Покой нам только снится

             В неровном свете свечей гибкая спина Рейчел кажется вырезанной из медового оникса. Неверные тени гладят кожу, танцуя в чутком тандеме с отсветами огня, очерчивают острые лопатки, обозначают проступающие на каждом вдохе рёбра. Рейчел дышит прерывисто, балансирует на самых носочках, но обнявшие грудь и руки верёвки не дадут ей упасть.              Инженер Эдмунд старше её на пять лет и выше практически на голову. Его испещрённая следами вечных порезов пятерня смотрится на этой гладкой спине просто варварски. Но Рейчел нравится это. Нравится, когда шершавая ладонь, чуть царапая, проводит по коже, с едва слышным шуршанием цепляется за верёвки. Рейчел подаётся ближе. Эдмунд ослабляет давление. Девушка тянется вслед за рукой, изгибаясь, и кусачий джут сжимает её всё сильнее.              Бесформенные кляксы застывшего парафина на лопатках кое-где отстают от изменившей натяжение кожи.              Дым чертит в воздухе живую, подвижную линию. Пахнет сандалом и хвоей. Огонь отражается в стенках подсвечника, сверкает на дне сквозь тёмно-синий искусственный воск. Глаза Рейчел такие же тёмные. Такие же синие. И в них точно так же блестит огонёк, когда она встречается с Эдмундом взглядом. И Эдмунд готов забыть обо всём: о бездействии на опостылевшей орбите, о застрявшем на таможне оборудовании, о капитане, уже не знающем, какую бы ещё проверку придумать, да хоть о самом Звёздном Флоте, – когда Рейчел прячет этот огонёк, прикрывая веки. Когда улыбается в темноту, но дыхание её становится неглубоким, неуверенным в ожидании.              Эдмунд проводит свечой вдоль связанных за спиной тонких рук. Рейчел сжимает пальцы под волной тёплого воздуха.              Эдмунд задерживает дыхание, когда новая капля бездонной синевы разбивается кляксой на плече у любимой. Рейчел вдыхает резко. Улыбается шире. Переступает ногами и подаётся назад всем телом. Откидывает голову на крепкое плечо, когда Эдмунд ловит её в объятья. И от этого простого контакта, слаженности и понимания сердце Эдмунда стучит так сильно, будто хочет выбиться из рёберной клетки навстречу другому. Сердце Рейчел тоже бьётся что есть силы – Эдмунд чувствует под своей ладонью.              Может, орбита одной из орионских планет – это не так уж и плохо. Эдмунд, конечно, и до этого знал, что так можно. Но вряд ли когда-нибудь в жизни предложил бы это Рейчел, если бы больше не было решительно нечего делать, а в рекламной рассылке на падде ему не попалась свеча такого же бездонного оттенка, как глаза у неё...              Следующий всплеск синевы перечёркивает наискось грудь. Рейчел стонет, прижимаясь сильнее. Притирается бедром там, где в нетянущихся форменных штанах и без того давно уже тесно.              – Отпусти меня вниз, – горячим шёпотом предлагает она. И Эдмунд сдаётся.              Колючий джут плавно скользит сквозь кольцо в потолке. Один из неочевидных плюсов бытия инженером – всегда можно добавить в каюту пару-тройку неуставных креплений...              Рейчел сидит на коленях и улыбается ему неровной, но невероятно милой улыбкой, когда Эдмунд подходит снова. С резким вдохом упирается ему в бедро лбом, пока парень воюет с форменным ремнём.              – Ох, чёрт!.. Эдди...              – Ага... Я сейчас.              – Н-не, стой!.. – вертится Рейчел. – А... а... апельсин! Ананас!              – Артишок? – с ужасом подсказывает Эдмунд, падая на колени рядом.              – Артишок!              – Что такое?!              – Эдди, у меня пальцы... не разгибаются!                                          Доктор Леонард Маккой никогда не был любителем совать нос не в своё дело. Даже в редкие периоды абсолютного затишья сплетни о чужом грязном белье не волнуют его совершенно. На работе он предпочитает не вслушиваться в разговоры скучающих медсестёр и ничего не знать о том, кто, где, с кем и как. По большей части, это ему удаётся, ибо опыт неудачного брака не пропьёшь, сколько ни старайся: Маккой отлично умеет фильтровать высокие женские голоса до того, как они достигнут его внимания.              Однако профессия всё-таки накладывает свои коррективы. Он уже вспоминал о том, что однажды узнал Хана по рисунку вен на предплечьях? Другой раз он определил его по походке. Когда Джим возвращался в общежитие вечером, Боунс и без разговоров понимал, дрался ли он сегодня, и даже – куда ему сильнее всего попало. Порой доктору достаточно посмотреть, как пациент входит в кабинет, чтобы локализовать и определить проблему. Он не всегда способен признать человека по лицу, встретив его на улице, но иногда лица и не нужно: сочетаний роста, телосложения и застарелой, даже успешно однажды вылеченной травмы бывает достаточно. В общем, для хирурга его уровня и с его опытом человеческие тела бывают куда честнее слов их обладателей.              К сожалению, порой его профессия означает работу с весьма деликатными проблемами. Далеко не всегда это геморрой. И совершенно не утешает тот факт, что в момент, когда какая-нибудь парочка (или троечка, больше – редко) неуверенно переступает порог его кабинета, это всё-таки становится его делом.              – Ну, ироды, и как вы этого добились? – беззлобно вздыхает он, глядя на сведённые судорогой пальцы.              На самом деле, он и сам примерно представляет, как. Пережали нерв в каком-то месте. Вероятно, в плече или подмышке – за руку девчонка в мятой синей форменке держится выше локтя. Но ему бы не помешало немного конкретики. Которой он, судя по смятению на светлых наивных лицах, сразу не добьётся, но надо же с чего-то начинать.              – Э-э-э... ну... мы... заснули в неудачной позе, и потом это уже было.              Доктор Маккой поднимает очи горе. И легенды, и исполнение он встречал и получше.              – А теперь честно.              Из хорошего: неудачные артисты реже упорствуют в своих выдумках долго. Правда, бывает, пытаются изобретать новые на ходу, и тогда по бегающему взгляду сложно определить, врут они в каждый отдельно взятый момент или просто ищут возможность провалиться сквозь землю.              Старшина Эдиссон из инженерного отдела высматривает ответ на потолке. Энсин Химмель из научного – в узорах пола.              – Мы использовали практику эротического связывания, – признаётся последняя, по заветам начальника Спока прячась за формальными выражениями.              Что ж, это уже ближе к делу. Маккой хмыкает, вглядываясь в цифры на экране трикодера. Пока что тот не фиксирует ничего фатального, но, возможно, Маккой ещё не дошёл до правильного места.              – Я вижу, – замечает он, кивая на след от верёвки, обвивающий запястье под задёрнувшимся рукавом. – Я спрашиваю, что именно вы накрутили в вашем макраме, чтобы достигнуть такого эффекта.              – А... ну... – отмирает Эдиссон, переглянувшись с растерянной девушкой. – В общем, там были линии здесь, над и под грудью, и поверх рук. И здесь, под руками, стягивающие два слоя. И на запястьях.              – И всё?              – И всё... Правда!              – Вы уверены? Мышц у энсина Химмель, конечно, немного, но чтобы таким образом здесь чего-то настолько пережать, её нужно было за эти верёвки таскать со страшной силой. Или вешать всем весом.              – А... эм-м-м...              Боунс поднимает взгляд.              – Старшина Эдиссон, вы догадались подвесить человека за одни только подмышки?..              Парень мямлит что-то невразумительное, но по тому, как он нервно кусает губы и отводит взгляд, доктору Маккою и так всё понятно.              – Старшина Эдиссон, вы идиот, – оглашает он свой вердикт.              И тут призма внимания доктора выхватывает то, что на первый взгляд казалось рефлексом от синей форменки на вспотевшей коже, но на деле чуть темнее и ярче, чем это было бы естественно.              – Ребята, а чисто интереса ради. Вы ведь проверяли ваш инопланетный воск на аллергическую реакцию? Проверяли же, да?...                                          В каюте Джима царит порядок. Даже в углах возле кровати не видно пыли. Это многое говорит о благотворном влиянии на его жизнь коммандера Спока и орбиты одной из орионских планет, на которой "Энтерпрайз" без дела висит уже долбаную четвёртую неделю.              Увы, о благотворном влиянии последнего обстоятельства на остальную команду доктор не может сказать ничего. Его просто нет.              – Джим, нам срочно нужно отсюда двигать. Такое чувство, что даже опасности космоса – сущий пустяк перед тем, какие приключения на и, главное, в пятую точку твоя команда способна устроить себе самостоятельно! Не думал, что скажу это, но что там у нас с выходом в манящую бездну?              – И ты туда же, – вздыхает развалившийся на кровати капитан и накрывает лицо книжкой. – Боунс, я только-только натравил Скотти на Спока, сказав, что всеми переговорами с этими напыщенными индюками теперь занимается он. И даже сделал так, чтобы это соответствовало действительности. Не заставляй меня отбиваться ещё и от тебя, а?              Боунс вздыхает и пододвигает к себе Джимов рабочий стул.              – Они хоть сказали, когда уже закончат эти свои таможенные дела? И так ли Федерации действительно нужно, чтобы доставкой этого дьяволова оборудования в очередную задницу мира занимались именно мы, а не какой-нибудь заурядный транспортник?              – Нет и да. Почему-то все свято уверены, что экспериментальные инструменты для бурения астероидов, на которые ушли миллионы челове... орионце-часов, нельзя просто так взять и поднять с планеты на любую попутку. И что если это будем не мы, то в неспокойном секторе на кратчайшем пути это оборудование обязательно отберёт ромуланский синдикат. Уж не знаю, с чего бы волноваться: там за последние месяцы пропало всего-то восемь крупных судов, нет никакого повода для беспокойства! Боунс, я прошу тебя, скажи мне лучше хоть что-нибудь новое.              Грешным делом Маккой думает, что, если бы их послали разбираться с самим синдикатом, визитов в медотсек всё равно стало бы меньше.              – Да пожалуйста. Я к тебе, можно сказать, с докладом пришёл. Итак, за последние три недели у нас были... – делает паузу доктор, готовясь демонстративно загибать пальцы. – Пережатый верёвками нерв, растянутое при резком рывке из наручников запястье, вывих плеча при подвешивании, пара термических и химических ожогов – как ни странно, совсем не из инженерного, – два случая острой аллергии: на смазку и на покрытие интимного предмета, – не снимавшееся кольцо сам-представь-на-что и четыре дилдо, которые мне пришлось доставать сам-подумай-откуда. О, и один раз ко мне пришли за таблетками от мигрени! Понимаешь, о чём я? Джим, этому кораблю очень нужно какое-нибудь интересное дело. Или, на худой конец, лекция о том, как потрахаться с чувством и не убиться!              – Мне жаль, Боунс. Но улететь без оборудования мы не можем, я правда не знаю, какой ещё общественно-полезной деятельностью напрячь экипаж тут – даже в инженерном уже ни пылинки, я проверял! – а если бы нам разрешили спуск на планету, то тебе, по такой логике, это точно бы не понравилось. Короче, единственное, что я могу, – это запретить команде поднимать с поверхности посылки. Это тебя успокоит?              "Ни хрена тебе не жаль, – думает доктор, глядя в жизнерадостное лицо друга. И чуть пониже – туда, где у самого ворота форменки невнятной полоской краснеет опоясывающий след. – Просто в кои-то веки для полного счастья тебе не нужна увольнительная, у тебя и в рабочее время всё хорошо. И орбита, где можно быстро достать пёс знает что, тебя абсолютно устраивает!"              – Ты совсем дурак? – протестует Боунс вслух против последнего предложения. – У подручных предметов травматичность ещё больше. Нет, парень, подогревать и без того нездоровый интерес к экспериментам запретами мы точно не будем. Не хочешь решать этот вопрос – остаётся лекция о постельной ТБ.              – Как скажешь.              Доктор Маккой поднимает бровь и выжидающе смотрит на Джима. Капитан выжидающе смотрит в ответ. И, в конце концов, не выдерживает первым.              – Что?              – Что "что"? Нам нужен лектор!              – А я тут при чём?              – При том, что ты здесь достаточно авторитетная фигура, имеешь практический опыт и, представь, никогда не приходил ко мне с травмами сам и не приводил никого больше.              Джим задумчиво жуёт губами какое-то время. И вдруг смотрит на друга очень серьёзно.              – Боунс, слушай. Моё положение на "Энтерпрайз" – вероятно, не плюс, а минус. Да, у меня репутация заядлого бабника, но одно дело – когда в Звёздном Флоте все просто об этом знают, и другое – когда капитан флагмана на орбите планеты орионцев читает на весь корабль лекцию о безопасности при изобретательном сексе. Боунс, честно, это был бы отличный способ вернуть мне должок за все те студенческие ночи, когда я просил тебя прогуляться или ты после тяжёлой смены заставал меня в нашей комнате не одного. И при других обстоятельствах я бы действительно это сделал. Но здесь, сейчас, на этом корабле – прости, не могу...              Увы, но в его словах есть логика. Правда, доктор Маккой не уверен, в какой момент Джим научился ей пользоваться, и с каких пор его волнует, как он выглядит со стороны. Может, это передаётся половым путём каким-нибудь неизвестным не-вулканской науке способом. В любом случае, на этот раз благотворное влияние Спока на лучшего друга оборачивается для Маккоя каким-то странным боком.              – Ладно, допустим. Но тогда кто?              – Ну... Знаешь, ты ведь главный врач. Тоже весьма уважаемая должность, да ещё и по нужной теме...              – Иди к чёрту, Джим! По нужной теме... Чтоб ты знал, я сам никогда такого не делал.              – Аппендицитом ты тоже никогда не болел. И позвонки не ломал. Но это не мешает тебе знать, что со всем этим делать, – веско парирует капитан. И конечно, чуть изменившись в лице, цепляется за подробности. – Погоди, серьёзно? Мириам ладно – хрен эту стерву знает, – но мне казалось, что как минимум Хан точно мог быть по этой части...              И в голове Маккоя что-то перемыкает с тихим, едва заметным щелчком. Не от ярости, а от картинки, к слову подкинутой услужливой Памятью.              От только теперь подобравшегося осознания, что Хан предлагал.              "Выбирайте условия, любой поводок, который только сможете вообразить – и сегодня он будет в ваших руках"...              В той ситуации у Маккоя в животе крутился тугой узел, в голове роились сомнения, а помимо этих слов была сказана ещё куча ерунды, за которую мистера Вы-Пожелали-Меня-Чтобы-Самоутвердиться хотелось стукнуть. В общем, тогда впечатление как-то смазалось. А теперь эта фраза ярко всплывает в памяти, нечаянными стараниями друга Джимми вырванная из этого бредового контекста. Вырванная ли?.. Или Хан серьёзно хотел, чтобы...              – Я не по этой части! – громким рыком прерывает эти мысли Маккой так быстро, что Джим и не заметил бы паузы. Глубоко выдыхает. Сейчас есть и более насущные проблемы. – Давай просто пригласим лектором кого-нибудь внешнего. Дьявол, под нами целая планета орионцев, неужели мы не найдём кого-то, кто разбирается?..              – Ага, и как это в отчёте будет выглядеть? "Флагман Звёздного Флота нанимает на казённые деньги орионскую проститутку ради лекции о чувственных удовольствиях"? Боунс, нам не нужен ещё один скандал, если это где-нибудь всплывёт.              "Да я тебе из своей зарплаты денег дам, только найди уже кого-то, кто объяснит твоим изобретательным соратникам понятия "safe" и "sane", благо хоть с "consensual" проблем нет!" – чуть не ляпает Боунс, но вовремя прикусывает язык. Почему? Да потому же, почему вся эта история с Ханом вообще началась – вместо того, чтобы тот напугал его в первую встречу, порадовался и свалил навеки.              Потому, что у доктора Леонарда Маккоя есть стандарты. И инопланетные бордели не вписываются в них и выбивают его из себя ещё больше, чем космический террорист, который должен бы лежать в криокапсуле на каком-нибудь сверхсекретном складе Звёздного Флота, но как ни в чём ни бывало загоняет всякую пафосную чушь простому сельскому доктору. В общем, Боунсу тоже совсем не нужно, чтобы какой-нибудь след подобного соглашения от его имени вообще существовал во вселенной. И не только потому, что официально проституция на территории Федерации вообще вне закона.                                          Если бы доктора Леонарда Маккоя спросили, как так вышло, что после относительно занимательной смены (ещё один посторонний предмет, который входит, но не выходит) он сидит в каюте и изучает способы людей, бетазоидов, дельтанцев и орионцев разнообразить телесную близость, он бы описал это классическим принципом "инициатива наказуема". Ни один из пациентов, об увлечениях которых стало известно после обращения за помощью, по понятным причинам не годился на роль лектора. Остальной медицинский состав, тупя глаза в пол, в наличии релевантного опыта не сознался. Так что пальма первенства с яркой надписью "Самый удобный рассказчик о безопасности в BDSM" так и осталась у корабельного главврача.              Где-то в момент, когда доктор Маккой в очередном разговоре с Джимом примирялся с мыслью, что объяснять, как не убиться самому и не укокошить партнёра в страстном соитии, придётся ему, в каюту зарулил ещё и зеленокровный гоблин. Отметил, что случаи травм, беспокоящие Маккоя, в целом делятся на два типа: обычную бытовую безграмотность и сложности с использованием верёвок, особенно на внеземных расах. И высказал ценное мнение офицера по науке, что лекцию "имело бы смысл" разделить на две части: базовые правила безопасности, на которые надо бы согнать всех обитателей корабля, и анатомию уязвимых мест – для тех, кому интересно послушать про связывание. Боунс почти послал его с этим мнением куда подальше, но внезапно вступился Джим, и... в общем, в какой-то мере это делало ношу доктора легче за счёт простого отсутствия выбора.              Теперь доктор вспоминает вулканца почти добрым словом. С той частью, которая про сложности анатомии, проблем нет: строение примерно всех присутствующих на "Энтерпрайз" рас и ещё парочки не присутствующих он сдал в институте, потом при приёме в Академию, потом в Академии ещё раза три, потом при выпуске, и всех в разной степени разобранности видел вживую. Так что готовиться приходится только к части о технике безопасности для идиотов.              И доктор Маккой методично прошаривает Сеть. Ведь для того, чтобы хоть примерно прикинуть, что у дураков может пойти не так, приходится сперва разобраться, что вообще бывает необычного.              Боунс никогда раньше не интересовался этим вопросом. Знал, конечно, о том, что существуют всевозможные практики – и связывание, и удары, и игрушки, и много чего ещё. Но помимо помощи кому-то с последствиями никогда не задумывался ни о том, какие теоретические риски тот или иной метод несёт, ни тем более о том, как его использовать правильно. В его небольшом опыте отношений ему всегда хватало собственного тела, тела партнёра и эмоций, пробегающих в голове электрическими импульсами. Жил бы и дальше в счастливом неведении, если бы не это чёртово ожидание у орионской планеты, где сошлись свободное время, невозможная скука и страсть экипажа самого креативного корабля в Звёздном Флоте к экспериментам.              И – если бы на секунду не допустил мысль, что это могло бы стать частью и его жизни, согласись он на предложение Хана тогда. Что это всё ещё может случиться, если Хан когда-нибудь даст понять, что действительно хочет чего-то подобного.              С лёгкой руки Джима, который вообще-то редко ошибается в людях, подготовка к лекции превращается в какой-то кошмар наяву. Вездесущие Память и Воображение, почувствовав слишком весомый повод, совсем не хотят пребывать в бездействии тех уголков сознания, куда Маккой уже привык загонять их обычно. Перебивая друг друга образами-ассоциациями, они делают этот дурной сон устойчиво эротическим.              Стискивая электронное перо в пальцах, доктор Маккой готовит лекцию.              "Выбирайте условия, любой поводок", – фоном проносится в голове. Мелькает по обратную сторону век и недавний след на шее Джима. И следом – то, что может получиться у особо одарённых коллег при попытке получить примерно такой же. Доктор Маккой набирает в падде: "Никакой жёсткой фиксации за шею".              Почему мистер Я-Пришёл-Вернуть-Должок-Со-Времён-Своего-Заключения выбрал именно эти слова? Почему они теперь так бередят душу? Доктор Маккой ведь уже видел его зависимым, связанным и абсолютно беспомощным. Загнанный зверь с пробитой головой и сломанной лопаткой, Хан целыми днями равнодушно глядел в одну точку. Или злобно сверкал глазами, говоря ему что-то. Боунс тогда не слушал. Он был слишком занят последним шансом для замороженного на грани клинической и окончательной смерти Джима. Сквозь ледяное спокойствие человека, который методично делает свою работу, не пробивались ни ужас катастрофы, ни стоны калек, ни страх возможной потери – чего уж говорить о словах прямого и косвенного виновника всего этого. Но и теперь, когда Джим снова улыбается бескрайней бездне с борта своего корабля, Маккой не имеет никакого желания даже мысленно возвращаться назад, чтобы снова смотреть на мистера Больше-Не-Такого-Сильного-И-Независимого – как рад и оставаться в неведении, что же у Хана было ему сказать.              Боунс до сих пор не верит, что Хан бы позволил тогда, на мостике, стянуть ему, скажем, запястья – не то, чтобы привязать хоть что-нибудь к шее. Не после того, как Маккой исколол ему все сгибы обоих локтей ради крови для экспериментов, потому что из-за силовых кандалов шириной во всё предплечье невозможно было поставить катетер. Не после того, как даже в них он дёргался так, что стирал себе кожу до мяса.              Под тихий стук пера по экрану в падде появляется заметка о том, что лучше избегать резких движений при игре с пародией на полицейские наручники, потому что маленькая площадь браслетов способствует большой травматичности.              И всё-таки в то же время, в тот самый день и даже час, мистер Я-Проиграл-Вам-Раньше-Но-Не-Сделаю-Этого-Снова отдался ему. После всего, что было – и парочки коротких разговоров после, – подстраивался в осторожном поцелуе и доверчиво льнул к рукам. Как что-то само собой разумеющееся объяснял Маккою, что уважает его за вечную битву с чужой смертью, Джимовой – в том числе. Открывался ему, позволял вести, сжимался на пальцах, требовал большего... Вытащил его из-под ромуланского удара, в конце-то концов!              Боунс глубоко выдыхает. Жаль, что он так до сих пор и не сказал Хану, насколько же он удивительный. Вспоминая битву у Земли и крушение "Возмездия", Маккой совсем не считает, что мистер Меня-Использовали-С-Помощью-Шантажа во всём этом – единственный, кому приходилось что-то прощать и оставлять былое в прошлом, чтобы жить дальше. Но ему приходилось. И доктор рад, что такая способность у Хана таки была.              Неужели он мог доверять ему до такой степени?..              Щелчок мышки открывает новую ссылку с каким-то обзором на экране компьютера. Перо набирает подзаголовок: "Смазка". С комментарием: "Она должна быть". С комментарием к комментарию: "Проверяйте на аллергенность! Читайте состав! Не уверены – капните заранее совсем чуть-чуть на слизистую и посмотрите на реакцию!". С мысленным ворчанием: "А то будете как энсин Рут с воспалённым и раздутым влагалищем!". С отголоском былого недовольства, подкинутого неугомонной Памятью... О залитом синим светом экрана мостике безымянного корабля, не подписанной пробирке с глицерином, фыркающем Хане и "уж прости, у нас, у людей, нет встроенного химического анализатора".              Тема о смазке на разных основах плавно переходит в тему про масла, к которым Маккой дублирует предупреждение про аллергенность. Масла сменяются на воск и прочие плавящиеся материалы. На очередном слайде презентации появляется: "У разных свечей разная температура плавления. Проверяйте конкретно вашу чувствительность вне сессии, в спокойной обстановке, начиная от мест с более плотной кожей к местам с более тонкой!"              И, раз уж зашла тема о разных ожогах...              "Не пихайте лёд кусками куда попало!"              Боунсу любопытно, что сказал бы Хан про игры с температурой. Вряд ли бы доктор сам предложил ему холод: как и для многих людей, в чьих жизнях оставила свой морозный след криокамера, это ощущение может оказаться для него весьма травматичным. Но тогда, может, был бы приятен жар?.. На той неделе Маккой отобрал твёрдую, как камень, тугоплавкую свечу у заявившегося в медотсек с ожогом лейтенанта Нисса. Интересно, хватило ли бы такой, чтобы, поймав пробную каплю себе на запястье, мистер Машина-Для-Войны сказал: "Стоп, сюда не надо, здесь мне уже больно"? Или, может быть, он остановил бы его ещё раньше? Может, они бы тогда выбрали парафин помягче...              Товарищ Воображение врывается в мысленный эфир с идеей о том, что Хан бы, наверное, потрясающе смотрелся с россыпью капель какого-нибудь тёмного воска на светлой груди, спине или точёных предплечьях. Замирал бы в ожидании. Вздрагивал, когда воск касался бы кожи. Выдыхал бы резко...              Боунс и сам выдыхает резко в попытке взять себя в руки. На какое-то время получается. Он почти спокойно успевает дописать, что игры с дыханием или чем-нибудь острым – это травмоопасно само по себе. Что если кто-нибудь придёт к нему со вскрытыми по неосторожности венами, то будет до конца смены подметать медотсек. А если не придёт к нему со вскрытыми случайно венами, то имеет шансы либо истечь кровью, либо помереть от инфекции, так что лучше уж метла и совок. И что, заклеивая или затыкая партнёру рот, нужно очень внимательно следить, остаётся ли ему, чем дышать...              На этом товарищ Воображение снова уступает госпоже Памяти, потому что о цене каждого нового вдоха доктор Маккой знает не понаслышке. Разнообразия ради, на этот раз вспоминается даже не пустота вакуума, а яркий и тёплый день, ржаво-оранжевый сквозь невольно закрытые веки. Рёв песчаной бури где-то снаружи пещеры. Яд в крови, практически отключивший мускулатуру. Мышцы, которые не могли двигать рёбра достаточно быстро, чтобы обеспечивать кислородом мчащееся в панике сердце. И глубокий голос, успокаивающе рассказывающий что-то об Индии, чтобы Маккою было, на что отвлечься. Теплые влажные губы поверх его, когда – не сработало...              Боунс почти жалеет, что отказался от помощи Джима в составлении клятой инструкции. Да, ему совсем не хотелось знать, чем тот занимался сам, и возможность узнать о подводных камнях из первых уст неудобства этой информации не покрывала. Но, возможно, при общении с живым человеком, а не с текстом на экране было бы проще... сосредоточиться.              На слайде про эректильные кольца и другие девайсы, для которых работает золотой принцип "прежде чем совать, подумай, как высунуть" Маккой сдаётся.              – Дьявол. Да к чёрту! – сообщает он падду и падает на кровать.              В конце концов, иногда слишком яркие, слишком живые и отдающие в голову жгучими пузырьками газировки образы донимают его и так, и Маккой вертится в постели, не в силах заснуть. Иногда проще дать фантазии волю. Вспомнить то, что он видел. Достроить – то, чего хочется.              Он доделает эту работу чуть позже. И потратит на это куда меньше времени, чем уходит сейчас. А пока Боунс позволит Воображению с Памятью тасовать картинки о том, что было бы, если бы Хан тогда был серьёзен. До тех пор, пока они не напьются этим сполна.                                          Лекция Боунса имеет на скучающем корабле такой успех, что многие приходят послушать и посмеяться над тупостью человеческой во второй раз, запланированный для смены, которая во время первого была на дежурстве. Презентация – сборник советов и карикатур – расходится по корабельной сети едва не быстрее, чем приказы капитана. И на более серьёзные рассказы про анатомию тоже остаются практически все.              За завтраком Джим и Чехов пытаются торжественно вручить доктору шоколадную медаль "За подвиг массового секспросвета". Не отправляются по всем известному адресу только потому, что её файл для репликатора всю свою субъективную ночь программировал Скотти, стоящий у стенки с ну очень ранимым видом.              Наплыв визитёров с глупыми травмами в медотсеке действительно сокращается. И это – то, ради чего Боунс готов принять всё остальное.              В частности – угнездившееся в голове понимание, что если Хан и правда когда-нибудь выразит искреннее желание попробовать что-нибудь необычное, Маккой сделает, как он захочет. И что доктору абсолютно плевать, в какой он окажется роли.