Энигма

«Три дня – это много, если прожить их как три жизни. Три дня – это мало, если рядом тот, с кем хочется прожить все»

Новый день начался так же, как и предыдущие – с серого неба за окном и тяжёлого снега, который всё падал и падал, укрывая город белым саваном. Чонгук открыл глаза в пять утра. Ровно. Организм не давал сбоев даже в те дни, когда хотелось просто лежать и смотреть на спящего рядом человека. Тэхен спал. Разметавшись по подушке, растрёпанный, тёплый. Одеяло сползло, открывая плечо и ключицу. Губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, спокойное. Чонгук смотрел на него минуту. Может, две. Позволял себе эту роскошь – просто быть рядом, просто видеть, просто чувствовать. Потом осторожно, стараясь не разбудить, выбрался из кровати. Оделся бесшумно – чёрные брюки, белая рубашка, пиджак. Взглянул на себя в зеркало. Лицо было уставшим, но в глазах появилось что-то, чего не было раньше. Жизнь. Он подошёл к кровати, наклонился, поцеловал Тэхена в висок. — Спи, Лисёнок, — прошептал он. — У нас три дня. Тэхен во сне улыбнулся, перевернулся на другой бок и затих. Чонгук вышел из квартиры. ——— В управлении было тихо. Раннее утро, только дежурные да редкие сотрудники, которые ночевали в кабинетах. Чонгук прошёл по коридору, кивнул знакомым, поднялся на четвёртый этаж. Намджун был уже на месте. Сидел в своём кабинете, с чашкой остывшего кофе, и смотрел в монитор. Увидев Чонгука, поднял голову. Взгляд был тяжёлым. — Явился, — сказал он вместо приветствия. — Явился, — Чонгук сел напротив, даже не спросив разрешения. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Два хищника, которые знали друг друга слишком хорошо. — Где ты был? — спросил Намджун. — Работал. — Не ври. Я знаю, когда ты работаешь. Ты был не на местах преступлений последние два дня. Чонгук молчал. Смотреть на Намджуна и врать было бесполезно – тот видел насквозь. — Я был дома, — сказал он наконец. — Отсыпался. — С Тэхеном? — С Тэхеном. Намджун откинулся на спинку кресла. Скрестил руки на груди. — Хорошо. Давай по делу. Что у нас есть? Чонгук достал папку, которую принёс с собой. Разложил на столе фотографии, карты, распечатки. — Семь трупов. Восемь, если считать бабушку Тэхена. Почерк один. Фигурки разные – под профессии. Список жертв – все, кто когда-то мне помог. Намджун слушал внимательно, вглядываясь в фотографии. — Зацепки? — Почти нет. Складыватель чист. Ни отпечатков, ни свидетелей, ни следов. Только то, что сам оставляет. — Карты? — Были. На двух последних. Указывают на Йонсан. Там живут моя мать и Юнги. Намджун кивнул. — Я распорядился насчёт охраны. Твоя мать под наблюдением, Юнги с Хосоком. — Знаю. Спасибо. Намджун удивлённо поднял бровь. Чонгук редко благодарил. Они проговорили около часа. Разобрали все улики, обсудили возможные версии, просмотрели отчёты криминалистов. Рабочий разговор – сухой, деловой, без лишних эмоций. А потом Намджун отложил бумаги и посмотрел на Чонгука в упор. — Теперь поговорим о другом. Чонгук внутренне напрягся, но лица не показал. — О чём? — О Тэхене. — Что именно тебя интересует? Намджун подался вперёд, опёрся локтями о стол. — Меня интересует, почему патологоанатом, которого ты знаешь неделю, живёт у тебя. Почему он везде с тобой. Почему он вдруг стал незаменимым. Чонгук молчал. — Он появился сразу после первого убийства, — продолжил Намджун. — Он нашёл журавлика под парусом. Нашёл список. Нашёл карты. Очень вовремя, не находишь? — Он хорошо работает. — Он работает слишком хорошо. — Намджун прищурился. — Я проверил его досье. Сирота, родители погибли, бабушка умерла. Ни друзей, ни связей. Чистый лист. — Это не преступление. — Это идеальное прикрытие. Чонгук почувствовал, как внутри закипает злость. Холодная, тягучая, опасная. — Ты хочешь сказать, что Тэхен — Складыватель? — Я хочу сказать, что мы не можем это исключать. — Намджун говорил ровно, но в голосе звенела сталь. — Он подходил ко всем жертвам. У него был доступ к телам, к уликам, к информации. Он мог подбрасывать фигурки. Он мог... — Заткнись. Намджун замер. Чонгук смотрел на него в упор, и в этом взгляде было столько льда, что даже Намджун, видавший виды, поёжился. — Ты не знаешь его, — сказал Чонгук. Голос его был тихим, но в нём звенела угроза. — Ты не видел, как он стоял на похоронах бабушки. Как он держался, чтобы не развалиться. Как он находил улики не потому, что подбрасывал, а потому что у него талант. — Чонгук... — Он нашёл карты. Он нашёл журавлика под парусом. Он спас нам задницы больше раз, чем ты можешь сосчитать. А ты сидишь здесь и поливаешь его грязью, потому что он появился из ниоткуда? Намджун молчал, сжав челюсть. — Я знаю его семь дней, — продолжил Чонгук. — Но за эти семь дней он стал для меня важнее, чем ты за пять лет. И если ты ещё раз посмеешь подозревать его – я выйду из этого кабинета и больше никогда с тобой не заговорю. Тишина. Тяжёлая, давящая, как свинцовое одеяло. Намджун смотрел на него. Долго. Очень долго. Потом медленно откинулся на спинку кресла. — Ты влюбился в него, — сказал он. Это был не вопрос. Утверждение. Чонгук не ответил. — Чёрт, Чонгук. — Намджун провёл рукой по лицу. — Ты влюбился в парня, которого знаешь неделю, посреди расследования серийного убийцы. — Это не твоё дело. — Это моё дело, потому что ты мой лучший следователь. И если твои чувства помешают расследованию... — Не помешают. — Уже помешали. — Намджун указал на него пальцем. — Ты орёшь на меня вместо того, чтобы спокойно обсудить версию. Ты защищаешь его, как тигрица детёныша. Ты перестал мыслить объективно. Чонгук встал. — Я мыслю объективнее, чем когда-либо. И если у тебя нет реальных улик против Тэхена – закрой рот. Он направился к двери. — Чонгук, — окликнул Намджун. Чонгук остановился, не оборачиваясь. — Будь осторожен. Не только с убийцей. С ним тоже. — С ним я в безопасности впервые за двадцать лет. И вышел, оставив Намджуна одного в кабинете. Намджун смотрел на закрывшуюся дверь и думал о том, что Чонгук никогда не был таким живым. И это пугало больше, чем любые подозрения. ——— Чонгук почти дошел до лестницы, когда из-за угла выскочил Хосок – запыхавшийся, взъерошенный, с красными от недосыпа глазами. На плече – огромная сумка, из которой торчали какие-то бумаги, термос и даже носок. — Шеф! — Хосок преградил путь, раскинув руки. — Шеф, стойте! Мне нужно поговорить! Это важно! Очень важно! Чонгук даже не сбавил шага. Только бросил коротко, жёстко: — Не сейчас. Он попытался обойти Хосока, но тот ловко перестроился и снова оказался на пути. Глаза горели безумным огнём. — Шеф, ну подождите! Это про Юнги! Про Юнги! Чонгук остановился. Резко, будто врезался в стену. Повернулся к Хосоку. В глазах — сталь. — Что с Юнги? Хосок выдохнул с облегчением. — Жив-здоров, спит сейчас, видимо. Я его в шесть утра оставил, он дрых без задних ног. Но дело не в этом! — Хосок. — Я всю ночь думал, — затараторил Хосок, — копался в старых делах, пытался понять, кого Складыватель выберет следующим. И вдруг меня осенило! Юнги! Чонгук напрягся. — Он же вам помогал! — продолжил Хосок. — Помните, года четыре назад, когда вы руку сломали? Он вас на работу возил каждый день! А когда вы болели – сидел с вами! А сколько раз он вам еду приносил, пока вы в бумагах тонули? Чонгук молчал. — Если этот псих выбирает тех, кто вам добро делал, — Хосок развёл руками, — то Юнги вообще первый в очереди должен быть! Он же вам как... ну... как самый близкий! Я просто подумал, может, нам усилить охрану? А то я один, а я, конечно, герой, но вдруг этот гад решит... — Хватит. Хосок заткнулся. Чонгук смотрел на него долго. Очень долго. Потом сказал тихо, но твёрдо: — Ты прав. — Прав? — Хосок удивился. — Я? Прав? — Юнги в опасности. Больше, чем мы думали. Хосок замер. — Я пришлю ещё двоих к подъезду. Будут дежурить посменно. — Чонгук положил руку ему на плечо. — А ты главный. Ты отвечаешь за него головой. — Шеф... я... — Если что-то случится – я с тебя спрошу. Лично. Хосок сглотнул. — Понял, шеф. Не подведу. Чонгук кивнул и пошёл к лестнице. — Шеф! — окликнул Хосок. Чонгук обернулся. — А вы куда? — Домой. К Тэхену. И ушёл, оставив Хосока стоять в коридоре с открытым ртом. ——— Чонгук ехал домой и думал. Снег снова падал на лобовое стекло – крупными, липкими хлопьями, которые дворники едва успевали счищать. Город утопал в белой мгле, фонари горели тускло, будто тоже устали от этого бесконечного декабря. Мысли в голове метались, как дикие звери в клетке. Намджун. Они только что поссорились. Наорали друг на друга, как мальчишки. Чонгук сказал лишнего, Намджун – тоже. А через четыре дня – первое января. И Намджун в списке. Если Складыватель доберётся до него, эта ссора останется последней. Последним разговором, последним взглядом, последним «да пошёл ты». Чонгук сжал руль. Хосок. Тот стоял в коридоре с выпученными глазами, обещал защищать Юнги, а сам даже не знал, что его собственное имя – в чёртовом списке. Что он может быть следующим. Что, пока он будет сторожить Юнги, Складыватель может прийти за ним самим. Чонгук врёт им всем. Каждый день. Каждую минуту. Намджун не знает, что его имя в списке. Хосок не знает, что его имя в списке. Юнги не знает, что он и Чонгук разделены косой чертой – «убьёт вместе или одного из них». Мать не знает, что доживает последние спокойные дни. Они все ходят, разговаривают, ссорятся, мирятся, пьют кофе, спят – и не знают, что первого января для кого-то из них может не наступить. А Чонгук знает. И ничего не может сделать. Он ударил кулаком по рулю. Раз. Второй. Сигнал взвизгнул, распугав редких прохожих. — Чёрт, — выдохнул он в пустоту машины. Три дня. Три дня, чтобы найти человека, который знает о нём всё. Который переигрывает его на каждом шагу. Который оставляет подсказки, но не оставляет следов. И если он не успеет – первого января он будет стоять над чьим-то телом. Над телом человека, которого только что обнимал, с которым только что ругался, которому только что врал в глаза. Чонгук выжал газ и поехал быстрее. Домой. К Тэхену. К единственному человеку, с которым можно было не врать. Который знал всё и всё равно был рядом. Снег всё падал. А Чонгук думал о том, что, может быть, эти три дня – всё, что у них есть. ——— Чонгук закрыл входную дверь и прислушался. Тишина. Абсолютная, мёртвая тишина, которая в его квартире всегда была нормой, но сейчас почему-то резанула по нервам. Ни звука, ни шороха, ни дыхания. — Тэхен? — позвал он негромко. Никто не ответил. Чонгук прошёл в гостиную. Пусто. Заглянул на кухню. Пусто. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. — Тэхен! Он рванул к спальне. Распахнул дверь. Кровать была пуста, скомканное одеяло свисало на пол. Никого. Паника накрыла с головой. Холодная, липкая, страшная. — Тэхен! Дверь ванной приоткрылась. Тэхен стоял на пороге – мокрый после душа, в полотенце, обмотанном вокруг бёдер, с каплями воды на плечах и мокрыми кудрями, прилипшими ко лбу. Смотрел на Чонгука удивлённо, хлопая ресницами. — Ты чего кричишь? Чонгук выдохнул. Так, что, кажется, из него вышел весь воздух разом. Прислонился к косяку, закрыл глаза. — Я думал... — голос сорвался. — Неважно. Тэхен молчал. Смотрел на него – на этого человека, который только что метался по квартире в панике, а теперь стоял, пытаясь отдышаться. — Ты думал, что Складыватель добрался до меня? — тихо спросил Тэхен. Чонгук не ответил. Открыл глаза, посмотрел на него. На живого, тёплого, настоящего. — Я в порядке, — сказал Тэхен. — Просто в душ пошёл. — Вижу. Тишина повисла между ними – тяжёлая, но уже не страшная. Тэхен закутался в полотенце плотнее, шагнул ближе. — Чонгук. — М? — Ты помнишь набор непонятных цифр, которые оставлял Складыватель? Не номера из списка, а другие? Чонгук нахмурился. — 741? — сказал он после паузы. — Да. — Тэхен кивнул. — И ещё одну единицу на обратной стороне последнего списка. Рядом с фразой про Новый год. И с моим именем. Чонгук молчал. Ждал продолжения. В голове уже начинали крутиться шестерёнки. Тэхен смотрел на него. В глазах его было что-то странное – надежда, страх, догадка. — Тебе это ничего не напоминает? — Лисёнок, — Чонгук шагнул ближе. Голос его стал тише, напряжённее. — Ты же уже наверно понял, что это может значить. Не запутывай меня ещё больше. Тэхен выдохнул. Провёл мокрой рукой по лицу, убирая волосы. — Код от двери Юнги, — сказал он. — 4711. Чонгук замер. — Ты уверен? — Я самостоятельно набирал его, когда мы приезжали. — Тэхен смотрел на него в упор. — 4711. Первые три цифры — 471. И последняя единица. Он разбил код на две части. 741 и 1, и переставил местами 7 и 4. Чонгук молчал. В голове щёлкало, складывалось, собиралось в картину. — Но код от двери Юнги — 2411, — сказал Чонгук. — Ты ошибся. Тэхен замер. — Что? — 2411, — повторил Чонгук. — Я сам его ставил. Два-четыре-один-один. Не 4711. Тэхен побледнел. — Но я... я же помню... я набирали... — Он запутался, провёл рукой по лицу. — Чонгук, я клянусь, я помню 4711. — Ты перепутал. — Чонгук покачал головой. — Бывает. Тэхен молчал. Смотрел в одну точку. — Значит, это не код, — сказал он тихо. — Тогда что? Чонгук подошёл к нему, взял за плечи. — Мы выясним. Но сначала – оденься. Простынешь. Тэхен кивнул, но не двинулся с места, а затем уткнулся носом в его плечо, вдохнул знакомый запах. — Я боюсь, — прошептал он. — Я тоже, — ответил Чонгук. Впервые вслух. — Чонгуки. У Чонгука внутри всё перевернулось. Это имя, произнесённое так нежно. Так просяще. Так... по-домашнему. Никто и никогда не называл его так. Для всех он был Чон Чонгук, старший следователь, ледяная глыба. А для Тэхена он стал Чонгуки. — М? — отозвался он хрипло. Тэхен всё ещё стоял в дверях ванной, мокрый, в одном полотенце, с каплями воды на ресницах. Но взгляд его был где-то далеко – в прошлом, в воспоминаниях, в том тепле, которое он потерял. — Мы с бабушкой перед каждым Новым годом ёлку ставили, — сказал он тихо. — Небольшую, искусственную, старую. Но бабушка любила Новый год. Говорила, что новый год обязательно будет лучше предыдущего. Чонгук молчал. Слушал. — А мне кажется, что ей просто нравилось проводить со мной время, украшая эту ёлку. — Голос Тэхена дрогнул. — Мы вместе доставали игрушки, развешивали гирлянды, она всегда ставила меня на табуретку, чтобы я достал до верхушки. А сама стояла рядом и придерживала, чтобы я не упал. Он замолчал. Сглотнул ком в горле. — Мы можем... — Тэхен не договорил. Опустил глаза, будто постеснялся просить. Чонгук шагнул к нему. Осторожно взял за подбородок, приподнял лицо. — Да, — сказал он твёрдо. — Мы сделаем всё, что ты хочешь. — Правда? — Правда. Тэхен улыбнулся. Слабо, робко, но это была улыбка. — Ёлку поставим? — Поставим. — С игрушками? — С самыми красивыми. — И гирлянду? — Которую ты захочешь. Тэхен шмыгнул носом, вытер глаза тыльной стороной ладони. — Я просто... я не был с ней последний Новый год. Работал в морге, сутки через двое. Думал, успею ещё. Не успел. Чонгук прижал его к себе. Крепко, надёжно. — Теперь мы будем встречать вместе, — сказал он в макушку. — Каждый год. Обещаю. — А если первого января... — Если первого января что-то случится, мы встретим этот Новый год так, чтобы запомнить навсегда. — Чонгук чуть отстранился, заглянул в глаза. — Хорошо? Тэхен кивнул. — Хорошо. — Тогда одевайся, — Чонгук улыбнулся. — Поедем покупать ёлку. Пока Складыватель дал нам время. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Тэхен улыбнулся – уже по-настоящему, светло, счастливо. Чмокнул Чонгука в щёку и убежал одеваться. А Чонгук стоял посреди коридора и думал о том, что ради этой улыбки готов на всё. Даже купить самую дурацкую ёлку в мире. ——— — Ты серьёзно хочешь купить вот ЭТО? Тэхен стоял посреди магазина, заваленного новогодними украшениями, и смотрел на Чонгука с таким выражением, будто тот предложил купить гроб вместо ёлки. Чонгук держал в руках коробку с идеальной зелёной ёлкой. Пушистой, симметричной, без единого изъяна. Веточка к веточке, иголочка к иголочке. Настоящий шедевр лесной селекции. — А что не так? — Чонгук нахмурился. — Она слишком... правильная. — Тэхен сморщил нос. — Слишком стерильная. У неё даже характера нет. — У ёлки не может быть характера. Это дерево. — Ошибаешься. — Тэхен покачал головой с видом умудрённого опытом старца. — У каждой ёлки есть душа. А у этой – душа бухгалтера. Она всю жизнь отчёты считала, а не праздники встречала. Чонгук посмотрел на ёлку. Потом на Тэхена. Потом снова на ёлку. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Тэхен уже шёл вдоль стеллажей, разглядывая другие коробки. — Нам нужна ёлка с характером. С историей. С... ну, с изюминкой! — С изюминкой, — эхом повторил Чонгук. — Да! Вот например! — Тэхен схватил ближайшую коробку и с победным видом развернул к Чонгуку. На коробке была изображена ёлка, которая явно пережила не одну войну. Кривая, лысая с одного бока, с торчащими в разные стороны ветками. Выглядела она так, будто её собирали из того, что осталось после лесного пожара. — Она прекрасна, — объявил Тэхен. — Она уродлива. — Она уникальна! — Она похожа на ёлку, которую переехал грузовик. Тэхен засмеялся – звонко, искренне. Прохожие оборачивались. — Чонгуки, у тебя нет вкуса! Это же классика! В ней есть душа! — Если у неё такая душа, я боюсь представить, что у неё с кармой. — О, карма у неё отличная. — Тэхен прижал коробку к груди. — Она просто ждала нас. Я чувствую. Чонгук смотрел на него. На этого человека, который светился сейчас так ярко, что затмевал все гирлянды в магазине. Который смеялся и шутил, хотя всего час назад говорил о бабушке со слезами на глазах. — Ладно, — сдался Чонгук. — Берём твою уродину. — Она не уродина! Она – ёлка с характером! — Которая будет стоять в моей квартире. — В нашей квартире, — поправил Тэхен тихо, но твёрдо. Чонгук замер. Посмотрел на него. Тэхен улыбался, но в глазах было что-то важное. — В нашей, — согласился Чонгук. ——— Дальше был отдел с игрушками. Тэхен носился между стеллажами, как ребёнок. Хватал то одно, то другое, вертел в руках, показывал Чонгуку и тут же отбрасывал. — Смотри! Снеговик! А здесь оленёнок! Ой, а это что? Белка? Какая смешная! Чонгук шёл за ним, катя тележку, в которой уже лежали три коробки с гирляндами, две – с мишурой и почему-то упаковка имбирного печенья в форме ёлочек. — Тэхен, мы за игрушками пришли или за продуктами? — Печенье — это святое. — Тэхен обернулся и погрозил пальцем. — Без печенья Новый год не наступит. Бабушка так говорила. Чонгук кивнул. Возражать не стал. Они подошли к стеллажу с шарами. Ровные ряды коробок — красные, золотые, синие, серебристые. Тэхен сразу потянулся к серебристым. — Вот эти. Смотри, как красиво. Блестят, как снег. Чонгук взял в руки красный шар. Классический, глянцевый, идеальный. — Красный лучше. Праздничный. — Красный – это пошло. — Тэхен сморщил нос. — Красные шары были у всех. Скукота. — Красный – это цвет жизни. — А серебристый – цвет зимы. Снега. Льда. — Тэхен поднял на него глаза. — Как твоё сердце, пока я его не растопил. Чонгук замер. Смотрел на него. Тэхен улыбался, но в глазах плясали чёртики. — Ты сейчас манипулируешь мной? — Работает? — ...Да. Тэхен засиял. — Значит, берём серебристые! Чонгук вздохнул и положил красный шар обратно на полку. — Но один красный мы всё-таки возьмём, — сказал он твёрдо. — Компромисс. Тэхен посмотрел на него. Потом на красный шар. Потом снова на него. — Ладно, — сдался он. — Один красный. Но самый красивый. — Есть только один красный. Тот, который я держал. — Значит, он самый красивый по определению. ——— В кассу они подошли с полной тележкой. Тэхен успел накидать туда ещё игрушечных домиков, пару светящихся оленей, гирлянду-звёзды и почему-то набор носков с новогодними принтами. — Носки зачем? — спросил Чонгук. — Тебе. У тебя же дома совсем уютно. А с новогодними носками будет уютнее. — Я не ношу носки с оленями. — Будешь. Чонгук посмотрел на него. Тэхен смотрел в ответ с таким выражением, будто спор был окончен ещё до того, как начался. — Буду, — сдался Чонгук. Кассирша – пожилая женщина с добрыми глазами – улыбалась, глядя на них. — Молодые люди, вы так мило ссоритесь. Давно вместе? Тэхен покраснел. Чонгук остался невозмутим. — неделя, — сказал он. — неделю, а уже ёлку вместе выбираете. — Женщина покачала головой. — Это судьба. — Судьба, — согласился Чонгук и посмотрел на Тэхена. — Мы вообще-то неделю назад только познакомились, — стиснув зубы сказал Тэхен, отходя от кассы — А по ощущениям мы неделю назад поженились, а не познакомились, — с легкостью, на ухо Тэхену произнес Чонгук. Тот стал красный, как тот самый шар, который они всё-таки купили. ——— Дома они собирали ёлку почти час. Тэхен оказался прав – ёлка была кривая. Ветки торчали в разные стороны, верхушка клонилась набок, а нижние ярусы вообще отказывались стоять ровно. — Она живая, — объявил Тэхен, пытаясь примотать скотчем особо буйную ветку. — Она сопротивляется. — Она пьяная, — поправил Чонгук, держа конструкцию, чтобы она не рухнула. — У неё характер! — У неё сколиоз. Тэхен фыркнул и запустил в Чонгука мишурой. Чонгук поймал её на лету и не моргнув глазом намотал ему на голову. — Теперь ты – новогоднее дерево. — Чонгуки! — Тэхен попытался снять мишуру, запутался ещё сильнее и в итоге просто рухнул на диван, утянув за собой половину украшений. — Я в заложниках! Чонгук подошёл, навис над ним. Осторожно начал распутывать мишуру. — Если ты сейчас чихнёшь, я тебя убью. — Обещаешь? Чонгук замер. Посмотрел в эти глаза – огромные, блестящие, счастливые. — Нет, — сказал он тихо. — Не убью. И поцеловал. Мишура так и осталась висеть у Тэхена на голове, когда они целовались посреди комнаты, заваленной коробками и игрушками. Кривая ёлка стояла в углу, наблюдая за ними с явным одобрением. — Знаешь, — прошептал Тэхен, когда они отстранились, — кажется, у этой ёлки всё-таки есть душа. — Почему? — Потому что она нас выбрала. Чонгук усмехнулся. — Или мы её. — Это одно и то же. Они снова поцеловались. А за окном падал снег, и до Нового года оставалось два с половиной дня. ——— Тэхен смотрел на ёлку, которую они наконец-то закончили украшать, и улыбался. Она стояла в углу гостиной – кривая, лохматая, с серебристыми шарами и одним-единственным красным, который Чонгук всё-таки повесил на самую верхушку, потому что Тэхен не дотянулся. Мишура, которой Тэхен запустил в Чонгука, теперь обвивала ветки, создавая иллюзию беспорядка, который на самом деле был идеальным порядком. — Красиво, — сказал Тэхен тихо. — Ага. Чонгук стоял рядом, обнимая его за плечи. Тоже смотрел на ёлку. На их ёлку. — Не верится, что меньше чем через три дня случится что-то ужасное, — выдохнул Тэхен. — Что этот психопат выйдет на охоту. Что кто-то из... Он не договорил. Чонгук чуть сжал плечо. — Не думай об этом сейчас. — Легко сказать. Тишина. Только гирлянда тихо мигала разноцветными огоньками. — Слушай, — Чонгук заговорил после паузы. Голос его был ровным, но Тэхен чувствовал, как он напряжён. — А ты не хочешь позвать Юнги, Намджуна и Хосока к нам? На Новый год? Тэхен удивлённо поднял голову. — К нам? — Ну да. — Чонгук пожал плечами, будто предлагал что-то обыденное. — Собраться всем вместе. Встретить праздник. Чтобы не поодиночке. — А разве они не будут с семьями? — Тэхен нахмурился. — А твоя мама? — К маме я съезжу часов в десять, — Чонгук говорил спокойно, будто расписывал план операции. — Передам подарки, посижу немного. Она под стражей, нужно будет постараться, чтобы к ней кто-то прошёл, так что с ней всё будет в порядке. Тэхен слушал внимательно. — А остальные? Чонгук помолчал. Потом начал перечислять, загибая пальцы: — Юнги обычно всегда со мной отмечает. Перед этим, днём, мы заезжаем к его бабушке, она в доме престарелых, недалеко. Он её навещает, потом мы вместе ужинаем. Так что Юнги точно будет свободен. Тэхен кивнул. — Намджун... — Чонгук запнулся. — У него вся семья в Пусане. И он не особо с ними общается. У них там какие-то старые ссоры, я не в курсе деталей. Знаю только, что последние лет пять он Новый год встречает в одиночестве в своей квартире. Заказывает еду, смотрит телевизор и напивается. — Серьёзно? — Серьёзно. Он никому не говорит, но я знаю. Мы пару раз созванивались в новогоднюю ночь, он был... ну, не в лучшей форме. Тэхен задумался. Представить Намджуна – вечно строгого, жёсткого, начальственного — одиноким и пьяным в новогоднюю ночь было сложно. Но почему-то от этого становилось грустно. — А Хосок? — спросил он. Чонгук посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то – боль? Сожаление? — Хосок из детского дома, — сказал он тихо. — У него никогда не было семьи. Он не любит об этом говорить, но я знаю. В детдоме он провёл всё детство, потом интернат, потом академия. Родных у него нет. Никого. Тэхен почувствовал, как внутри всё сжалось. — И как он встречает Новый год? — Обычно напрашивается к кому-нибудь. Или остаётся в участке – говорит, что дежурит. Но на самом деле просто не хочет быть один. Тэхен молчал. Смотрел на ёлку, на огоньки, на этого человека рядом, который знал о своих коллегах такие вещи, о которых они сами не говорили вслух. — Они все одиноки, — сказал он тихо. — Да. — Чонгук кивнул. — Кроме Юнги, у которого есть я. Но в этом году у меня есть ты. Тэхен повернулся к нему. Посмотрел в глаза. — Ты хочешь собрать их всех здесь? Чтобы они не были одни? Чонгук пожал плечами, отводя взгляд. — Просто подумал... если первого января что-то случится... пусть хотя бы эту ночь они проведут с теми, кто им дорог. Тэхен протянул руку, коснулся его щеки. Заставил посмотреть на себя. — Чонгуки. — М? — Ты самый добрый человек из всех, кого я знаю. Чонгук усмехнулся. — Я ледяной следователь без души. — Врёшь. — Тэхен улыбнулся. — У тебя души на десятерых хватит. Ты просто прячешь. — Ничего я не прячу. — Прячешь. Но я всё равно вижу. Они смотрели друг на друга. Гирлянда мигала, ёлка тихо шуршала иголками, а за окном падал снег. — Значит, зовём всех? — спросил Тэхен. — Если ты не против. — Я только за. — Тэхен улыбнулся. — Представляешь, какая толпа будет? — Представляю. — Чонгук вздохнул. — Юнги будет бояться, Намджун – ворчать, Хосок – болтать без умолку. — А ты? — А я буду смотреть на тебя и радоваться. Тэхен покраснел. — Ну и дурак. — Твой дурак. — Ладно, уговорил. — Тэхен чмокнул его в щёку. — Звони своим. — Прямо сейчас? — А чего тянуть? У нас три дня, чтобы подготовиться. Нужно еду купить, подарки, украшения... — Украшений нам хватит. — Чонгук обвёл рукой комнату, заваленную мишурой. — Тут на три Новых года. Тэхен засмеялся и потянулся за телефоном. — Тогда я Юнги напишу. А ты Намджуну и Хосоку. — Мне кажется, Намджун пошлёт меня куда подальше. — А ты скажи, что это я приглашаю. Он не посмеет. — Ты так уверен? — Абсолютно. — Тэхен подмигнул. — Я же Лисёнок. Хитрый. Чонгук усмехнулся и достал телефон. — Ладно, Лисёнок. Посмотрим, какой ты хитрый. ——— В квартире разносились голоса телефонных разговоров. Из гостиной доносился звонкий смех Тэхена – он разговаривал с Юнги, и судя по тому, как часто они оба начинали хохотать, Хосок был где-то рядом и активно участвовал в беседе. Тэхен то и дело выкрикивал что-то вроде «Да нет, вы приезжайте, я сам всё приготовлю!» или «Хосок, не смей тащить свои носки с оленями, у нас уже есть!». Счастья у этих двоих было не просто много – оно через край выплёскивалось, заполняя квартиру теплом. Чонгук слышал всё это из спальни, где переодевался после душа. Усмехнулся, стягивая через голову футболку. Хосок и Юнги – два сапога пара. Один болтливый до невозможности, второй боязливый до паранойи, но вместе они создавали какой-то свой, особенный коктейль из уюта и хаоса. Телефон пиликнул. Намджун. Чонгук открыл сообщение, уже готовый к очередной порции начальственного ворчания. Но текст заставил его замереть. «Чонгук. Я подумал... в общем, спасибо за приглашение. Приду. И... прости за сегодняшнее. Я был неправ. Насчёт Тэхена. Ты прав, это не моё дело. До встречи». Чонгук смотрел на экран. Потом набрал короткий ответ: «Жду». Никаких «прощаю», никаких развёрнутых извинений. Но Намджун поймёт. Он всегда понимал. Чонгук отложил телефон и подошёл к шкафу, доставая свежую футболку. Чёрную, конечно. Других у него почти не было. Задумался, какую лучше надеть – или вообще не париться? Сзади послышались шаги. Тэхен всё ещё смеялся — видимо, Хосок рассказал очередную байку. — Да ладно, не мог он такого сказать! — донеслось из коридора. — Ладно, мы завтра всё обсудим. Тэхен влетел в комнату, всё ещё улыбаясь, с телефоном в руке, и замер. Чонгук стоял посреди спальни без футболки. Просто стоял. Спиной к нему. Широкие плечи, идеальная осанка, каждая мышца прорисована так, будто его создавал скульптор-перфекционист. На коже блестели капли воды после душа, стекая по позвоночнику и исчезая за поясом домашних штанов. Тэхен забыл, как дышать. Смех застрял в горле. Телефон выпал из ослабевшей руки, но он даже не заметил. — Мг... — выдавил он. — Увидимся... я... Чонгук медленно повернулся. Тэхену показалось, что время остановилось. Грудь Чонгука – широкая, рельефная, с идеально чистой грудью, без единого волоса. Плечи, которые хотелось трогать бесконечно. Руки – сильные, с выступающими венами, которые так красиво перекатывались под кожей. И этот взгляд – тёмный, тяжёлый, с прищуром. — Тэхен, — позвал Чонгук тихо. Тэхен сглотнул. Во рту пересохло. — Я... я не хотел мешать... — прошептал он, но с места не сдвинулся. Чонгук шагнул к нему. Один шаг. Второй. Оказался так близко, что Тэхен чувствовал тепло, исходящее от его кожи. — Мешаешь? — Чонгук усмехнулся. — Ты никогда не мешаешь. Он протянул руку, коснулся щеки Тэхена. Большим пальцем провёл по скуле, по подбородку, остановился на губах. — Ты красный, как тот шар, — сказал он тихо. — Я не... это просто... — Тэхен пытался что-то сказать, но слова не складывались. — Ты... голый. — Не голый. Без футболки. — Это почти одно и то же. Чонгук наклонился ближе. Губы почти касались его губ. — Хочешь, чтобы я надел? Тэхен замер. Сердце колотилось где-то в горле. — Нет, — выдохнул он. — Не надо. Чонгук улыбнулся – той самой редкой, тёплой улыбкой. — Умный Лисёнок. И поцеловал. Медленно. Глубоко. Тэхен чувствовал его кожу под своими руками, когда обвил шею и притянул ближе. Чонгук был горячим, твёрдым, настоящим. Пах свежестью и чем-то неуловимо родным. Тэхен выдохнул в губы и без разрешения положил ладони ему на грудь. Кожа была тёплой, мягкой, но под ней чувствовались твёрдые мышцы. Тэхен водил пальцами, изучая, запоминая. Провёл по ключицам, спустился ниже, к прессу. Чонгук перехватил его руку. — Если ты продолжишь, — сказал он хрипло, — мы никуда не выйдем до утра. — А мы куда-то собирались? — В гостиную. К ёлке. — Ёлка подождёт. Чонгук усмехнулся и притянул его к себе. Обнял, прижимая к груди. Тэхен уткнулся носом в его плечо, вдыхая запах. — Ты такой... — прошептал он. — Какой? — Мой. Чонгук поцеловал его в макушку. — Твой. Они стояли так посреди спальни, обнявшись, пока за окном падал снег. А до Нового года оставалось два дня.