Энигма

«В декабре умирают чаще. Может, потому что холодно. Может, потому что темно. А может, потому что смерть тоже любит праздники»

Чонгук выжал газ до упора, и машина понеслась по заснеженным улицам, взметая снежную пыль из-под колёс. Дворники едва успевали счищать липкие хлопья, которые валили с неба, будто кто-то нарочно старался замести все следы, спрятать город под белым саваном. За окном мелькали серые многоэтажки, редкие прохожие, кутающиеся в шарфы, занесённые снегом машины у обочин. Город жил своей обычной жизнью, не зная, что где-то в этот самый момент решалась чья-то судьба. Тэхен вцепился в сиденье, но молчал. Чувствовал, что сейчас Чонгуку не до разговоров. Видел, как побелели костяшки его пальцев на руле, как напряжены плечи, как сжата челюсть до хруста. В салоне висела тяжёлая тишина, которую нарушал только вой мотора и шорох шин по снегу. Тэхен боялся дышать лишний раз. — Ким Ёнэ, — заговорил Чонгук вдруг. Голос его был хриплым, но ровным — ни намёка на эмоции, только сухая констатация фактов. — Семьдесят два года. Живёт одна в старом районе, в двух остановках от моей матери. Тэхен слушал, не перебивая. Знал, что Чонгуку нужно говорить. Что слова помогают ему держаться. — Когда я только перевёлся в столицу, работал сутками. Иногда по трое не вылезал из управления. Забывал есть, забывал спать, забывал, что я вообще человек. — Чонгук сжал руль, но голос оставался ровным. — Она жила в соседнем подъезде. Увидела меня однажды утром, когда я выходил после ночной смены. Затащила к себе, накормила супом. Сказала: «Такой молодой, а уже как смерть ходишь. Нельзя так, сынок». Тэхен молчал, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Потом это стало традицией. Когда я работал по ночам, она оставляла для меня угощение в кастрюльке у двери. Записки писала: «Чонгук-и, поешь, пожалуйста. Ты слишком худой». Я иногда забирал, иногда нет. Но она всё равно оставляла. Каждый раз. Два года. Чонгук замолчал. На секунду - только на секунду - его челюсть дрогнула. Но он справился, сжал зубы и продолжил: — И теперь он придёт к ней. Придёт и сделает с ней то же, что с остальными. Потому что она когда-то сварила мне суп. — Мы успеем, — сказал Тэхен. Голос его звучал твёрже, чем он себя чувствовал. — Мы должны успеть. Чонгук ничего не ответил. Только сильнее нажал на газ, и машина рванула вперёд, рассекая снежную пелену. ——— Они влетели во двор старой пятиэтажки через двадцать минут. Район был тихим, почти мёртвым в этот снежный день. Старые деревья склонялись под тяжестью мокрого снега, детская площадка утопала в сугробах, редкие машины стояли, занесённые почти по самые окна. Чонгук затормозил так резко, что машину занесло, и она остановилась в нескольких сантиметрах от сугроба. Глушитель. Тишина. Только снег тихо шуршал по крыше. — Здесь, — сказал Чонгук и выскочил наружу, даже не заглушив двигатель. Тэхен за ним, проваливаясь в снег, не чувствуя холода. Подъезд. Старая деревянная дверь с облупившейся краской, кодовый замок, который давно не работал. Чонгук толкнул – заперто. Он нажал несколько кодов подряд. Тишина. Никто не отвечал, дверь не открывалась. — Чёрт, — выдохнул он и ударил кулаком по косяку. Один раз. Второй. — Чонгук! — Тэхен схватил его за руку. — Смотри. Он показал на щель между дверью и косяком. Тонкая, едва заметная щель – замок не защёлкнут до конца. Кто-то был здесь до них. И не позаботился закрыть. Чонгук замер. Посмотрел на эту щель, и Тэхен видел, как в его глазах мелькнуло что-то страшное. Он знал, что это значит. — Держись за мной, — сказал Чонгук тихо и толкнул дверь. Она открылась с противным скрипом. Внутри было темно. Лампочка на лестнице не горела – то ли перегорела, то ли её разбили. Только тусклый свет с улицы пробивался сквозь грязное окно на лестничной клетке, бросая длинные тени на стены. Пахло сыростью, кошками и ещё чем-то... чем-то, что Тэхен уже научился узнавать. Сладковатым, тошнотворным, отвратительным. — За мной, — повторил Чонгук, доставая пистолет. Они поднялись на третий этаж. Шаги гулко отдавались в тишине, сердце Тэхена колотилось так громко, что казалось – его слышно во всём подъезде. Квартира 47. Дверь была приоткрыта. Точно так же, как у Чхве Суён. Та же страшная картина. Та же щель, из которой тянуло холодом и смертью. Чонгук выругался сквозь зубы – коротко, зло, едва слышно. И толкнул дверь. Прихожая была пуста. Старая обувь аккуратно составлена у стены, вешалка с пальто, зеркало в деревянной раме. В глубине квартиры горел свет – жёлтый, тёплый, почти уютный. Чонгук двинулся на свет. Тэхен за ним. Гостиная. Ким Ёнэ сидела в старом кресле у окна. Маленькая, сухонькая старушка в цветастом халате, с седыми волосами, аккуратно убранными в пучок. Руки примотаны к подлокотникам широким прозрачным скотчем — теми же аккуратными, ровными витками, что и у всех остальных. Ноги – к ножкам кресла, лодыжки стянуты так туго, что скотч врезался в тело, пережимая старые, варикозные вены. Пальцы на руках были сломаны. Все. Тэхен заставил себя смотреть. Каждый сустав обработан отдельно, с паузами, с любовью – так, как Складыватель делал это всегда. Кости прорвали тонкую старческую кожу и торчали наружу белыми, влажными осколками, вокруг которых запеклась кровь. Мизинец левой руки был вывернут в обратную сторону – он висел на одной коже, соединённый только сухожилиями. Уколы. Тысячи уколов. Шея, руки, ноги, даже лицо – на щеках, на лбу, на подбородке чернели маленькие точки, вокруг которых кожа воспалилась и гноилась. Складыватель не щадил даже лицо. Он колол везде, куда мог дотянуться. Крест на груди – вырезан после смерти, ровный, аккуратный, сантиметр в сантиметр. Халат вокруг него пропитался кровью и присох к телу. Но главное было не это. На коленях у неё лежала маленькая бумажная кастрюлька. Искусно сложенная, с крышечкой и даже крошечной ручкой. Рядом – бумажная ложка. Тонкая работа, аккуратные сгибы, старая пожелтевшая бумага – та самая, из которой Складыватель делал все свои фигурки. А на груди, поверх халата, прямо над вырезанным крестом, висела бумажная записка на ниточке, как кулон. Чонгук шагнул ближе. Остановился в шаге от кресла. Смотрел на кастрюльку, на ложку, на записку. Тэхен видел его лицо. Каменное. Непроницаемое. Ни одной эмоции – только лёд и сталь. Но внутри этого льда бушевало такое, что Тэхен боялся даже дышать. Чонгук протянул руку и взял записку. Прочитал. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он повернул бумажку так, чтобы Тэхен тоже увидел. Аккуратным, каллиграфическим почерком было выведено: «Её суп был вкуснее, чем твоё правосудие» Тэхен почувствовал, как внутри всё оборвалось. — Чонгук, — прошептал он. — Она кормила меня супом, — сказал Чонгук. Голос его был абсолютно ровным. Ни дрожи, ни надрыва. Только констатация факта. — Два года. Кастрюльку оставляла у двери. Я иногда даже спасибо не говорил. Он опустился на одно колено перед креслом. Не для того, чтобы заплакать – Чонгук не плакал. Чтобы посмотреть в лицо женщине, которая когда-то заботилась о нём. — Прости, — сказал он тихо. Тихо, но твёрдо. Без слёз, без истерики. Просто слово. Долг. Который он не успел отдать при жизни. Тэхен стоял в дверях, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он смотрел на Чонгука – на этого человека, который терял всех, кто был ему дорог, и не позволял себе сломаться. Который стоял на коленях перед мёртвой старушкой, но держал спину прямо. — Мы найдём его, — сказал Тэхен. Голос его дрожал, но в нём звучала решимость. — Мы найдём этого ублюдка и заставим заплатить за всех. Чонгук поднялся с колена. Убрал записку в карман. Посмотрел на кастрюльку, на ложку, на изуродованное тело той, кто когда-то кормила его супом. — Найдём, — сказал он. Одно слово. И в нём было столько, сколько другие люди вкладывают в длинные речи. Он развернулся и пошёл к выходу. На ходу достал телефон, набрал Хосока. — Восьмая. Ким Ёнэ. Присылай криминалистов. И вышел, оставив Тэхена одного в комнате с мёртвой старушкой и бумажной кастрюлькой на коленях. Тэхен ещё раз посмотрел на неё. На сломанные пальцы, на уколы, на записку. Выдохнул и пошёл за Чонгуком. Снег сново посыпался белыми хлопьями, укрывая город белым саваном. ——— Тэхен снова ждал в машине. Двигатель работал, печка едва справлялась с морозом, но Тэхен почти не чувствовал холода. Мысли были далеко – в той комнате, где осталась Ким Ёнэ с бумажной кастрюлькой на коленях. Где Чонгук стоял перед ней на коленях, но не сломался. Где смерть снова победила. Он откинулся на сиденье, закрыл глаза. В голове крутились подсказки, цифры, карты, имена. 4 7 и 1 Лодка с цифрой. Самолётик с цифрой. Карты с кругами. И теперь – ничего. Никакой карты, никакой цифры. Только записка. «Её суп был вкуснее, чем твоё правосудие». Почему? Тэхен перебирал варианты. Самые противные, самые страшные, самые невероятные. Может, Складыватель даёт им время? Может, он знает, что время играет против Чонгука? Что у него почти нет зацепок, нет улик, нет ничего, кроме мёртвых тел и бумажных фигурок? Может, он просто наслаждается игрой? Наблюдает, как Чонгук мечется, пытаясь защитить всех, и не успевает? Тэхен сжал кулаки. Он прокручивал в голове список снова и снова. После Ким Ёнэ должны были идти Хван Джихо, Пак Инсук, а потом – Намджун. Ещё две жертвы до того, как Складыватель доберётся до начальника отдела. Намджун. Там нельзя было ошибиться. Если Складыватель доберётся до человека, который прикрывал Чонгука все эти годы, который ругался с ним, но всегда был рядом – это будет конец. Не для расследования. Для Чонгука. Они должны раскрыть дело до того, как Складыватель дойдёт до Намджуна. Должны. Второй час тянулся бесконечно. Тэхен успел перебрать в голове все улики, все подсказки, все имена. Успел проклясть себя за бессилие. Успел мысленно попрощаться с мыслью о том, что этот кошмар когда-нибудь закончится. Снег всё падал на лобовое стекло, дворники методично счищали его, но Тэхен не видел этого. Он видел только лица. Цветочника. Учителя. Капитана. Пилота. Врача. Участкового. Соседку. И бабушку. Свою бабушку. Когда дверь подъезда открылась, Тэхен вздрогнул. Чонгук шёл к машине медленно, будто нёс на плечах непосильный груз. Снег падал на его пальто, на волосы, таял на лице. Он открыл дверь, сел за руль и несколько секунд просто сидел, глядя перед собой. Потом протянул Тэхену сложенный вчетверо листок бумаги. — Это было в её почтовом ящике, — сказал он. Голос звучал глухо, ровно, без эмоций. — Складыватель оставил там до того, как убил её. Тэхен взял листок. Руки дрожали. Бумага была старой, пожелтевшей — той самой, из которой Складыватель делал все свои фигурки. Тэхен развернул её медленно, боясь того, что увидит. Список. Не тот, старый, который они нашли у капитана. Новый. Короткий. Всего несколько строк, выведенных каллиграфическим почерком. Тэхен пробежал глазами. Ким Намджун — начальник отдела Чон Хосок — младший следователь Пак Кёнэ — мать Мин Юнги / Чон Хонгук — друзья Ким Тэхен — (любовник) Тэхен замер. Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле. Любовник. Складыватель знал. Знал о них. О том, что произошло прошлой ночью. О том, что Тэхен стал для Чонгука больше, чем просто помощником. — Чонгук, — прошептал он. — Откуда... — Не знаю. — Чонгук смотрел на листок из-за его плеча. — Но он знает. Всё знает. Тэхен перевёл взгляд на строчку с Юнги и Чонгуком. Имена были разделены косой чертой. Не «и», не запятой, не «или». Именно чертой. Символом выбора. — Что это значит? — спросил он, хотя уже догадывался. — Это значит, что он убьёт нас вместе, — ответил Чонгук. Голос его был абсолютно пуст. — Или одного из нас. Когда – только он знает. Тэхен сглотнул. В горле пересохло. Он перевернул листок. Там, в самом низу, стояла цифра. Не номер жертвы, не дата. Просто цифра. 1 И под ней, тем же каллиграфическим почерком: До Нового года никто не умрёт. Первого января ждите подарок. Тэхен смотрел на эти слова и не верил глазам. Новый год. Через три дня. — Он даёт нам время, — сказал он тихо. — Три дня. Чонгук молчал. Смотрел на листок, и Тэхен видел, как в его глазах загорается холодный, страшный огонь. — Три дня, — повторил Чонгук. — Три дня, чтобы найти его, пока он не убил всех первого января. — Мы скажем остальным? Намджуну? Хосоку? Чонгук покачал головой. Медленно, тяжело. — Нет. — Но они должны знать, что в опасности... — Если они узнают, они начнут паниковать. — Чонгук повернулся к нему. В глазах его была сталь. — Намджун полезет в расследование и всё испортит. Хосок кинется защищать меня и подставится. Юнги умрёт от страха раньше, чем Складыватель до него доберётся. А мать... она не выдержит. Тэхен молчал, переваривая. — Значит, мы одни, — сказал он. — Мы вдвоём. — Чонгук взял его за руку. Сжал. — Как и раньше. Тэхен посмотрел на их сцепленные пальцы. Потом снова на листок. На своё имя в скобках. На любовника. На цифру 1 и обещание тишины до Нового года. — Три дня, — повторил он. — Три дня, чтобы найти его. Чонгук завёл двигатель. Посмотрел на снег, падающий на лобовое стекло. — Три дня, чтобы спасти всех. Машина сорвалась с места, унося их в снежную мглу. А в кармане Чонгука лежал список, о котором никто не узнает. Список, который должен был оборваться первого января.

***

Намджун сидел в кабинете один. За окном давно стемнело, но он не включал свет – только настольная лампа бросала жёлтый круг на стол, заваленный бумагами. В здании управления было тихо, только где-то в коридоре гудел автомат с кофе да редкие шаги дежурных нарушали тишину. Он крутил ручку вокруг пальцев. Раз за разом. Механическое движение, которое помогало думать. Чонгук не появлялся в офисе уже пару дней. Формально это можно было списать на расследование – убийства происходили каждый день, он работал на местах, координировал действия, искал улики. Но Намджун знал Чонгука пяь лет. Тот всегда появлялся в кабинете, даже если ночевал на работе. Всегда оставлял отчёты, всегда докладывал о ходе дела. Сейчас – тишина. Намджун не требовал его присутствия. В конце концов, Чонгук был лучшим следователем, и если он считал нужным работать в поле – значит, так было нужно. Но мысль не отпускала. Слишком удачно Чонгук оказывался на местах преступлений. Первая жертва – в парке. Чонгук приехал одним из первых. Вторая – на старой станции. Чонгук снова там. Третья – в порту. Чонгук. Четвёртая – у аэропорта. Чонгук. Пятая – в больнице. Чонгук. Шестая – в квартире участкового. Чонгук. Седьмая – у соседки. Чонгук. Каждый раз. Раньше криминалистов, раньше оперативников. Будто знал, где и когда. Намджун отложил ручку, потёр переносицу. И Тэхен. Этот парень появился в их жизни сразу после первой жертвы. Молодой патологоанатом, который вдруг стал незаменимым. Который находил то, что пропускали криминалисты. Который сидел с Чонгуком в морге по ночам, а теперь, говорят, живёт у него. Слишком удачно. Слишком вовремя. Намджун не хотел подозревать. Не в его интересах было подозревать людей, которые помогали раскрывать дело. Тэхен действительно нашёл журавлика под парусом. Нашёл карты. Без него у них было бы в два раза меньше улик. Но чем больше Намджун думал, тем больше вариантов всплывало в голове. Либо они все тут идиоты, и Тэхен просто очень талантливый патологоанатом. Либо они все тут идиоты, и Тэхен водит их за нос. Намджун откинулся на спинку кресла, посмотрел в тёмный потолок. — Чонгук, — прошептал он в тишине. — Во что ты вляпался на этот раз? Ответа не было. Только ветер шумел за окном да снег тихо падал на подоконник.

***

Хосок проводил время у Юнги. Уже несколько суток он не спал дома. Диван в гостиной Юнги стал его вторым ложем, а маленькая кухня – импровизированным кабинетом. Везде были разложены бумаги, распечатки, фотографии с мест преступлений. Юнги сначала пытался их не замечать, потом привык. Сейчас Хосок сидел за столом, уткнувшись в ноутбук. На лбу – очки для чтения, которые он надевал, когда уставал, и которые делали его похожим на старшеклассника-ботаника. Глаза красные, волосы взлохмачены, на щеке след от подушки – видимо, опять уснул за работой и только что проснулся. Юнги бесшумно поставил перед ним чашку с кофе. Хосок поднял голову, благодарно кивнул и снова уткнулся в экран. Юнги постоял рядом, помялся. Потом сел напротив, поджав ноги под себя. В своей пижаме с оленями он выглядел почти ребёнком. — Хосок, — позвал он тихо. — М? — Можно спрошу? — Валяй. — Хосок не отрывался от экрана. — А если это кто-то из наших? Ну... из тех, кого мы знаем? Хосок замер. Медленно поднял глаза на Юнги. — Думаешь, на Намджуна или Тэхена? — Он откинулся на спинку стула, потёр глаза. — Я тоже думал. Честно. Отбросил. — Почему? Хосок помолчал, собираясь с мыслями. Взял кружку, отхлебнул кофе. — Намджун, — начал он, — хоть и жестокий начальник, но на такое не способен. Я видел его лица, когда мы привозили новые трупы. Он злится. Бесится. Но не радуется. Понимаешь? Убийца получает удовольствие. Намджун получает только головную боль. Юнги кивнул, внимательно слушая. — А Тэхен... — Хосок вздохнул. — Тэхен слишком раним. Я видел его взгляд, когда он хоронил бабушку. Видел, как он стоял у гроба. Такое нельзя отыграть. Такое можно только прожить. — Но он мог... — Мог что? — Хосок покачал головой. — Убить свою бабушку, чтобы отвести подозрения? Юнги, ты сам в это веришь? Юнги опустил глаза. — Не верю, — сказал он тихо. — Просто страшно. Что кто-то из знакомых. Что Чонгук доверяет не тому. — Чонгук никому не доверяет. — Хосок усмехнулся. — Кроме тебя. И, кажется, кроме Тэхена теперь. — Ты думаешь, он... — Юнги замялся. — Ну... между ними что-то есть? Хосок посмотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся. — Юнги, ты серьёзно? Сейчас, посреди всего этого кошмара, тебя волнуют отношения шефа? — Не волнуют! — Юнги покраснел. — Просто... они вместе всё время. И Чонгук на него так смотрит... — Как? — Не знаю. Тепло. Чонгук вообще ни на кого так не смотрит. Даже на меня. Хосок вздохнул. — Слушай, я не лезу в личную жизнь шефа. Если ему Тэхен нужен – значит, нужен. Тэхен помог нам больше, чем весь отдел вместе взятый. И если он при этом ещё и делает шефа счастливым... — Хосок пожал плечами. — Я только за. Юнги улыбнулся – робко, но тепло. — Ты хороший, Хосок. — Ага. — Хосок снова уткнулся в ноутбук. — Так хороший, что уже третьи сутки не сплю, кофе твой пью и пытаюсь понять, как поймать маньяка. — Может, поспишь? — Не могу. — Хосок покачал головой. — Шеф сказал беречь тебя. А если я усну, а он придёт? — Хосок... — Всё, работаем. — Хосок решительно тряхнул головой. — Давай лучше помоги. Посмотри вот эти фотографии. Может, увидишь что-то, чего я не вижу. Юнги послушно взял распечатки, хотя руки его слегка дрожали. Они сидели в тишине, пили кофе и смотрели на лица мёртвых. За окном падал снег, и маленькая квартира на двадцать втором этаже казалась единственным островком тепла в этом ледяном кошмаре.

***

Чонгук проснулся первым. Организм, вышколенный годами службы, открыл глаза ровно через четыре часа после того, как они рухнули на кровать. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Внутренние часы работали с точностью атомных – наследие академии, бессонных ночей на заданиях, постоянной готовности к выстрелу. В комнате было темно – плотные шторы не пропускали свет уличных фонарей. Только тонкая полоска из прихожей освещала часть кровати, выхватывая из темноты очертания спящего рядом человека. Чонгук замер. Не шевелился. Просто лежал и смотрел. Тэхен спал, уткнувшись носом в подушку, растрёпанный, беззащитный, красивый до невозможности. Одеяло сползло с плеча, обнажая бледную кожу и тонкую ключицу. Губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, глубокое – впервые за последние дни без кошмаров, без вздрагиваний, без тихих стонов, от которых у Чонгука сжималось сердце. Чёрные кудри разметались по подушке, падали на глаза. Одна прядь зацепилась за ресницы и подрагивала при каждом вздохе. Тэхен был похож на что-то хрупкое, неземное – ангела, случайно упавшего с небес в эту квартиру, пропахшую кофе и смертью. Чонгук смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. То, чего он не чувствовал годами. То, что считал навсегда утерянным после смерти сестры, после ухода девушки, после двадцати лет пустоты. Мысленно он благодарил Тэхена. За каждую секунду рядом. За то, что не побоялся подойти к нему в морге. За то, что смотрел на трупы, но не черствел. За то, что потерял бабушку, но не сломался. За то, что сидел с ним в машине часами, ждал, поддерживал, не задавал лишних вопросов. За то, что согрел пустоту внутри одним своим существованием. За то, что заставил его, Чонгука, снова чувствовать. Он осторожно, стараясь не разбудить, приподнялся на локте. Просто чтобы лучше видеть. Чтобы запомнить этот момент – когда Тэхен спит спокойно, когда его лицо не искажено болью, когда он просто есть. В голове мелькнула мысль: «Что бы я делал без него?» Ответа не было. Чонгук не хотел знать. Он медленно, сантиметр за сантиметром, выбрался из кровати. Тэхен даже не пошевелился – провалился в глубокий сон без сновидений, тот самый, который бывает только после полного истощения. Чонгук прошёл в ванную, стараясь ступать бесшумно. Включил душ, встал под горячие струи. Вода обжигала кожу, смывала усталость, но не мысли. Мысли оставались – о списке, о трёх днях, о том, что первого января может не стать никого из тех, кого он любит. Мать. Юнги. Хосок. Намджун. Тэхен. Особенно Тэхен. Чонгук закрыл глаза, подставляя лицо воде. В голове крутились имена, цифры, карты, подсказки. Но сейчас, под этим душем, он позволил себе не думать. Просто стоять и чувствовать, как вода смывает напряжение. Он вышел через пятнадцать минут, накинул халат. Прошёл на кухню, включил кофемашину. Пока она урчала, перемалывая зёрна, Чонгук стоял у окна и смотрел на снег. Было раннее утро. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке начинало светлеть. Снегопад прекратился, город лежал под белым покрывалом – чистый, тихий, почти безжизненный. Кофе был готов. Чонгук взял кружку, сделал глоток. Обжигающе горький, без сахара – такой, каким он пил его двадцать лет. Функция. Но сегодня даже этот вкус казался другим. Он вернулся в спальню. Сел в кресло у окна, откуда была видна кровать. Поставил кофе на подоконник и просто смотрел. На спящего Тэхена. На то, как его грудь медленно поднимается и опускается. На то, как он иногда вздыхает во сне. На то, как его пальцы сжимают край одеяла. Чонгук позволил себе ничего не делать. Просто сидеть, пить кофе и смотреть. Впервые за двадцать лет он разрешил себе роскошь не думать о работе, о трупах, об убийце. Только о нём. О Тэхене. Прошло полчаса. Может, час. Чонгук не следил за временем. Тэхен зашевелился. Сначала чуть дрогнули ресницы. Потом он вздохнул глубже, перевернулся на спину. Рука потянулась к месту, где должен был лежать Чонгук – и не нашла. Тэхен открыл глаза. Мутные со сна, непонимающие, они шарили по комнате в поисках знакомого лица. Наткнулись на Чонгука в кресле и замерли. Несколько секунд Тэхен просто смотрел на него, пытаясь проснуться. Потом моргнул, провёл рукой по лицу. — Сколько я спал? — голос был хриплым, сонным, чуть испуганным. Чонгук поставил кружку, встал. Отвернулся на секунду, будто ему нужно было собраться. Откашлялся. — почти пять часов. Он подошёл к кровати, остановился в шаге. — Я приготовил быстрый ужин. — Голос его был ровным, но в нём чувствовалась забота, которую Тэхен научился распознавать. — Сходи в душ и поешь. А после... после приходи сюда. Тэхен кивнул. Сел на кровати, потянулся. Футболка задралась, открывая полоску живота. Он зевнул, почесал затылок и поплёлся в ванную, даже не надев тапки. Чонгук смотрел ему вслед. Улыбнулся – сам себе, в пустоту. ——— Тэхен стоял под душем долго. Горячая вода смывала остатки сна, но не могла смыть мысли. Три дня. У них три дня. Он вышел, вытерся, надел ту же футболку Чонгука – другую, чистую, которую тот оставил для него. Снова слишком большую, снова пахнущую им. Это было странно успокаивающе. На кухне его ждала тарелка с рисом и овощами – просто, быстро, но горячо. Тэхен ел механически, почти не чувствуя вкуса. Мысли были в спальне. У Чонгука. Когда тарелка опустела, он помыл её, поставил на сушку. Посмотрел на дверь спальни. Идти не хотелось. Страшно было. Слишком много вопросов крутилось в голове. Слишком много страхов. Три дня – это всё, что у них есть. А потом – первое января. И неизвестность. Но Чонгук ждал. И Тэхен заставил себя идти. Он вошёл тихо, почти неслышно. Чонгук сидел на кровати, прислонившись спиной к изголовью. На нём была простая белая футболка и домашние штаны – так просто, так по-человечески, что у Тэхена защемило сердце. В руках – кружка с чаем. Он не пил, просто грел ладони. — Садись, — сказал Чонгук, кивая на место рядом. Тэхен сел. На краешек, неуверенно, будто боялся нарушить что-то важное. Чонгук посмотрел на него. Долго. Очень долго. — У нас времени мало, — заговорил он. — Три дня. Потом – первое января. Но сейчас я хочу уделить время чему-то помимо трупов. Тэхен замер. Молчал, не зная, с чего начать. Вопросы душили, но язык будто присох к нёбу. — А если я умру? — вырвалось вдруг. Чонгук нахмурился. — Я же сказал: не про трупов, Тэхен. — Нет, Чонгук, ты послушай. — Тэхен повернулся к нему, вцепился взглядом. — Если он меня правда убьёт? Нам вообще нужно что-то начинать, о чём-то говорить, когда завтрашний день не гарантирован? Чонгук посмотрел на него. В глазах его плескалась такая глубина, что Тэхену стало страшно. И тепло одновременно. — Именно поэтому нам и нужно начинать, — сказал Чонгук тихо. — Потому что завтра не гарантировано. Тэхен прикусил губу. Опустил взгляд. Выдохнул. — Хорошо, — сказал он. — У меня на самом деле много вопросов. Он замолчал, собираясь с мыслями. Потом слова понеслись потоком, будто прорвало плотину: — Ты гей? Я просто не знаю, гей ли я. У меня отношений-то не было никогда. Мне двадцать четыре, а я даже только девочку в садике целовал. И то в щёчку, это не считается. А потом родители погибли, бабушка болела, работа, морг – не до отношений было. Я даже не знаю, нравятся мне парни или нет. Я знаю только, что ты мне нравишься. Очень. Но я не понимаю, это потому что ты первый, кто меня вот так... ну... или это вообще? А у тебя были отношения? Конечно были, тебе же за тридцать. Я не имею в виду, что ты старый! Ты вообще красивый, очень, просто опыт у тебя наверно больше, и ты наверно знаешь, как это всё работает, а я даже не представляю, с чего начинать, и... — Тэхен. Голос Чонгука остановил этот поток. Мягко, но твёрдо. Тэхен замолчал на полуслове. Смотрел на него расширенными глазами, тяжело дыша. — Дыши, — сказал Чонгук. — Помедленнее. Тэхен выдохнул. Потом ещё раз. — Прости, — сказал он тихо. — Я когда волнуюсь, начинаю тараторить. Бабушка говорила, что я как сорока. Тарахчу без остановки, пока не выдохнусь. При упоминании бабушки в глазах мелькнула тень, но Тэхен справился. Сжал зубы, сглотнул ком в горле. Чонгук поставил кружку на тумбочку. Подвинулся ближе. Взял его за руку – просто накрыл ладонью, сжал пальцы. — Ты мне тоже нравишься, но давай по порядку, — сказал он. — Я отвечу на все вопросы. Но медленно. Договорились? Тэхен кивнул. От тепла его ладони по телу разливалось спокойствие. Чонгук не отпускал его руку – гладил большим пальцем костяшки, медленно, успокаивающе. — Ты спросил, гей ли я, — начал Чонгук. Голос его был ровным, но в нём чувствовалась непривычная мягкость. — Я не знаю. Тэхен удивлённо поднял глаза. — Как это – не знаешь? — Я никогда не задумывался об этом. — Чонгук пожал плечами. — Не было времени. Не было желания. Работа, трупы, расследования – это занимало всё пространство. Я не позволял себе даже думать о таких вещах. — Но сейчас? — Сейчас ты. — Чонгук посмотрел ему прямо в глаза. — И мне всё равно, как это называется. Гей, би, просто «Чонгук, который хочет быть с Тэхеном». Мне важно только одно: ты. Тэхен почувствовал, как щёки заливает румянец. Жар поднялся откуда-то изнутри, разлился по груди, по шее. — А у тебя были отношения? — спросил он тихо. Чонгук помолчал. Потом кивнул. — Были. Давно. Ещё до того, как я стал следователем. Девушка. Мы встречались года два. — И что случилось? — Она ушла. — Чонгук говорил ровно, без боли, просто констатировал факт. — Сказала, что я слишком холодный. Что она не чувствует себя нужной. Что я люблю работу больше, чем её. Тэхен сжал его руку. — Она была неправа. — В чём? — В том, что ты холодный. — Тэхен улыбнулся – робко, но искренне. — Ты просто прячешь это глубоко. Очень глубоко. Потому что боишься. Но когда разрешаешь себе быть тёплым... ты очень тёплый. Самый тёплый из всех, кого я знаю. Чонгук смотрел на него. Долго. Очень долго. В его глазах мелькнуло что-то, чему Тэхен не мог подобрать названия. Удивление? Благодарность? Нежность? Потом он поднёс его руку к губам и поцеловал пальцы – сначала один, потом второй, потом третий. Медленно, почти благоговейно. — Ты первый, кому я разрешил, — сказал он тихо. — Первый, кто увидел меня таким. Тэхен замер. Сердце колотилось где-то в горле. — Я? — Ты. — Чонгук кивнул. — Даже Юнги не видел меня таким. Никто не видел. Только ты. Тэхен молчал, переваривая. Потом спросил: — А я? Как мне понять, что я... ну... что я хочу именно тебя? А не просто боюсь одиночества? Не просто потому что ты первый, кто обратил на меня внимание? Чонгук чуть улыбнулся. В этой улыбке было столько тепла, что у Тэхена перехватило дыхание. — А ты хочешь? — Да. — Тэхен ответил сразу, не задумываясь. — Хочу. Очень. Но я правда не знаю, как это работает. Я никогда... — Тэхен. — Чонгук коснулся пальцами его щеки. Провёл по скуле, по подбородку, остановился на губах, чуть касаясь. — Не надо знать, как работает. Просто чувствуй. Если тебе хорошо рядом со мной – этого достаточно. — Мне хорошо. — Тогда всё остальное неважно. Тэхен смотрел на него. На этого человека, который за несколько дней стал для него всем. Который держал его за руку на похоронах бабушки. Который разрешил плакать, но не давал сломаться. Который сейчас сидел рядом и смотрел так, будто Тэхен был самым ценным в его жизни. — Чонгук, — позвал он тихо. — М? — Я хочу тебя поцеловать, но не так, как в прошлый раз. А медленно. Чтобы запомнить. Чонгук кивнул. Чуть наклонился ближе. Тэхен закрыл глаза и поцеловал его. Медленно. Осторожно. Изучая, пробуя, запоминая. Губы Чонгука были тёплыми, мягкими, пахли кофе и чем-то неуловимо родным. Тэхен чувствовал, как сильные руки обнимают его за талию, притягивают ближе, как пальцы зарываются в его волосы, как Чонгук чуть наклоняет голову, углубляя поцелуй. В этом поцелуе не было той жадности, что в первый раз. Не было спешки, страха, что сейчас кто-то прервёт. Была только нежность. Было обещание. Было «я здесь, я никуда не уйду, что бы ни случилось». Тэхен обвил руками его шею, прижался ближе. Чонгук одной рукой гладил его по спине, другой придерживал за затылок, не давая отстраниться. Не то чтобы Тэхен хотел. Они целовались долго. Минуту. Пять. Десять. Время потеряло значение. Были только губы, руки, дыхание, тепло. Когда они отстранились, Тэхен улыбался. Впервые за долгие дни – по-настоящему улыбался. Светло, счастливо, почти беззаботно. — Кажется, я всё-таки гей, — сказал он. Чонгук усмехнулся. — Кажется, да. — Или просто твой. — Это одно и то же. Тэхен засмеялся – тихо, счастливо. Прижался к Чонгуку, уткнулся носом в его плечо. Вдохнул знакомый запах – чистоты, дома, безопасности. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — За то, что ты есть. За то, что не даёшь мне бояться. За то, что... за всё. Чонгук обнял его крепче, поцеловал в макушку. — надо отдыхать, — сказал он. — Завтра новый день. — А если завтра... — Завтра мы будем вместе. Что бы ни случилось, лисёнок. Тэхен поднял на него глаза. Они лежали в темноте, обнявшись, и голос Чонгука прозвучал неожиданно мягко в тишине спальни. — Что? — завтра мы будем вм.. — это я услышал. Последнее свое слово повтори. — Лисёнок. Тебе очень подходит это слово. Тэхен приподнялся на локте, всмотрелся в его лицо. В темноте было плохо видно, но он знал – Чонгук улыбается. Своей редкой, тёплой улыбкой, которую никто никогда не видел. — Почему? Чонгук протянул руку, коснулся его волос. Пальцы зарылись в рыжеватые в свете уличных фонарей кудри, перебирая пряди. — Посмотри на себя, — сказал он тихо. — Волосы рыжеватые, особенно когда на них свет падает. Пушистые, вечно растрёпанные. Как лисья шубка. Тэхен смущённо улыбнулся, но Чонгук продолжил: — Глаза у тебя лисьи. Большие, хитрые, но при этом честные. Ты смотришь и будто видишь насквозь. Я рядом с тобой чувствую себя прозрачным. Он провёл пальцем по его щеке, по скуле, остановился на подбородке. — И ты хитрый. Самый хитрый из всех, кого я знаю. Находишь то, что никто не видит. Пробираешься туда, куда другие боятся. Как лис в нору. Тэхен молчал, боясь дышать. — Но главное, — Чонгук чуть наклонился ближе, — лисы верные. Они выбирают одного партнёра на всю жизнь. И если полюбят – то навсегда. — Чонгук... — прошептал Тэхен. — И ещё ты рыжий. — Чонгук усмехнулся. — Самый красивый рыжий лис в этом городе. Тэхен фыркнул, пряча улыбку. — Я не рыжий. У меня русые волосы. — При свете — рыжие. Лисьи. — Чонгук поцеловал его в висок. — И хвоста тебе только не хватает. — А уши? — Тэхен уже улыбался во весь рот. — У лисов же уши торчат. — У тебя тоже. — Чонгук коснулся его уха. — Когда ты удивляешься, они прям шевелятся. Я вижу. — Не шевелятся они! — Шевелятся. Я же вижу. Тэхен засмеялся — тихо, счастливо. Прижался к Чонгуку, уткнулся носом в его плечо. Тэхен поднял голову, посмотрел ему в глаза. — А ты тогда кто? Лис? Лис-отец? Чонгук усмехнулся. — Я просто твой. Какой есть. — Тогда ты будешь Лис. Большой, старый, мудрый лис. Который меня защищает. — Старый? — Чонгук приподнял бровь. — Мудрый, — поправился Тэхен. — Очень мудрый. Чонгук притянул его ближе, поцеловал в макушку. — Спи, Лисёнок. — Спокойной ночи. Тэхен закрыл глаза, чувствуя, как сильные руки обнимают его, как тепло разливается по телу. Он был Лисёнком. Его Лисёнком. У них было три дня. Три дня, чтобы найти убийцу. Но прямо сейчас, в этой комнате, в этих объятиях, время остановилось. И это было единственное, что имело значение.