Покой нам только снится

             Представьте себе начальника медотсека исследовательского космического корабля, смело прущегося в неизведанное и стремящегося оставить смачный отпечаток человеческой обуви там, где его раньше не было. Корабля, призванного в каждой бочке проблем Звёздного Флота быть затычкой, корабля, который посылают направо и налево во всякие сомнительные авантюры. Корабля, где ожоги и обморожения, переломы и раны, отравления и инопланетные инфекции – не ЧП, а правда жизни. Представили? А теперь подумайте, сколько общего этот воображаемый представитель медицинского сообщества имеет с корабельным психологом, к которому можно завалиться в кабинет, чтобы просто поплакаться в жилетку.              Доктор Леонард Маккой считает, что почти нисколько. И на нежную, жизнерадостную и всё понимающую доктора Линелл – настоящего корабельного психолога "Энтерпрайз" – он совсем не похож. Вероятно, поэтому большая часть подобных вопросов настигает его только в её отчётах: в основном – когда умные, сильные, смелые и на этой почве радостно втюривающиеся друг в друга астронавты приходят обсудить душевные раны. Или, на хороший конец, из заметок медсестёр, обрабатывающих регенератором расцарапанные в порыве страсти спины. Ценное же время начальника медотсека поглощается не всей этой ерундой, а... ещё более бесполезным заполнением бесконечных бумажек. По остаточному принципу перепадает то, ради чего воодушевлённый юнец Лео когда-то вообще шёл в медицину, а потерявший на Земле всё, кроме своих костей, Боунс – в Звёздный Флот. Экстренная разработка вакцин под очередную неизведанную хрень с неизвестной планеты в жопе вселенной. Плановые медицинские мероприятия, предположительно позволяющие бравым космонавтам не свалиться от изведанной инопланетной хрени в разгар миссии. Руководство медицинскими изысканиями других сотрудников. И, конечно, спасение жизней под настроение. Настроение, правда, всегда не его, но кого это когда-нибудь волновало.              Неизменным остаётся одно: только ради того, чтобы выговориться, доктора Леонарда Маккоя дёргать не принято.              Что, конечно, не мешает капитану Джеймсу Т. Кирку в очередной раз заявиться к нему в кабинет с бутылкой реплицированного виски.              Сложность в том, что Леонард Маккой, однажды простой сельский доктор из Атланты, а ныне начальник медицинской службы флагмана Звёздного Флота, – человек старой закалки и жёстких принципов. Так что помимо попыток быть хорошим врачом и начальником он старается быть ещё и хорошим другом для тех, кого сам может так назвать.              Поэтому он не выгоняет Джима, когда ненамного, часа этак на четыре, позже окончания Маккоевской смены тот заваливается к нему в кабинет с выпивкой и сорванным шёпотом: "Боунс, я идиот! Ну какой же я, чёрт возьми, несдержанный дурень!". Поэтому не выгоняет его и после, когда Джим уже ничего не говорит, но по его лицу и бутылке в руке о цели визита долго гадать не приходится. Поэтому – и потому, что где-то в глубине проклёвывается невнятное уважение.              За почти год, когда доктор Маккой хотел, собирался, должен и просто обязан был сказать ему то же самое, теми же словами – и как другу, и как капитану, – Боунс этого сделать так и не смог.              Справедливости ради, ситуация Джима немного проще, потому что не древний диктатор, недавний террорист и вообще первый парень из космического розыска снёс ему крышу. Любить своего первого помощника – не преступление. Особенно когда вместо внерабочих отношений с оным капитан проводит свободное время в пустом медотсеке с закончившим смену доктором и бутылкой виски, служащей скорее символом. Маккой уже знает, что свои полстакана Джим будет тянуть, пока через пару часов не уйдёт.              Справедливости ради, ситуация Джима немного сложнее, потому что Спок работает с ним бок о бок почти каждый день. Как и Ухура – вот уже несколько лет вроде как девушка Спока. О самом вялотекущем романе на "Энтерпрайз" ходят легенды и делаются ставки, сколько продлится очередное логически обоснованное расставание и сколько – очередное логически же обоснованное примирение. Боунс перестал следить за этой унылой Санта-Барбарой ещё в первый год. Но, как выяснилось, следил Джим – и в период, когда Спок официально был вроде как свободен, после эмоционально насыщенной миссии полез к нему с поцелуем.              Спок сбежал, бросив что-то насчёт запланированной встречи с Ухурой. Но почему-то начал невзначай задевать Джима, расходясь с ним по коридору, в лифте или передавая ему что-нибудь в руки. Так, как раньше не делал. А Ухура – начала невзначай задевать его. Так, как всегда делала, стремясь сойтись снова.              И тогда Джим пришёл к Боунсу с бутылкой. Потому что Спок стал его персональным проклятьем, кипятя кровь случайными прикосновениями, которых раньше не было, и застывая каменным истуканом в ответ на попытки флирта. Потому что Ухура явно не собиралась отступать, плохо умела разграничивать личное и рабочее и, как бы там ни было, была Джиму подругой. Потому что он безумно хотел Спока – но ещё хотел, чтобы на мостике в альфа-смену всё-таки можно было нормально работать.              В тот раз Боунс ещё попытался высказать ему всё, что об этом думал.               – Чёрт возьми, Джим, я доктор, а не специалист по общественным связям! Зато Ухура – да! Так что почему бы вам всем просто не собраться и не обсудить ваши ожидания, думая головой, а не тем, чем вы все привыкли?              Капитан тогда посмотрел на него с такой нежно-грустной улыбкой, что Маккою сразу расхотелось ругаться. Доктор выплеснул остывший с утра чай в утилизатор, плюхнулся на свой стул и опрокинул бутылку над той же кружкой. Никакие разумные мысли не уберегли его самого от безумного порыва ответить мистеру Я-Лучше-Вас-Во-Всём-И-В-Величине-Награды-За-Голову-Тоже на занимательные ухаживания с элементами спасения жизни. Боунс определённо был не тем человеком, с которым Джиму стоило бы советоваться.              Спустя парочку молчаливых посиделок в среднем раз в неделю-две до Боунса дошло, что совета Джим и не хотел. Он искал понимания. Компании кого-то, кто знал бы наверняка, как неудобная страсть, не находящая выхода, может разъедать изнутри. Боунс понятия не имел, как Джим разглядел это в нём. Видать, на то они и лучшие друзья, чтобы замечать скрытое. И, заметив, принимать без осуждения...              Наледь из медицинского холодильника медленно тает без треска в посредственном виски. Это почти не имеет значения. Джим сидит, упёршись лбом в сцепленные ладони. Маккой разглядывает неизвестно кем повешенную, но не раздражающую и потому не убранную схему сосудов человека на стене. В медотсеке нет окон, а экраны обычно показывают что-то полезнее россыпи светлых точек в чёрной бездне, и Маккой безмерно этому рад. Не приходится слишком часто вспоминать ни о том, что однажды оскаленный зёв темноты почти поглотил его, ни о том, кто в нужный момент появился из ниоткуда, чтобы доктор Маккой не канул в ничто. Ни о том, как глаза Хана отражали тусклый свет экрана и впервые казались Маккою человеческими, а не змеиными. Ни об острой, нервной улыбке, когда Боунс не смог скрыть своего восхищения. Ни о том, как сердце ёкнуло в груди, когда он узнал Хана по рисунку вен на предплечьях на суетной, помешанной на излишествах планете. Ни о том, как мистер Не-Ищите-Меня-И-Я-Сам-Найду-Вас заявился на встречу Маккоя с его бывшей женой. Ни о том, что Джим, заставший их вдвоём сразу после этого, не отправил доктора под трибунал, а отшутился и как-то так обставил этот случай в отчёте, что и у руководства относительно Маккоя вряд ли возникло бы такое желание.              Ни о том, что в последний раз Боунс видел Хана три высадки в крупных портах назад...              Может быть, думается Маккою, Джиму всё-таки проще. Ведь его-то объект большой и чистой любви попадает в передряги с ним заодно. Капитану не приходится гадать, где его старший помощник, чем занимается и не сгинул ли ещё в какой-нибудь дыре.              "О боги космоса, нет, это не просьба об очередной заднице, из которой придётся выбираться вместе с мистером Совершенство, спасибо заранее!" – на всякий случай осекается доктор мысленно. И совсем не думает следом: "Просто пусть, где бы он ни шатался, у этого дуралея всё будет хорошо".              В конце концов, он доктор, а не ревнивая жена-красавица из русской песни, которую время от времени скучными сменами тянет Чехов.               – Я почти не могу работать, Боунс, – грустно усмехается Джим, глядя в стакан. – Когда мы вместе на мостике, и я не несусь решать очередное ЧП. Дочитываю отчёты вечерами в каюте, потому что во время смены то и дело залипаю на то, как работает он.              "На его сосредоточенно выпрямленную спину и длинные пальцы, бегающие по консоли", – имеет он в виду, но Боунс эти подробности достраивает и сам. Джим не первый раз зависает вниманием на недоступном партнёре – правда, раньше они, как правило, носили юбки. И вне зависимости от результатов настойчивой за ними беготни никогда не занимали бабника Джимми так надолго.               – Ладно. Пропишу тебе мягких антидепрессантов, способствующих концентрации, – без энтузиазма соглашается Боунс.              Это то немногое, что он может сделать, по крайней мере. Хотя от ярких картинок, которые госпожа Память вместе с неугомонным Воображением до сих пор подкидывают не только по ночам, но и вообще в любой неподходящий момент, эти таблетки совершенно не помогают ему самому. И воевать за них с Я-Не-Буду-Сидеть-На-Колёсах Джимом доктор не видит смысла.               – Давай, – без вопросов отмахивается тот, и Боунс понимает, что всё действительно плохо.              Иногда ему хочется сказать Джиму, что Спок, возможно, страдает и сам. Напомнить, что из-за смерти капитана вулканец однажды опустился до жажды мести. Сказать, что думает, будто вряд ли избегающий прикосновений Спок стал бы делать исключение для Джима просто так. Думает, что его вечно стопорящиеся неведомо обо что отношения с Ухурой – артефакт несовместимых попыток быть приличным вулканцем и при этом хорошим человеком. Попыток Всё-Делать-Правильно, руководствуясь логикой в человеческой игре, правила которой он почерпнул из опыта одной только своей матери и, в лучшем случае, пары-тройки романтических книг. Что-нибудь там про вечную любовь до гроба и то, что рыцарь на белом коне должен ценить втюрившуюся в него даму, даже если эта любовь ему нафиг не упала. И что Ухура не видит этого – она достаточно гордая, чтобы не бегать за мужчиной, который оставался бы с ней только из чувства долга, – но, вероятно, задаётся сомнениями. Как иначе объяснить, что инициатива примерно в половине вечных расставаний исходит именно от неё?              И что, может быть, после кратковременной бури на мостике всем бы стало легче, разбей Джим, наконец, этот порочный круг. Если бы Спок больше не был вынужден соответствовать правилам человеческих отношений, потому что где Джим – и где правила. Если бы Ухура могла, наконец, отпустить эту историю и найти кого-то, кто любил бы и ценил её как личность, а не как обязанность.              Боунс молчит, потому что это всё было бы враньём и попыткой дать Джиму ложную надежду ради минутного утешения. А правда в том, что он ни чёрта не понимает в скрытной культуре вулканцев вообще и в том, что творится в голове одного конкретного, в частности. Положа руку на сердце, доктор в душе не чает, что произойдёт, если добавить лишний фактор в эту кое-как устоявшуюся систему. Потому что Боунс, чёрт подери, хирург, а не корабельный психолог. В своё время он не смог спасти одни свои отношения и не ввязаться в сумасшедшие другие – куда ему судить о чьих-то ещё.              И ему совершенно не улыбается сращивать сломанные кости или вытаскивать острые предметы из брюшных полостей, если этот перегретый эмоциями котёл рванёт из-за его неосторожных советов.              А всё-таки негласный тотализатор самой бесперспективной пары "Энтерпрайз" обрывается снова и снова: несмотря на все знаки внимания от Ухуры и дружелюбного отношения к ней Спока, они не возобновляют полноценные отношения третий месяц – уже вдвое дольше, чем было всегда. Нет никаких гарантий, что этот котёл не рванёт и так.              И доктор Маккой, как ни парадоксально, верит в разбитого нерешительностью Джима. Верит, что обаяние и способность чувствовать команду не подведут капитана, даже если ситуация достигнет точки кипения. Что Джим способен найти нужные слова и принять решение, которое всё разрулит.              Только вот Джим раз за разом приходит к нему помолчать обо всём, и отчаяние всё набирает и набирает обороты...               – Слушай, парень. Ты любишь хвалиться, что не знаешь безвыходных ситуаций. Так вот если ты вдруг считаешь, будто страдать тут со стаканом дрянного алкоголя, потому что якобы так всем будет лучше, – это выход, то я тебя поздравляю: это не он. Думай дальше.              Пожалуй, с тех пор, как пытался выразить Хану своё одобрение по поводу идеи лучше контролировать эмоции и больше не лезть напролом, Боунс так и не научился выбирать слова поддержки. И интонация тоже не делает легче. Но на то они с Джимом и лучшие друзья, чтобы не ждать друг от друга прыжков выше головы. Капитан усмехается неровной улыбкой и отставляет стакан.              Он приходит к нему посидеть ещё пару раз – с бутылками уже чего-то стоящего и бокалом, который так и остаётся пустым. А потом приходить перестаёт. Боунс не слышит ни о драках, ни о криках и не достаёт ни из кого всаженные в бок ножи. Просто в какой-то момент воздух на мостике перестаёт искрить напряжением. Просто с какого-то момента Боунс начинает заставать Джима и Спока едущими в турболифте плечом к плечу. Просто в какой-то момент походка Ухуры становится куда расслабленнее, и она снова улыбается не грустно и не устало.              Просто в какой-то момент Боунс снова обнаруживает за собой привычку отводить глаза от экранов с видом на космос в кают-компаниях. Или зависать на них взглядом, случайно встретив. Приходится признать: эти молчаливые встречи с Джимом приносили толику покоя им обоим. Услужливые Память с Воображением слегка успокаивались, выдав бередящие душу картинки о том, что было и чего никогда не было, но что могло бы быть, в специально отведённое для этого время. А теперь – снова были загнаны в те уголки подсознания, откуда им сложно было помешать работе, но откуда они вырывались, как только Боунс переставал себя контролировать.              Иногда Боунсу даже жаль, что он не корабельный психолог. Потому что ему мог бы понадобиться один. И Ад замёрзнет скорее, чем Боунс, год молчавший даже с Джимом, расскажет об этом хоть что-нибудь доктору Линелл.