Энигма

«Говорят, бумага не горит в огне любви. Но в огне ненависти она тлеет вечно.»

Все легли около четырех утра. К этому моменту Хосок уже едва держался на ногах, успев спеть караоке, станцевать с веником вместо партнёрши и трижды рассказать одну и ту же историю про падение в торт. Юнги, раскрасневшийся от выпитого шампанского, тихо хихикал в углу дивана, прижимая к себе подушку и периодически засыпая на полуслове. Намджун, который к удивлению всех оказался самым стойким, лишь слегка расслабился, позволяя себе редкие улыбки и короткие комментарии, от которых Хосок заходился смехом ещё сильнее. Чонгук не пил. За весь вечер он только пригубил шампанское в полночь – чисто символически, чтобы не выделяться. Бокал так и стоял на столе, почти полный, с пузырьками, давно осевшими на дно. Он наблюдал. Смотрел, как Хосок дурачится, как Юнги краснеет от его шуток, как Намджун постепенно тает, позволяя себе быть просто человеком, а не начальником. Смотрел на Тэхена – как тот смеётся, запрокидывая голову, как кудряшки падают на глаза, как он то и дело ловит взгляд Чонгука и улыбается так тепло, что у того внутри всё переворачивается. Ему нельзя было терять бдительность. Слишком опасно. Слишком много людей, которых он любит, собралось в одном помещении. Поэтому Чонгук просто сидел и смотрел. Пил воду. Иногда сжимал под столом руку Тэхена. И ждал. ——— Когда все наконец угомонились, квартира погрузилась в тишину. Хосок и Юнги устроились в гостиной – Хосок на диване, Юнги в кресле, прикрытые одним пледом. Намджун занял гостевую спальню, предварительно буркнув что-то про «нормальных людей, которые ложатся спать вовремя». Чонгук и Тэхен ушли в спальню хозяев. Тэхен уснул почти мгновенно – едва голова коснулась подушки, дыхание стало ровным, глубоким. Он сопел тихо, по-детски, уткнувшись носом в плечо Чонгука и обвив его рукой поперёк груди. Чонгук лежал и смотрел в потолок. Картина была потрясающая. Тёплый бок Тэхена, его сонное дыхание, лёгкая улыбка, застывшая на губах. За окном всё ещё взрывались редкие фейерверки – до утра доживали самые стойкие. Чонгук закрыл глаза только в пятом часу. ——— Он проснулся в десять. Чонгук открыл глаза, несколько секунд полежал, глядя в потолок, потом осторожно высвободился из объятий Тэхена. Тот даже не пошевелился – только вздохнул во сне и перевернулся на другой бок, поджав под себя одеяло. Чонгук замер, глядя на него. На спутанные кудри, разметавшиеся по подушке. На приоткрытые губы. На беззащитное выражение лица. — Спи, Лисёнок, — прошептал он. — Я скоро. Он вышел в коридор, тихо прикрыв дверь. ——— В гостиной было... ожидаемо. Хосок лежал на диване вверх ногами, свесив голову на пол. Один носок был на ноге, второй – где-то под столом. Из-под пледа торчала рука, которой он обнимал пустую бутылку из-под шампанского. Юнги спал в кресле, свернувшись калачиком и накрывшись пледом с головой. Было видно только макушку и кончик носа, которым он смешно посапывал. Чонгук усмехнулся и пошёл на кухню. Он налил себе кофе, включил воду в раковине и начал уборку. Горы посуды, пустые бутылки, салфетки, фантики. Всё это нужно было привести в порядок до того, как гости проснутся. — Кофе дашь? Чонгук обернулся. В дверях кухни стоял Намджун – взлохмаченный, но уже одетый, с сонными глазами, но вполне бодрый. — Не спится? — Не привык спать до обеда, — Намджун пожал плечами. — Организм не даёт. Чонгук кивнул, налил ему кофе. Намджун взял кружку, прислонился к стене, глядя, как Чонгук методично моет посуду. — Помочь? — Справлюсь. — Я не спрашивал, можешь ли ты. Я предложил помочь. Чонгук усмехнулся и протянул ему полотенце. — Вытирай. Они работали молча. Чонгук мыл, Намджун вытирал и складывал в сушку. За окном медленно падал снег – редкий, ленивый, будто тоже не выспался после праздника. — К маме поедешь? — спросил Намджун через какое-то время. — Да. — Чонгук не обернулся. — Сейчас все проснутся, приведу себя в порядок и поеду. — Надолго? — Часа на два. Она с подругой вчера встречала, но я обещал заехать. Намджун кивнул. Помолчал. Потом спросил – тише, серьёзнее: — Чонгук. — М? Намджун поставил кружку на стол. Посмотрел на него в упор. — Точно нет ничего больше, что я должен знать? Чонгук замер. Рука с губкой застыла над тарелкой. Он думал о списке. О том, что имя Намджуна там есть. О том, что сегодня – первое января. О том, что через несколько часов всё может измениться. Но говорить было уже поздно. Слишком поздно. Слишком рискованно. Если Намджун узнает, он начнёт действовать – а значит, подставится ещё сильнее. Лучше пусть не знает. Пусть будет просто настороже, но без паники. — Точно, — сказал Чонгук. Он вернулся к посуде. Взял следующую тарелку. Начал тереть её с таким усердием, будто от этого зависела его жизнь. Намджун смотрел на него. На то, как Чонгук уже минуту трёт одну и ту же чашку, хотя она давно чистая. На то, как напряжены его плечи. На то, как он избегает смотреть в глаза. — Понятно, — сказал Намджун тихо. Чонгук не ответил. Намджун допил кофе, поставил кружку в раковину и вышел из кухни. Бесполезно выпытывать. Если Чонгук решил молчать – он будет молчать. Хоть пытай, хоть режь. Чонгук остался один. Он стоял у раковины, глядя на свои руки, и думал о том, что, может быть, это последнее утро, когда все они живы. Что через несколько часов кто-то из этих людей – Хосок, Юнги, Намджун, Тэхен, его мать – может оказаться на столе в морге. Он сжал чашку так, что она чуть не треснула. Заставил себя разжать пальцы. Поставил чашку в сушку. Вытер руки. И пошёл будить Тэхена. ——— — Лисёнок, вставай. — М-м-м... Тэхен зарылся лицом в подушку и натянул одеяло на голову. Из-под вороха ткани торчали только растрёпанные кудри, которые вздрагивали при каждом вздохе. — Тяжело, знаю, — Чонгук присел на край кровати, погладил его по спине, — но нам нужно к маме. Я обещал. — А днём поспим? — донёсся глухой голос из-под одеяла. Чонгук замер. Рука его застыла на спине Тэхена. — Если всё будет хорошо, — сказал он тихо, — то да. Тэхен высунул нос из-под одеяла. Посмотрел на него одним глазом – сонным, но понимающим. Кивнул. Чонгук наклонился и поцеловал его в шею – туда, где бился пульс, тёплый, живой, такой родной. Тэхен выдохнул, чуть выгибаясь. — Мне по-другому тебя будить? — прошептал Чонгук в кожу. — Так я ещё больше не захочу вставать. Тэхен потянулся, обвил руками его шею. Пальцы скользнули по горячей коже, зарылись в волосы на затылке. Чонгук не удержал равновесия – навис сверху, опираясь на локти, и поцеловал уже в губы. Глубоко, требовательно, заставляя Тэхена забыть про сон, про утро, про то, что вообще нужно куда-то идти. — Шеф, а где... Дверь распахнулась. В проёме стоял Хосок – сонный, лохматый, в мятой футболке и с таким выражением лица, будто его только что окатили ледяной водой. Глаза его расширились, рот приоткрылся, и он замер, как статуя. Чонгук медленно, с ледяным спокойствием, поднял голову. Посмотрел на Хосока. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Тэхен же покраснел так, что, казалось, сейчас задымится. Он вжался в подушку, прикрываясь руками, и горел огнём. — Я... — выдавил Хосок. — Я, наверное, у Намджуна спрошу... где там... ну... это... — Он попятился, запнулся о порог и чуть не упал. — Извините! Дверь захлопнулась. Тишина. А потом Чонгук засмеялся. Тихо, сдержанно, но совершенно искренне. Его плечи тряслись, он уткнулся лицом в плечо Тэхена и пытался подавить смех, но у него плохо получалось. — Тебе смешно? — возмутился Тэхен, всё ещё пунцовый. — Ты хоть представляешь, как я теперь Хосоку в глаза смотреть буду? — Представляю, — Чонгук поднял голову, вытирая слезы. — Он теперь неделю будет краснеть при виде тебя. — Это ты во всём виноват! — Я? — Чонгук изобразил невинность, на которую был абсолютно не способен. — Ты сам потянул на себя. — Но ты начал! — Я тебя будил. — Поцелуями в шею?! — Самый эффективный способ. Тэхен запустил в него подушкой. Чонгук поймал её на лету и отбросил в сторону. — Вставай, Лисёнок. Нам правда пора. — А Хосок? — Хосок переживёт. — Чонгук встал, одёрнул футболку. — Если нет – купим ему новую психику на распродаже. Тэхен фыркнул и наконец-то вылез из кровати. — Ты невыносим. — Я знаю. Иди умывайся. ——— В коридоре они столкнулись с Хосоком. Тот стоял у стены, делая вид, что очень занят разглядыванием собственных ногтей. — Хосок, — окликнул его Чонгук. — Д-да? — Ты хотел что-то спросить? — Я? Нет! — Хосок замахал руками. — Всё хорошо! Я уже забыл! Честно! Ничего не видел! Чонгук усмехнулся. — Кофе в кухне. И совет: если хочешь войти в комнату, сначала стучись. — Понял, шеф! — Хосок вытянулся по струнке. — Так точно! Буду стучаться! Три раза! Громко! Тэхен захихикал, пряча лицо в шарф. Чонгук осмотрел квартиру перед уходом. Взгляд его скользнул по гостиной, где на диване лежал Хосок, свесив одну ногу на пол, а Юнги посапывал в кресле, укрытый пледом с головой. На столе остатки вчерашнего пиршества, пустые бутылки, салфетки, фантики. — Намджун, — позвал он негромко. Намджун вышел из кухни с чашкой кофе в руках. — Не дай этим двум превратить квартиру в хаос, — Чонгук кивнул в сторону спящих. — Я серьёзно. Если они начнут тут всё крушить – приструни. Намджун хмыкнул. — Думаешь, я справлюсь с этим ураганом? — Ты начальник отдела. Справляйся. Намджун усмехнулся и кивнул. ——— В машине первое время было тихо. Чонгук вёл аккуратно – дороги после праздника были скользкими, кое-где ещё валялись остатки фейерверков, редкие прохожие брели по сугробам. Тэхен сидел рядом, глядя в окно, и теребил край куртки. — Чонгуки, — заговорил он наконец. — М? — Ты вчера сказал мне... ну... Чонгук покосился на него. Тэхен краснел, отводил взгляд, явно смущаясь. — Что люблю тебя, — закончил за него Чонгук. Тэхен замолчал. Секунду. Две. Потом выпалил: — Так ты серьёзно? Я думал, на пьяную голову. Чонгук почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Не обида – разочарование. Неужели Тэхен мог подумать, что он способен на такие слова просто так? — Я не пил, Тэхен, — сказал он. Голос звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Значит... — Тэхен. Чонгук на секунду оторвал взгляд от дороги, посмотрел на него. Прямо. Серьёзно. Так, чтобы тот понял. — Я люблю тебя. В этой фразе нет сомнений и пьяного лепета. Люблю. Полностью. Всего тебя. С твоими кудрями, которые торчат во все стороны по утрам. С твоей привычкой тараторить, когда волнуешься. С твоими страхами и твоей смелостью. С твоими тёплыми руками и холодными ногами, которые ты вечно кладёшь на меня ночью. Я люблю тебя так, как не любил никого. С зависимостью, от которой невозможно отказаться. С жаждой, которая не утоляется. С каждой секундой рядом с тобой я хочу ещё. Ещё. И ещё. Тэхен слушал, открыв рот. Глаза его стали огромными, влажными. — Чонгуки... — выдохнул он. — Я не закончил. — Чонгук снова сосредоточился на дороге, но голос его оставался твёрдым. — Я люблю тебя так, что готов разорвать любого, кто посмеет тебя тронуть. Я люблю тебя так, что боюсь этого чувства, потому что оно сильнее меня. Я люблю тебя так, что, кажется, только сейчас понял, что значит жить по-настоящему. Тишина. Только шум мотора и шорох шин по снегу. — Я не знаю, что такое любовь, — сказал Тэхен тихо. — Кажется, я никогда по-настоящему не любил. Родителей – это было другое, детское. Бабушку – это была благодарность, тепло, привязанность. А то, что я чувствую к тебе... это что-то другое. Это когда я не могу дышать, если тебя нет рядом. Когда я просыпаюсь и первым делом ищу тебя взглядом. Когда мне не страшно ничего, потому что ты рядом. Кажется, это она. Самая. Чонгук сжал руль. Сердце колотилось где-то в горле. — Я обязательно тебя поцелую, — сказал он хрипло. — Но позже. Сначала мама. Тэхен кивнул, вытирая глаза. ——— Они подъехали к дому матери. Старая пятиэтажка выглядела обычно – облупившаяся краска, заснеженные ступеньки, редкие следы на дорожке. Чонгук припарковался, заглушил двигатель. Посмотрел на подъездную дверь. Закрыта. Он выдохнул. Хотя бы это. Закрытая дверь означала, что код работает, что никто не входил просто так, что... — Всё хорошо? — спросил Тэхен. — Пока да. Они вышли из машины. Чонгук набрал код. Подъезд пах сыростью и кошками, как всегда. Чонгук взял Тэхена за руку – просто так, чтобы чувствовать. Они поднялись на третий этаж. Входная дверь была закрыта. Чонгук выдохнул ещё раз. Постучал. Тишина. Он постучал громче. — Мам? — позвал он. — Это я, Чонгук. Открывай. Тишина. Тэхен почувствовал, как рука Чонгука в его ладони напряглась. Стала каменной. — Чонгуки, — начал он, но Чонгук уже дёрнул ручку двери. Дверь открылась. Не заперто. По телу Чонгука пробежала дрожь. Холодная, липкая, страшная. Мать никогда не оставляла дверь открытой. Никогда. — Мам? — позвал он, переступая порог. Голос его сорвался. Прихожая была пуста. Обувь стояла на месте, пальто висело на вешалке. В коридоре горел свет. — Мама! Тишина. Только тиканье часов на кухне. Чонгук рванул вперёд. Заглянул на кухню – пусто. В гостиную – пусто. В спальню – пусто. Тэхен шёл за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в ушах. — Чонгуки, — позвал он тихо. — Посмотри... Дверь в ванную была приоткрыта. Там горел свет. Чонгук подошёл. Толкнул дверь. И замер. Она лежала в ванне. Маленькая, сухонькая, в своём цветастом халате, который она носила дома. Вода давно остыла, но она лежала в ней, прикрыв глаза, будто спала. Будто спала. Только пальцы рук, лежащие на бортиках ванны, были сломаны. Каждый сустав. И на груди, поверх халата, лежала бумажная фигурка. Чонгук смотрел на неё и не мог понять, что это. Маленький, искусно сложенный предмет. Похож на... конверт? Нет. Что-то другое. Он протянул руку, взял фигурку. Бумага была старой, пожелтевшей – той самой, из которой Складыватель делал все свои оригами. Тонкая работа, аккуратные сгибы. Чонгук повертел её в руках. И вдруг понял. Сердце пропустило удар. Это был бумажный билет. Маленький, сложенный так, что можно было развернуть и увидеть. Чонгук развернул дрожащими пальцами. На нём было написано: «Сеул – Пусан». И дата. Давняя. Двадцать лет назад. Тот самый билет. Тот самый поезд, на котором они должны были поехать всей семьёй. Отец, мать, сестра и он. В Пусан, к морю. В первый и последний раз. Отец тогда напился, устроил скандал, поезд ушёл без них. А через неделю сестру убили. Мать хранила этот билет все эти годы. Как напоминание. Как проклятие. Как память о том, что могло бы быть, если бы... — Мама, — выдохнул Чонгук. Он смотрел на билет, и в голове крутилось только одно: Складыватель знал. Знал про этот билет. Знал, что мать хранила его все эти годы. Знал, что это самое больное, самое личное. И он оставил это на её груди. Как насмешку. Как приговор. Как последнее «прощай». Чонгук сжал бумагу в кулаке. Потом заставил себя разжать пальцы. Нельзя мять улику. Нельзя. — Чонгуки, — позвал Тэхен тихо. Чонгук обернулся. Лицо его было мокрым от слёз, глаза красными, губы дрожали. — Он знал, — прошептал он. — Он всё знал. Про билет. Про то, что она хранила его двадцать лет. Про то, как мы не поехали. Про то, что после этого всё пошло... Он не договорил. Голос сорвался. Тэхен шагнул к нему, обнял, прижал к себе. Чонгук уткнулся лицом в его плечо и замер. — Я убью его, — сказал он глухо. — Клянусь. Я убью его своими руками. Тэхен молчал. Только гладил его по спине и смотрел на бумажный билет, валяющийся на полу. На билет, который стал «подарком» Складывателя. ——— Тэхен сам набрал номер Намджуна. Пальцы дрожали, когда он нажимал на кнопки. Телефон в руке казался чужим, тяжёлым, будто сделанным из свинца. Гудок. Ещё один. Ещё. — Слушаю, — голос Намджуна был спокойным, даже немного сонным. — Господин Ким... — Тэхен запнулся. В горле стоял ком. — Труп. Одно слово. Но его хватило. Намджун молчал секунду. Потом в трубке раздался короткий щелчок – он сбросил вызов. Тэхен знал, что это значит: через пятнадцать минут Намджун будет здесь. И Хосок с ним. ——— Тэхен убрал телефон в карман и посмотрел на Чонгука. Тот сидел на полу в коридоре, прислонившись спиной к стене. Глаза закрыты, лицо белое как мел, руки безвольно лежат на коленях. Он не двигался. Не говорил. Просто сидел и дышал – тяжело, рвано, будто каждый вздох давался ему с трудом. Тэхен понимал, что сейчас Чонгук мало на что способен. Что внутри него всё разорвано, перемолото, уничтожено. Что слова здесь бесполезны. Поэтому он просто начал работать. Он вернулся в прихожую, надел перчатки, которые всегда носил с собой – привычка патологоанатома. Начал осматривать одежду матери Чонгука, висящую на вешалке. Карманы пальто, карманы куртки, карманы старого плаща, который она носила по выходным. Ничего. Он прошёл на кухню. Всё было чисто, аккуратно, почти стерильно. Только на столе лежал телефон. Старый, кнопочный, какой мать Чонгука носила с собой. Экран горел – видимо, она забыла его заблокировать. Тэхен взял телефон. Открыл сообщения. Последнее было отправлено подруге в 18:47. «Не приезжай. Я приболела, выпью чай и лягу спать. Завтра увидимся» Тэхен смотрел на эти слова и чувствовал, как внутри всё холодеет. 18:47. Они ушли от неё около половины седьмого. Значит, Складыватель был здесь сразу после них. Может, даже видел, как они садились в машину. Ждал за углом, курил, наблюдал. А потом поднялся, постучал в дверь. Она открыла – ведь это был кто-то, кого она знала? Или просто не успела закрыть? Он написал сообщение. От её имени. Чтобы подруга не пришла и не нашла тело раньше времени. А потом убил её. Тэхен сжал телефон в руке. Заставил себя положить его обратно. Улика. ——— Намджун и Хосок приехали через двадцать минут. Хосок влетел в квартиру первым – запыхавшийся, с красными от быстрого бега глазами. За ним, тяжело дыша, поднимался Намджун. Следом подтянулись эксперты – молчаливые, сосредоточенные, привыкшие к такому. — Где? — спросил Намджун коротко. — Ванная, — ответил Тэхен. Намджун кивнул и прошёл внутрь. Хосок остался в коридоре. Он смотрел на Чонгука. На своего шефа, который всегда был скалой, всегда был неприступным, всегда был тем, на кого можно положиться. Который сейчас сидел на полу с закрытыми глазами и выглядел так, будто его выпотрошили. — Шеф... — начал Хосок. И замолчал. Слова были лишними. Абсолютно. Бесполезными. Что можно сказать человеку, у которого только что убили мать? «Соболезную»? «Держись»? «Всё будет хорошо»? Ничего из этого не работало. Хосок просто стоял и смотрел. И молчал. ——— Из ванной вышел Намджун. Лицо его было каменным, но в глазах плескалась такая боль, какую Тэхен не ожидал увидеть у этого человека. — Тэхен, — позвал он тихо. — Выведи его на воздух. Ему нужно подышать. — Но... — Мы сами всё сделаем. — Намджун кивнул на экспертов, которые уже заходили в ванную. — Чонгуку сейчас здесь не место. И ты единственный, кто может заставить его дышать. Тэхен посмотрел на Чонгука. Тот не шевелился. — Хосок, — Намджун повернулся к нему. — Помоги. Хосок подошёл, взял Чонгука под руку. Тот не сопротивлялся – просто дал поднять себя, дал вывести в коридор, дал надеть пальто. Движения его были механическими, будто он не здесь, будто его тело двигалось само, а душа осталась там, в ванной, рядом с матерью. Тэхен взял его за руку. Холодную. Мёртвую. — Пойдём, Чонгуки, — сказал он тихо. — На улицу. Чонгук не ответил. Но пошёл. ——— Они сидели в машине. Чонгук с закрытыми глазами, откинувшись на сиденье. Тэхен рядом, держа его за руку. За окном падал снег – крупными хлопьями, красиво, будто ничего не случилось. Прошло полчаса. Может, больше. Тэхен не считал. — Тэхен, — позвал Чонгук вдруг. Голос его был хриплым, чужим, будто принадлежал не ему. — Я здесь. — Он действительно готов убить всех. — Чонгук открыл глаза. Посмотрел в потолок машины. — Я думал, что он больше запугивает. Что главная его цель – я. Что он будет тянуть, играть, наслаждаться. Он замолчал. Сглотнул. — Но он не остановится. Пока не убьёт всех. Я должен убить его первым. Тэхен сжал его руку. — В 18:47 с телефона твоей мамы было отправлено сообщение подруге. — сказал он тихо. — Что она приболела, что та может не приходить. Я думаю, это он. Думаю, он был у неё в это время. Чонгук закрыл глаза. — Сразу после нас зашёл. — Голос его дрогнул. — Даже не подумал, что мы можем вернуться. Что мы можем что-то забыть и вернуться обратно. Ему было всё равно. Он знал, что мы не вернёмся. Пауза. — Тэхен, я понятия не имею, кто он. Но я не могу смотреть, как вы все умираете. Не могу. — Ты ехать можешь? — спросил Тэхен. — Да. — Юнги один. — Тэхен посмотрел на него. — Нельзя поодиночке оставаться. Чонгук вздрогнул. Открыл глаза, посмотрел на Тэхена. В них появилось что-то живое — тревога, страх за друга. — Да. Точно. Нельзя. Он сел прямо. Провёл рукой по лицу, прогоняя оцепенение. — Нужно ехать. Нужно... — Чонгук. Тэхен взял его лицо в ладони. Заставил посмотреть на себя. Прямо в глаза. — Послушай меня. Чонгук смотрел. Молчал. — Ты поедешь домой. Ты отдохнёшь. Сегодня ты ничего не сделаешь, потому что ты сейчас – как выжатый лимон. Ты ошибёшься, если будешь действовать. А ошибаться нельзя. — Но... — Когда у меня умерла бабушка, — перебил Тэхен, — ты сказал мне, что нужно отдыхать. Ты заставил меня лежать, есть, спать. Ты сказал, что иначе я сломаюсь. Помнишь? Чонгук молчал. — Я тебя послушался. — Тэхен погладил его по щеке. — Теперь ты послушайся меня. Тишина. Тяжёлая, долгая. Потом Чонгук кивнул. Чуть заметно. — Хорошо, — прошептал он. Тэхен выдохнул. Обнял его, прижал к себе. — Мы поедем домой. Мы будем рядом. А завтра... завтра будем решать. — Завтра он может убить Намджуна. Или Хосока. Или тебя с Юнги. — Завтра мы будем вместе. — Тэхен погладил его по спине. — И никому не дадимся. Чонгук уткнулся лицом в его плечо. И замер. Снег всё падал на лобовое стекло. А они сидели в машине, обнявшись, и пытались найти силы жить дальше. ——— Дом встретил их тишиной. Тяжёлой, давящей, какой-то мёртвой. Даже гирлянда на ёлке, которая всё ещё мигала разноцветными огоньками, казалась неуместной – слишком праздничной, слишком яркой для этого дня. Юнги сидел на диване, поджав ноги, и смотрел в стену. Глаза его были красными – видимо, уже успел поплакать, пока их не было. Хосок, наверное, рассказал. Или сам догадался. Когда дверь открылась, Юнги вздрогнул. Увидел Чонгука – и вскочил. — Чонгук... — голос его дрожал. — Ты как? Чонгук посмотрел на него. Долго. Очень долго. Потом сказал – ровно, сухо, без эмоций: — Юнги, пару дней поживи у Хосока, хорошо? У тебя небезопасно. — Но... — Юнги. — Тэхен шагнул вперёд. — Просто сделай, как говорит Чонгук. Пожалуйста. Юнги посмотрел на него. В глазах его плескался страх и ещё что-то — обида? Непонимание? — Хорошо, — сказал он тихо. — Я понял. Тэхен кивнул и повёл Чонгука в спальню. ——— Чонгук лёг, даже не раздеваясь. Просто рухнул на кровать, уставился в потолок. Глаза его были пустыми – такими пустыми, какими Тэхен видел их в самый первый день. До того, как всё началось. До того, как они стали друг для друга кем-то большим. — Поспи, — сказал Тэхен, укрывая его пледом. — А ты куда? — Сейчас приду. Чонгук хотел что-то сказать, но передумал. Просто закрыл глаза. Тэхен постоял секунду, глядя на него. Потом вышел и тихо прикрыл дверь. ——— Юнги стоял в коридоре, теребя край своей футболки. Увидев Тэхена, он шагнул к нему. — Тэхен, это так страшно, — зашептал он. — Это всё Складыватель? Зачем ему мама Чонгука? Она же ничего не сделала! Тэхен молчал. Смотрел на Юнги и слушал. — И Чонгук сам не свой последнее время, — продолжал Юнги, захлёбываясь словами. — Когда приезжал ко мне, про код спрашивал. А я же точно знаю, что он мне его сам ставил! Дв... четыре семь один один. Я запомнил, потому что он сказал, что легко запомнить. А потом спрашивает, не менял ли я. Зачем мне менять? Я даже не знаю, как это делается! Тэхен сжал скулы. — Я конечно тоже забывчивый, — Юнги нервно усмехнулся. — Недавно забыл, куда ключи положил от дома. А они на стиральной машине оказались! Представляешь? На стиральной машине! Я полдня искал... Он говорил и говорил, а Тэхен смотрел на него и не слышал. Взгляд его упал на карман Юнги. Оттуда торчал краешек бумаги. Что-то белое, сложенное. Конфетная обёртка? Тэхен шагнул ближе. Юнги всё говорил – про ключи, про память, про то, как боится. — Юнги, — перебил его Тэхен. — А? — У тебя в кармане что-то торчит. Юнги опустил глаза, посмотрел на свой карман. Вытащил бумажку. — А, это, — улыбнулся он. — Конфета. Я вчера нашёл на столе, сунул в карман, чтобы потом съесть. А потом забыл. Вот видишь, я же говорю – память дырявая! Он развернул бумажку. Там действительно была конфета – маленькая, в золотистой обёртке. Тэхен выдохнул. — Съешь её, — сказал он. — И собирай вещи. Хосок скоро за тобой приедет. Юнги кивнул и послушно отправился в гостиную, где валялась его куртка. А Тэхен остался стоять в коридоре, глядя ему вслед. Мысли его становились всё хуже с каждым днём. С каждой новой смертью. С каждой новой деталью. Он вспомнил код. 4711. Юнги сказал, что Чонгук сам его поставил. Но Чонгук был уверен, что ставил 2711. Кто ошибался? Он вспомнил, как Юнги всегда оказывался рядом. Как он боялся всего на свете – но при этом каким-то чудом выживал. Как он смотрел на трупы – и не падал в обморок, хотя боялся даже пауков. Он вспомнил, слова Чонгука о том как Юнги произнёс вслух «47» перед тем, как ввести код. За пару дней до первого убийства. Тэхен закрыл глаза. — Нет, — прошептал он. — Только не он. Но мысли уже не слушались. Они ползли, как змеи, обвивая сознание холодными кольцами. Юнги. Самый безобидный. Самый боязливый. Самый незаметный. Идеальное прикрытие. — Тэхен... Голос Юнги вырвал его из оцепенения. Тэхен моргнул, посмотрел на него. Юнги стоял рядом, уже в куртке, с сумкой через плечо, и смотрел на него с беспокойством. — Ты чего? — спросил Юнги тихо. — Застыл так, будто призрака увидел. — Задумался просто, — Тэхен заставил себя улыбнуться. — Всё нормально. Юнги вздохнул, поправил лямку сумки. — Да... что-то не везет нам в праздники, — сказал он грустно. — Твой день рождения. Новый год. Будто проклятие какое-то на эти даты. Тэхен сжал скулы. Проклятие. Или чей-то злой умысел. — Иди уже, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Хосок ждёт внизу, наверное. Юнги кивнул, слегла улыбнулся на прощание и вышел. Тэхен остался один в коридоре. Он постоял минуту, глядя на закрытую дверь. Потом развернулся и медленно пошёл в спальню. Чонгук лежал на кровати с закрытыми глазами. Дышал ровно – может, спал, может, просто лежал. Тэхен бесшумно разделся, лёг рядом, прижался к его боку. Чонгук сразу обнял его, притянул ближе, даже не открывая глаз. — Тэхен, — прошептал он. — М? — Не уходи. — Никуда не уйду. Тэхен уткнулся носом в его плечо и закрыл глаза. Мысли о Юнги остались при себе. Он обязательно поговорит с Чонгуком. Завтра. Когда оба будут в состоянии думать. А сейчас – просто лежать. Просто быть рядом. Просто дышать.