Kill me, hell me

После той ночи правила игры изменились. Теперь всё было позволено. Нет, не так: теперь всё было частью «эксперимента». И Хенджин приступил к его проведению с холодной методичностью ученого, а не с горячностью обидчика. Он больше не скрывал свои ночные отлучки. Он мог подняться из-за ужина, взять ключи и просто сказать: «Я ухожу. Не жди». И уйти. Без объяснений. Без «работы». Просто уйти. И Феликс сидел и ждал. Молча. Как договорились. Иногда Хенджин возвращался не один. Один раз он привёл с собой того самого мужчину с барбекю — коллегу Минхо. Парень был пьян и весел. Хенджин улыбался своей светской улыбкой, наливал гостю виски в гостиной, их смех доносился сквозь дверь. Феликс сидел в своей комнате, сжав кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пока не проступила кровь. Он не выходил. Он наблюдал. Как и было условлено. Утром, после ухода гостя, Хенджин застал его на кухне. Феликс не спал. Он просто сидел. — Понравилось шоу? — спросил Хенджин, открывая холодильник. В его голосе не было ни злорадства, ни угрызений. Была плоская констатация. — Это был тест? — тихо спросил Феликс, не глядя на него. — Нет. Это была реальность. Я такой. Иногда мне нужны другие люди. Не для того, чтобы задеть тебя. Просто потому что я могу. И ты это принимаешь. Феликс кивнул. Он понимал. Он должен был понимать. В этом и был весь ужас. Но Хенджин не ограничивался чужими людьми. Он начал использовать их общее пространство как полигон. Он мог взять любимую чашку Феликса, ту самую, старую, с трещинкой, из которой только он пил, и спокойно поставить её в посудомойку, зная, что тонкое стекло не переживёт высоких температур. Феликс находил её разбитой. Хенджин, встретив его взгляд, пожимал плечами: «Неудачно стояла. Купим новую». И покупал. Совершенно другую, дорогую, бездушную. Он начал критиковать. Не кричать. Критиковать. Его замечания были острыми, как скальпель, и такими же точными. — Ты слишком много молчишь. Это не загадочно, это утомительно. — Эта твоя привычка всё расставлять по линеечке… она от страха, Феликс. Страха, что мир развалится, если ты на секунду расслабишься. — Ты думаешь, что твоё терпение — сила? Это слабость. Удобная для других слабость. Каждое слово било не в бровь, а в глаз. Потому что было правдой. Или той её частью, которую Феликс в себе ненавидел. И от этого было в тысячу раз больнее, чем от откровенного хамства. Феликс угасал. Он не отвечал. Он принимал. Но его тишина стала другой — не мирной, а гнетущей, как перед грозой. Он похудел. Перестал замечать, когда восходит солнце. Его собственный проект, реставрация книги XVIII века, заброшен. Мир бумаги и аккуратных линий, который был его крепостью, теперь казался насмешкой — таким же хрупким и бессмысленным, как он сам. И вот тогда Хенджин совершил следующий, предсказуемый ход. После очередной ночи, проведённой не дома, он вернулся не к полудню, а глубокой ночью. Он вошёл в спальню Феликса без стука. Феликс не спал. Он лежал и смотрел в потолок. — Вставай, — сказал Хенджин. Его голос был глухим, не от вина, а от чего-то другого, более опасного. — Что? — Я сказал, вставай. Наш «сеанс». Ты хотел видеть настоящего? Вот он. Феликс поднялся. Он был в пижаме, бледный, беззащитный. Хенджин подошёл вплотную. От него пахло чужим табаком, дорогим виски и холодным потом. Он взял Феликса за подбородок, грубо, но не причиняя боли, и заставил посмотреть на себя. — Посмотри на меня. Видишь? Я — ублюдок. Я использую тебя, потому что мне скучно. Я причиняю тебе боль, потому что это единственный способ чувствовать что-то самому. Я лгу, изменяю, манипулирую. И ты всё ещё здесь. Почему? Глаза Феликса наполнились слезами. От стыда. От унижения. От невозможности ответить. — Я не знаю, — прошептал он. — Потому что ты такой же, как я, — тихо, почти ласково произнёс Хенджин. Его пальцы разжались, скользнули по щеке Феликса. — Ты тоже хочешь боли. Просто боишься в этом признаться. Ты прячешься за свою доброту, за своё терпение, как за ширму. Но внутри… ты жаждешь, чтобы кто-то разбил эту ширму вдребезги. Чтобы кто-то показал тебе дно. Я этот кто-то. И ты благодарен мне за это. Не так ли? Это было чудовищно. И самое ужасное — в этом была доля правды. Феликс чувствовал, как внутри что-то рвётся, ломается, и на месте сломанного рождается что-то новое. Тёмное. Признающее свою правоту. Он не ответил. Он просто заплакал. Беззвучно, по-детски, содрогаясь всем телом. Хенджин наблюдал за этим несколько секунд, его лицо было каменным. Потом он резко отвернулся. — Хватит на сегодня. Спи. И ушёл, оставив Феликса одного в темноте, трясущегося от рыданий и от этого нового, леденящего знания о самом себе. Это было не просто причинение боли. Это была диагностика. Хенджин не просто бил. Он вскрывал, показывал Феликсу его самые гнилые, самые постыдные внутренности и говорил: «Смотри. Это ты. И я — единственный, кто имеет смелость тебе это показать». Это была извращённая форма близости. Самая страшная из всех возможных. И от неемужалось не сбежать, потому что это была правда. Горькая, ядовитая, но правда. На следующее утро Феликс вышел из комнаты. Его глаза были опухшими, но сухими. Хенджин, как всегда, готовил кофе. Он молча протянул ему чашку. Их взгляды встретились. — Ну что? — спросил Хенджин. — Ты всё ещё в игре? Феликс взял чашку. Его рука не дрогнула. — Да, — сказал он. И его голос прозвучал твёрже, чем когда-либо. — Я всё ещё в игре. Это была не покорность. Это было признание. Признание правил, признание противника, признание той чёрной пустоты внутри себя, которую Хенджин так мастерски обнажил. Хенджин чуть склонил голову. В его глазах на миг вспыхнуло что-то похожее на уважение. Или на предвкушение. Теперь, когда Феликс перестал бороться и принял правила, игра входила в новую, ещё более опасную фазу. Ту, где боль станет не наказанием, а языком. Единственным языком, на котором они могли говорить.