знаешь все, что я знаю, бля. — Я знаю, а в материалах дела и половины этой информации нет, — начинает Дима спокойно, но чувствует, как с каждой секундой этого насмешливо-недовольного взгляда Майса на него разгорается все сильнее. — Сам виноват, что наебал меня с самого начала. Давай, все как в первый раз, и не забудь упомянуть факт своих отношений с потерпевшей, будь добр, — заканчивает уже чуть ли не откровенным наездом, даже слегка удивляясь, каким образом успел переключиться на этот стервозный настрой так быстро.       Сережа сжимает губы, метаясь взглядом уже по всему образу следователя, а не только по лицу, и выдыхает, видимо, смиряясь со своей участью. Хотя что уж ему, главный страдалец здесь явно не Майс. — Режина Нтахомпогазе, моя подруга, — акцентирует он, — и бывшая девушка, — с нажимом, — а еще девушка, с которой я после отношений трахаюсь по старой дружбе, точнее уже не трахаюсь, но обязательно впишите в протокол, что трахался!       Это будет очень тяжелый допрос. Самый тяжелый на практике Димы. Они как будто не в следственном отделе, и не обсуждают пропажу человека, а на каком-то всратом ютуб-шоу типа «три часа в комнате, кто кому первый набьет лицо», и Дима грешным делом думает, что первым будет он. Нет, понятно, что он не белый и пушистый, и ведет себя явно не так, как полагается в подобной ситуации. Но у него-то есть причина! Дмитриев его бесит максимально! И выходками своими, и самоуверенностью этой зашкаливающей, будто Дима — его подопытная крыска, каждый ход которой для исследователя уже просчитан, хотя мышь тут, вообще-то, не Ицков. И тем, что Диму это все почему-то задевает, и тем что Сережа, блять, красивый. И вообще все-е-е-ем бесит! Но почему Сережа позволяет себе тоже общаться с ним в этом истерично-стервозном тоне? Дима — ангелок, который ни слова плохого ему не сказал! Ну почти. — Так вот, — продолжает тем временем Дмитриев, — Режина пропала…       Длится эта пытка еще ровно два часа и одну минуту, — Дима четко сверялся со временем в нижнем углу экрана компьютера, успокаивая себя тем, что конец уже очень близко. И в целом, прошло даже неплохо. Буквально пару раз Дмитриев придвигался на стуле ближе, чтобы прошипеть какую-нибудь хуйню ему прямо в лицо (на моменте про его трижды пиздатый Viperr и на уверениях о том, что в предполагаемый день пропажи он был на какой-то бесконечно крутой тусовке), и лишь один раз Дима сам вставал с кресла, почти готовый подойти и оттаскать свидетеля за его красивые сожженые патлы (когда Ицков спросил, как прошла их последняя встреча с потерпевшей, а этот идиот начал показушно стонать, приговаривая, что больше ничего не помнит). Сережа уже подписывает протокол, как и ожидалось, не читая его, хотя Дима все-таки сообщил, что формулировки изменены в сторону более строгих и цензурных, и он может не соглашаться с ними, если они искажают смысл его слов. Ицков наблюдает за тем, как свидетель вырисовывает аккуратные буквы своего ФИО, натянутый буквально как струна от гитары, как-то иррационально не позволяя себе даже вздохнуть поглубже, оттягивая этот момент на ту секунду, когда Дмитриев наконец захлопнет дверь кабинета с другой стороны, но тот, разумеется, выдает совсем не то, что от него ожидалось: — Погнали в рест завалимся, похаваем, — с абсолютно детской непосредственностью говорит он, когда отдает бумаги обратно Диме. — Че? — ничего другого на ум не приходит, как и полного осознания, чего от него хотят. Сережа словно даже умиляется жалостливо-втыкающему взгляду следователя на него, и милует, поясняя сказанное. — Ну, сколько мы сидели тут? Я пиздец жрать хочу, ты не? — жаль только, что понятнее от этого объяснения не становится. — Может, и хочу, но напомни, почему мы должны есть в компании друг друга? — вопросом на вопрос, кстати, невежливо, но и отвечать нормально Дима пока не готов. — Ну ты ж не всерьез ненавидишь меня? Конечно, ты стерва и все такое, но я не брезгую похавать с тобой в компании, — рассказывает он, пока эмоции на лице Ицкова смешиваются в какую-то кашу: он то шире распахивает глаза, неудовлетворительно ухмыляясь, то выгибает брови и дует губы в жесте абсолютного непонимания, что нашло на его… знакомого. — Ну… надеюсь, ты тоже? — заканчивает как-то сбито, видимо, реально засомневавшись в степени негативности чувств, испытываемых следователем к нему. — Тоже… — отвечает скорее из чувства тактичности к чужому всплеску адекватности и из эмпатии, конечно. Нельзя сказать: «глупый Майсик, я хочу откусить тебе голову, как же ты не понимаешь», когда тебе только что признались в том, что относятся к твоей персоне в целом положительно. — Ладно, поехали, — да и не так уж его раздражает Сережа. Когда не ведет себя как самодовольный индюк — очень классный парень, Дима бы замутил. Нет, последнее все-таки лишнее.       Благодаря неожиданному, но полезному, на самом деле, понижению градуса напряженности обстановки, они ухитряются вполне мило беседовать и пока натягивают куртки, и когда покидают следственный отдел. Поломавшись скорее для приличия, Дима даже соглашается поехать на Майсовской тачке, на удивление стойко игнорируя: — Принцесса на пассажирском, — с усмешкой и самодовольным взглядом, наскоро пробежавшимся по Диминому силуэту.       Благо подключение айфона к машине — преинтересное занятие, дающее право не отвечать на тупые выходки хозяина авто.       Не сдерживается Дима только когда оказывается в итоге в одном из залов Турандота, но тут было реально без шансов, ну правда. Привезти на ужин своего… следака? знакомого? в эти интерьеры эпохи абсолютизма: с фойе в виде дворика стиля итальянского возрождения, мраморным Нептуном, венецианскими фонарями, позолоченной лепниной и куполом в виде небосвода с белыми облаками. Не подъебать за выбор среди множества вариантов в пределах Москвы именно этого ресторана невозможно: — Еще более выебистого места ты не нашел, как я понимаю, — довольно усмехается Дима в ту же секунду, как официант усаживает их за столик и отходит, давая время на изучение меню. — Мне нравится еда здесь, — непробиваемо отвечает Сережа, видимо, тоже выбрав тактику игнорирования нелицеприятных фраз в свой адрес. — Ты не фанат паназии? — с наигранным удивлением уточняет он, совершенно невинно хлопая голубыми глазками.       Дима улыбается, переводя взгляд на картонки с меню. — Как вышло, что ты из Брянска оказался в Москве? — спрашивает Майс, когда им приносят заказанное вино.       Ицков думает всего несколько секунд, придя к выводу, что непринужденный диалог этим вечером будет ощущаться все-таки легче, чем натянутое молчание и залипание в экраны телефонов. Тем более, что его эпловское чудо практически разряжено. — С детства хотелось чего-то большего, чем Брянск. Хотя я, конечно, люблю его, но здесь и зарплаты выше, типа, маме с сестрой помогать могу даже на своей должности следачка маленького. Да и пользы от меня тут будто бы больше, чем на родине, — честно рассказывает он, и только потом делает первый глоток. Приятное. — А чем ты занимался до Viperr? — Ну ваще я маркетолог, — неожиданно заявляет тот, и Дима, честно, приятно удивлен наличию образования у его собеседника. Нет, он не придает подобным вещам столь огромного значения, как более старшее поколение, например. Но как факт из биографии — весьма интересно. — Меня родители гоняли туда-сюда, из Владика в Питер отучиться, потом обратно, потом в Европу, все пытались, походу, найти какое-то идеальное место жительства для меня. Ну я попутно как-то в фешн-теме начал закрепляться, сначала как модель, хотя там пиздец, конечно, — Майс искренне смеется, слегка смущенно переводя взгляд с Диминого лица ниже, куда-то на свисающие с шеи подвески, и Диме кажется, что такой — улыбающийся и не чересчур зазнающийся Сережа, действительно, эталонно красив. Не удивительно, что его брали на съемки и в качестве модели. — Могу показать, типа, первые годы, там кадры — обоссышься со смеху. — Давай, — отвечает Дима совсем не из вежливости или попытки поддержать договор — ему правда интересно.       Никто не спорил, что Турандот — хорошее место, но Диме даже больше не хочется подкалывать Сережу за выбор столь наигранно-идеального и расфоршенного ресторана. Заказанный Ицковым цыпленок оказывается самых молодых и вкусных кровей, а после того, как Майс предлагает ему попробовать принесенного ему сибаса, Дима и вовсе готов облизывать и свою вилку, и чужую тарелку, и самого Сережу, чтобы не упустить ни единой ноты вкуса. Вино тоже неплохое, но с ним как всегда — чем больше пьешь, тем слаще и приятнее. А выпил он, кажется, снова не мало… И с каждым следующим бокалом как будто все меньше тянет Майса слушать, хотя и рассказывает тот очень интересно и о Париже, и о Неваде. Но гораздо увлекательнее оказывается наблюдать за тем, как его тонкие татуированные пальцы аккуратно обхватывают ножку бокала, как подносят его ко рту, как пухлые, неравномерно зарумянившиеся, ведь вино красное, губы обхватывают бокал, и как элегантно жидкость течет в чужой организм. Очень классно смотреть на чужую ослепительную улыбку, когда Майс стесняется что-то рассказывать, или когда Дима выдает неплохую шутку, и заражаться этим настроением тоже, хихикая в невинно поднесенную к лицу ладонь. Хотя самое крутое, конечно, замечать точно такой же пристальный взгляд на своей персоне и слышать в свой адрес: — Не скрывай улыбку, она пиздец те идет.       Что-то с треском ломается в них обоих, кажется, когда Дима решается потянуться за телефоном ровно в тот момент, пока Сережа ловкими пальчиками желает вынуть салфетку из подставки, и их пальцы неожиданно сталкиваются друг с другом. Как в глупых романтических фильмах они останавливаются в этом странном положении гораздо дольше, чем стоило бы, но Дима первым одергивает руку, по-тупому не прихватывая при этом со стола айфон. А потом еще более палевно резко роняет ладонь на колено, глядя при этом то на нее, то на Майса, до сих пор застывшего у своей несчастной салфетки, ошалелым взглядом. — Больно? — спрашивает Сережа, и, тоже сообразив, что сидит, как идиот, уводит руку на свой край стола. И тоже, кстати, так и не взяв салфетку, что Диму немного смешит и расслабляет. — Чего?.. — У тебя вид, будто тя током ебнуло, — поясняет Майс, и они снова абсолютно волшебным образом оказываются в ситуации, в которой у Димы начинают неиронично чесаться кулаки.       Эту реплику он решает пропустить мимо своих ушей и не давать на нее никакого ответа, но остатки вина в своем бокале выпивает залпом. Что, наверное, не очень хорошо, ведь Дмитриев замечает и намекает офику подлить еще, но пока что это — меньшая из бед. — Я бы ряльна с тобой на свиданку пошел, кстати, — Сережа, видимо, трактует их заминку не как что-то, что нужно выудить тонкой ниточкой из памяти и закопать на веки вечные в земле, а как призыв к действию. — Не новость, — осаждает Дима. И делает очередной спасительный глоток сразу же, как услужливый официант, чьего имени он за весь вечер так и не удосужился прочитать на бейдже, наливает ему добавку.       Ему кажется, что он предательски трезвеет с каждой секундой этого разговора, хотя это обманка, и скорее всего, когда Дима выйдет отсюда — будет в очень нехорошем состоянии. Как и завтрашним утром, кстати. Но и подумает он об этом тоже позже. — И? — продолжает давить Дмитриев, вынуждая давать не сухие ответы, благоприятные для Ицкова, а более развернутые и эмоциональные, желаемые самим Майсом. — И это все еще неуместно, — сдается Дима, не выдерживая такого точечного насилия над своей тонкой в данный момент душевной организацией. — Я следователь, ты свидетель. У тебя ваще подруга пропала, почему меня это заботит больше, чем тебя? — Потому что я уверен, что ты расследуешь это рано или поздно, и все разрешится. Потому что я доверяю тебе, — решает он добавить, хотя Дима, вообще-то, всеми оттенками зеленого в своем взгляде пытается донести, что тому стоит прекращать лезть в эту степь. Конечно же, его игнорируют. — А ты мне — нет, я же правильно понимаю? — Вполне, — отрезает Ицков недовольно, снова делая живительный глоток.       Разумеется, почти сразу у него появляются неотложные дела в виде, кажется, необходимости позвонить маме, причем обязательно по фейс-тайму и обязательно дома. Вопрос с оплатой его части счета решается Сережей в пользу того, что раз пригласил он, то и угощает тоже он, и спорить с этим заявлением Дима точно не собирается. На сегодня достаточно пререканий, пусть Дмитриев делает, что его душе угодно.       Он оборачивается на Майса лишь один раз, около дверей, ведущих из этого помпезного зала в фойе, но Сережа не смотрит на него в ответ, потягивая вино в бокале и задумчиво впиваясь взглядом куда-то в лепнину на стене.       Поездка в такси под Weekend’а проходит с некоторым странным, но даже приятным вайбом. Вечерняя Москва, мелодичный голосок Эйбела, поющий о какой-то грязи, смешанной с романтикой, и все мысли в голове Димы, забитые одним единственным человеком. Он оказывается дома, словно зачарованный этой атмосферой ужина в Турандоте, разговоров с Сережей, переглядок и пересмешек с ним же, видами из окон комфорта на сияющие красотой и богатством здания столицы, и собственной, окутанной приятным вечерним нуаром, квартиры.       Дима лишь самую малость пугается и бесится, но так, почти по-доброму, когда видит пропущенный от Майса, и заходит в телеграмм, где ожидаемо висит парочка непрочитанных от породнившегося за эти долгие дни аккаунта. 999999999 ты очки забыл я могу привезти

kai angel

приезжай

      И они оба знают, что это означает.       Сережа стучится в его дверь всего минут через тридцать, и, слава богу, Дима был достаточно пьян, чтобы сразу после отправки адреса, не размениваясь на попытки прибраться, побежать в душ. В конце концов, его неожиданного, но желанного гостя интересуют явно не разбросанные во время утренних сборов шмотки, а их хозяин — и с подготовкой себя Дима вполне успел справиться.       Какая же глупость неловкая: он открывает дверь, пропускает Сережу в квартиру, закрывает ее на замок снова и поворачивается к нему, и они оба молчат, по ощущениям, час, хотя на деле, наверное, не больше минуты, сверля друг друга взглядом в ожидании чего-то. — Очки?.. — решается спросить Дима, раз уж его самоуверенный знакомый почему-то не желает делать первый шаг.       Майс молча стаскивает базовые Saint Laurent со своей головы и аккуратно надевает их на макушку Диме, а после, обхватывая ладонями едва заметные щеки, целует. Дима отвечает, с первой же секунды с желанием тонет в чужих, таких же как и его собственные, пропитанных вином, губах, льнет ближе, и довольно мычит в поцелуй, когда руки Сережи спускаются с лица и принимаются блуждать по телу. Майс наскоро пытается стащить с себя ботинки, не отрываясь ни от поцелуя, ни от наглого сжимания Диминых бедер, а после разворачивает их обоих и толкает Диму вглубь квартиры, намекая увести их в спальню. Кай охотно поддается, благо живет здесь не первый год и интерьер, в целом, выучил, поэтому доводит их до собственной постели буквально вслепую, тоже не желая отпускать чужое тело ни на секунду. Поцелуй сладкий, с небольшой, пьянящей еще сильнее, остаточной горечью вина. Наглые ладони Майса, пробравшиеся под домашнюю футболку и мнущие его бока, еще слаще, а нарастающий стояк, уже сейчас элегантно упирающийся Диме в бедро — до легкого покалывания на языке приторно приятный.       Разрывает нескончаемый поцелуй Дима только для того, чтобы рухнуть спиной на кровать, и с этого положения осмотреть Майса, хотя вернее, наверное, попытаться пристальным взглядом прожечь в том дыру, а потом выдать совершенно тупое, но до боли в ребрах просящееся: — Я тебе тоже — да, — на грани с шепотом, потому что от осознания, что будет происходить дальше, дыхание неиронично сбивается. — Что?.. — Сережа чуть хмурится, видимо, вообще не ожидавший, что Дима будет что-то говорить. — Доверяю.       Сережа смотрит на Диму нечитаемым взглядом буквально несколько секунд, после сразу же тоже опускаясь к нему на кровать. Нависает над тянущимся интуитивно ближе Каем, упираясь локтями в мягкую ткань одеяла, льнет к шее, терзая нежную кожу даже более, чем того требовала бы ситуация или ожидания Кая. Наверняка останутся следы, потому что в некоторых моментах Майс точно перебарщивает с силой укусов, но упоминать об этом сейчас не хочется совершенно. Дима лишь невесомо поглаживает чужую до одури приятную макушку, пока Сережа метается, словно не понимая, какой именно отрезок чужой кожи ему нравится больше: цепочка поцелуев на шее, укус на ключице, снова влажные касания где-то около ушка. Когда Майс сначала почти невесомо лижет сосок, а после всасывает его, довольно мыча, Диме кажется, что он испытывает нечто вроде экстаза.       Димина футболка, а после и спортивки, и боксеры летят в неизвестном направлении, нагло стянутые Дмитриевым. Касания горяченные, почти обжигающие, а чужие губы приятные настолько, что Диме почти плохеет. В хорошем смысле, разумеется.       Кай, благодаря расслабляющей разум дозе алкоголя в крови, не скован в движениях тоже. Он сжимает слегка шероховатые, пострадавшие от частых окрашиваний волосы Сережи, ласково проводит ноготками по спине, сжимает стройные бока, кокетливо подцепляет края кожанки Майса, намекая, что и ее следует снять. А после кожанки проделывает тот же элегантный жест с лонгсливом. Когда хитрые пальчики Димы пытаются аккуратно пробраться к краю скинни джинс, Сережа, отрываясь от бесконечных поцелуев на его груди, шепчет куда-то в ухо резко отрезвляющее: — Смазка есть у тя, кис?       На Диму словно обрушивается нечто вроде ведра ледяной воды, отчего он слабо вздрагивает в чужих руках, но отвечает: — Да, щас, — элегантно выбираясь из оков, созданных Сережиными касаниями. — И фу, блять! Не называй меня так. — Прости, — к счастью, учуяв чужое искреннее, а не показное недовольство, серьезно спрашивает Дмитриев, чуть хмуря брови. — Как тебя лучше называть? — уточняет он, пока не слишком соблазнительно пытается стянуть с себя джинсы.       В Димином все еще сохраняющемся состоянии удивительного блаженства и зачарованности этим вечером даже такие странные движения ему кажутся весьма сексуальными. Тем более, что они позволяют Сереже все больше оголить чужие стройные, но крепкие бедра, а Диме скользнуть взглядом на белые боксеры с почти незаметным влажным пятнышком на них как раз в месте очерчивающейся тканью головки члена. — Как хочешь называй, — отвечает Дима, все-таки отворачиваясь, чтобы уткнуться носом в выдвижную полку в столе. Секс в его доме в последние годы не в почете, поэтому хранить все принадлежности ближе к кровати не имеет особого смысла. — Только не кисой ебаной, — выплевывает он, дефилируя обратно к постели с добытыми бутыльком лубриканта и парочкой серебристых квадратиков презервативов. — Хорошо… Малышка? — пробует Сережа.       Преинтересный выбор именно феминитивной формы этого слова, конечно. — Пойдет, — говорит Дима, упираясь коленями между разведенных ног Майса.       Тот приподнимается на локтях и тянет Кая на себя, снова утягивая в поцелуй. Не то, чтобы у Димы отсутствовал сексуальный опыт вообще, но навряд ли он сможет вытащить из памяти хоть один подобный раз, когда чувствовал себя абсолютно разнеженно. Принимая все ласки, тяжело дыша от все новых укусов, от которых, теперь уже точно, останутся следы, подаваясь интуитивно грудью вперед, когда Сережа играется с его сосками, аккуратно сжимая те в пальцах, Дима думает, что Майса подменили где-то на пути к его квартире. — Кто бы мог ожида-а-ать! — пытается он сказать, но чужой указательный, слегка прохладный из-за смазки, массирующий вход, вносит свои коррективы, поэтому конец фразы растягивается громким стоном. Скорее от неожиданности, чем от удовольствия, конечно. Но бедрами Дима, конечно же, подается вперед тоже, интуитивно желая получить больше близости. — М? — уточняет Сережа сладким мычанием куда-то в Димину ключицу, ни на секунду не отрываясь от нее. — Кто бы мог ожидать, — повторяет Кай, — что ты окажешься таким нежным в постели. — М-м-м, — стонет Майс то ли от того, что Дима снова лениво укладывает ладонь на его волосы и притягивает к себе для поцелуя, то ли от довольства услышанными словами. — Кто бы мог ожидать, — вторит он в Димины губы, постепенно вводя внутрь первый палец, и сцеловывает слабый стон, — что ты окажешься таким сладким и отзывчивым в постели, малышка, — и начинает медленные движения, постепенно растягивая.       К первому пальцу весьма скоро добавляется второй, а после и третий, а поцелуи и взаимные касания-касания-касания не прекращаются ни на секунду под приторно-дурманящий аккомпанемент из тяжелого дыхания и периодических несдержанных стонов. Негласным решением Дима переворачивается, опираясь на локти и колени, и слегка прогибается, открывая Сереже вид на спину, сразу же покрывающуюся мурашками от поцелуев, и задницу, к которой примагничиваются чужие ладони. Кай, в общем-то, на это и надеялся.       Растягивает уже членом Сережа словно намеренно медленно, заставляя ощутить в полной мере увитый венками член. Но, видимо, сдавшись, двигаться начинает почти сразу быстро, выбивая из Кая все новые оттенки полустонов- полувыдохов. — Я все-таки затащил тя в постель, кстати, — довольно мурлычет он в чужую спину, намеренно двигаясь при этом еще резче и приятнее. — Кто кого затащил, — отвечает Дима, оторвав голову от локтей, — постель моя, кстати, — добавляет он с усмешкой и очередным стоном. Майс нашел угол, позволяющий ему попадать четко по простате, что затрудняет возможность разговора без неожиданно вырывающихся «ах» на каждом слове. — Мой член внутри тебя, а весь ты — в распоряжении моих ладоней и губ, кстати, — продолжает Сережа. — Не время выебываться, малышка.       И ускоряется, желая, очевидно, показать Каю в полную силу свои таланты по доведению до оргазма. Что, к слову, неплохо получается, потому что Дима и вправду уже близко, но доводит Майс в итоге себя самого, потому что очень скоро ладони с бедер перемешаются на талию, сжимая ее чуть ли не до хруста ребер, и весь Сережа прижимается еще ближе, слабо содрогаясь и кончая. — Мда-а-а, — мстительно тянет Кай, улыбаясь при этом разнеженному Майсу, приятно навалившемуся на него всем телом, — я надеялся, будет подольше. — Сюда иди, блять, — шипит тот недовольно, выходя из Димы и переворачивая их, — сучка, — в очередной поцелуй.       Больше мстить у Кая не получается из-за новой порции касаний чужих горячих ладоней, ощущающихся уже словно везде, и эталонно правильно двигающейся по члену руки, доводящей и его до разрядки спустя считанные минуты.       После душа и криво приготовленного Каем, но с наслаждением съеденного Майсом бутера, Сережа отрубается практически сразу, мило сопя куда-то в Димино плечо. — Пиздец, — шепчет Дима сам себе, впиваясь взглядом в потолок. — Бля, это просто пиздец.