Покой нам только снится

      – Маккой – мостику!              – Кирк на связи.              – Джим... Похоже, у нас проблема. И корень её явно зарыт где-то в горшках у ботаников.              – Офицер по науке Спок – медотсеку. Прорываясь сквозь неуместные в общем канале каламбуры: значит ли это, что вы, наконец, признаёте целесообразность моей обеспокоенности ситуацией?              Шумоподавитель в стенном коммуникаторе не справляется с тяжестью вздоха.              – О, ну ты же всегда прав, въедливая ты железяка! Только вряд ли на этот раз в том, в чём ты думаешь!              – Насколько мне известно, доктор, ваших телепатических способностей недостаточно, чтобы...              – Господа, господа, брейк! Спок, экстренное совещание в медотсеке через пять минут. Мостик на Су... Чехове. Чёрт побери, полчаса как альфа-смена уже – "Энтерпрайз", кто-то сегодня вообще видел Сулу?!              – Я, Джим. И, поверь, нам обоим не нравится повод.                            Доктору Маккою следовало насторожиться раньше. Чёрт возьми, с его-то природной подозрительностью он просто обязан был что-то заметить ещё при первых же признаках проблемы. Однако нелюбовь лезть не в своё дело – не совсем благая черта.              Когда корабельные ботаники начали оправдывать стереотипы о нелюдимых и замкнутых буках, которым одни их растения и интересны, доктор Маккой только пожал плечами. Он и сам не был образцом дружелюбия, занятый глобальной ревизией лекарственных запасов и сверкой графиков плановых вакцинаций.              Когда по дороге в столовую на него налетела красная, как рак, и тяжело дышащая энсин Химмель, доктор, конечно, спросил, не плохо ли ей. А услышав в ответ сбивчивое "н-н-нет!" и глядя в спину уносящейся в недра корабля девушке, даже напомнил вслед, что медотсек – на пятой палубе. К ним она, правда, так и не зашла, и за писаниной в бесконечных журналах Боунс быстро выкинул этот эпизод из головы.              И, естественно, не обнаружил никакой связи, когда Спок решил испортить им с Джимом дружеские посиделки внеурочными жалобами на личный состав. Доктор только позавидовал вулканцу, самой большой проблемой которого стала распространившаяся вдруг в научном отделе мода на оверсайз. Его совершенно не взволновало вопиющее упущение командования, не отметившего ни в одном указе, что носить форменные водолазки на три-четыре размера больше необходимого – значит приходить на рабочее место в неподобающем виде. К великому разочарованию Спока, парни из научного отдела об этом догадывались и отбивались от начальника аргументом, что форма есть форма, а размер может быть любым, какой им удобен.       Капитан не оправдал праведных вулканских надежд на решающее слово. Напротив: восхитился находчивостью ребят и загорелся идеей тоже разнообразить рабочий гардероб.              Когда с лицом, выражающим потрясённое возмущение по-вулкански, Спок обернулся на доктора и посоветовал исключить на корабле эпидемию мозговых паразитов, Боунс отсалютовал ему стаканом с виски. И выдвинул встречное предложение меньше нудить и не придираться к людям попусту – глядишь, тогда у них появится желание самовыражаться как-нибудь иначе, чем через поиск лазеек в уставах.              А три дня спустя к нему в кабинет тихонечко забрёл Сулу – их вечно собранный, всегда опрятный Сулу в мятом платье из форменной водолазки до колен. В тёмных взъерошенных волосах их первого пилота и биолога по образованию торчали листья очередных инопланетных кустов, с которыми тот работал в свободное время. Внимательно разглядывая схему сосудов человека на стене, лейтенант с нравом и выдержкой самурая спросил, не знает ли доктор средства для снижения потенции.              И в этот светлый миг Боунс уже не смог не сложить два и два.                     Вспоминая детали теперь, доктор не сомневается, что первым делом Спок предъявит ему за время, упущенное из-за отказа воспринять серьёзно его претензии к одежде сотрудников. И, чёрт возьми, будет прав. Утешает только мысль, что мозговые паразиты на самом деле ни при чём: в голове Сулу трикодер не фиксирует ничего постороннего. Вероятнее всего, дело в другом: высокое начальство опять считает "Энтерпрайз" обычным курьерским корабликом и гоняет от одной богами забытой дыры в другую с грузами, несомненно, необходимыми для спасения жизней. Остаётся только понять, что из лекарственных растений с недавно облагороженной ференги планеты выделяет какую-то гадость, вот уже неделю отравляющую существование ботанической группе. И – как эта гадость покидает герметичные кубы-аквариумы, поддерживающие необходимые растениям условия в перелёте. В общем, ничего запредельного.              Очень быстро посланные на поиски утечки ботаники и инженеры в респираторах обнаруживают длинный скол в углу одного из кубов. Протирают натёкшую из дыры воду с землёй, накладывают заплатку из оргстекла, сращивают полимеры. Боунс выписывает Сулу и остальным "длиннорубашечникам" мягкие транквилизаторы, заносит во все соответствующие журналы информацию о происшествии, ставит падд на зарядку и считает инцидент исчерпанным.              Надо отдать главному медику бравой "Энтерпрайз" должное: он редко так ошибается.                                   Скотти смотрит на Боунса так ошарашенно и оскорблённо, будто бы тот уличил его в смешивании скотча с шампанским. Его ложка в изумлённо упавшей ладони выводит узоры из реплицированной овсянки по столу.              – Док, да за кого ты нас принимаешь! Мои ребята эту щель залатали – комар носа не подточит!              – Твои ребята этот куб в первую очередь и грохнули при погрузке! Я тебя спрашиваю: ты сам в результате уверен? Ты его видел?              – Конечно, видел! Капитану же некого больше послать руководить поисками плёвой утечки, кроме как главного инженера всей нашей ласточки!              – Р-р-разговорчики в строю! – шутливо рявкает Джим и звонко опускает тарелку с тостами рядом. Спок со своим веганским салатом пристраивается напротив. – Что у вас там опять?              – Джим, – кивает приветственно Боунс и плюхается тоже на стул, сообразив, что не стоит портить завтрак, нависая над офицерским столом грозовой тучей. В конце концов, для этого у него есть куда более подходящий способ. – Помнишь поучительную историю о том, почему так важно следить за веяниями моды?              – Ну? – напрягается капитан, тоже явно уже отпустивший это происшествие.              – Ребята из ботанического продолжают приходить ко мне уже четвёртый день. Транквилизаторы не помогают надолго. Да и вообще – медикаменты. Никакие. Вообще. Хотя без дополнительного поступления вещества извне почти что угодно должно было бы и само начать выводиться, за семьдесят два-то часа!              – И ты думаешь, что парни недостаточно хорошо починили аквариум? – поднимает капитан бровь, догадываясь о причинах перепалки со Скотти.              – Я ничего не думаю, Джим, – вздыхает доктор. – Это может быть причиной. А может, мы наткнулись на неизвестный доселе афродизиак похлеще орионского "пепла" с периодом полувыведения в полтора дня. А может, его просто производит что-то другое, и поломка куба – обычное совпадение. Единственное, что я знаю, – проблема никуда не делась. И если наш зеленокровный хобгоблин хочет, чтобы у него в отделе все снова ходили по форме и не бегали по пять раз за смену в каюты вместо работы, с этим надо что-то решать.              Боунсу сложно признаться в том, что эта история навевает тревожное, гнетущее ощущение. Доктор не любит не понимать, что происходит. Доктор не любит космические сюрпризы. И ещё больше доктор не любит грузы с едва-едва обжитых планет, о чём он, конечно, не преминул сказать, когда эти клятые кубы телепортировали на борт. Но что одно мнение простого сельского доктора перед приказами неуёмного командования?              А Джим не был бы Джимом, если бы не воспринимал тревожные и гнетущие ситуации как увлекательную игру.              – О! Ну, так давайте сделаем это! – улыбается он с воодушевлением зелёного студента, считающего, что сможет найти лекарство от всех видов рака в рамках учебного диплома. Спок и Боунс синхронно вздыхают.              – Это не такая простая задача, капитан, – терпеливо, как для упрямого ребёнка, вулканец облекает свои сомнения в слова.              – Ну и что? – молодецки бравирует Джим и с хрустом откусывает от зелёного яблока. – Вы самая лучшая команда во Флоте. Спок, тебе нет равных в постановке свежих гипотез. Боунс, ты однажды победил смерть. Скотти – разобрался с телепортацией в варпе. И вы говорите мне, что не справитесь с какой-то там травкой-отравкой?              К тяжёлому вздоху присоединяется и главный инженер тоже. Осознание, что отвертеться точно уже не получится, пыльным мешком бьёт товарищей по голове. Наверное, Боунсу даже по-своему легче: он не начал бы этот разговор, если бы гнетущее ощущение незнания и бессилия не настигло его ещё раньше. А в звонком хрусте зелёного яблока – память о клингонах на экране симуляции, почему-то забывших поднять щиты, о мясорубке с Неро и о прыжке веры между "Энтерпрайз" и "Возмездием". Как-то так получается, что уверенность Джима всегда заразительна.              – Ну что, Спок, – весело подмигнув вулканцу и игриво пихнув его ногой под столом, подначивает капитан. – Какие-нибудь идеи насчёт организации исследовательского процесса? Это твой выход.              В отличие от Боунса, Спок не возводит очи горе. И даже для проформы – обычно он терпеть не может проявления исключений, которые делает для Джима, на людях – не бухтит ничего о важности личного пространства. Просто закрывает свои умные тёмные глаза и через пару секунд открывает их опять.              – Я согласен с состоятельностью каждой из трёх гипотез, предложенных доктором, – выдаёт он ровным поставленным голосом, будто диктор, читающий с бегущей строки. – Однако должен добавить, что случай с негерметичным контейнером предполагает и невероятно сильный эффект наркотика. Даже если в стенке и остались трещины, едва ли их достаточно для интенсивного газообмена.              Боунс машинально кивает, мысленно соглашаясь с предположением. Джим корчит рожу, сообщающую всё, что он думает о необходимости продираться сквозь терминологию с утра пораньше.              – И что посоветуешь делать?              – Я бы предложил организовать проверку сразу по всем направлениям. Во-первых, герметичность контейнера можно определить, соорудив с наружной стороны от щели карман для воды. Либо мы увидим течь внутри, либо пузыри газа – снаружи, либо можно будет признать аквариум герметичным. Во-вторых, можно запретить половине подвергшихся воздействию сотрудников появляться на рабочем месте, чтобы понаблюдать, не спадёт ли эффект в отсутствие новых доз наркотика из оранжерей. И, конечно, имеет смысл наблюдать за остальными сотрудниками на тему того, не подвергнется ли воздействию кто-то ещё, уже после окончательной починки контейнера...              – Эй-эй-эй, попридержи-ка коней, приятель! – прерывает доктор изложение этой удивительно логичной, но несостоятельной модели эксперимента. – Если мы считаем рабочей гипотезой, что в оранжереях всё ещё может курсировать эта отрава, мы не имеем права разрешать людям просто дальше работать там!              – Это справедливо, – потупив глаза в так и не начатый салат, соглашается Спок. – Кто-то всё ещё должен ухаживать за коллекцией образцов растений, но, думаю, можно предписать делать это в герметичных скафандрах. И, офицер Скотт, в таком случае я считаю необходимым замкнуть вентиляцию ботанического отдела только на него. Это осуществимо?              – Придётся повозиться с установкой дополнительного регенератора... Но – сделаем!              Спок коротко кивает. Не нужно быть великим психологом и чтецом вулканских лиц, чтобы догадаться: он в глубочайшем смятении. Доктор Маккой думает, что представляет себе, почему. Джим – нет.              – Эй, что не так? – интересуется он и распластывает пятерню по столу в нескольких сантиметрах от ладони вулканца. Боунс почти привык к этим недо-ласкам, явно значащим для Спока больше, чем прямые прикосновения. В частности – то, что Джим таки уважает его культурные закидоны. Доктор уже даже почти не закатывает глаза.              Почти. Потому что Спок – сжимает капитанскую руку в своей. В общей столовой. Над столом.              Джим беззвучно открывает рот. Судя по всему, он в таком же шоке.              – Ни для одного из растений в нашей оранжерее, – тем временем вещает вулканец своим ровным голосом, – в том числе и из ференгийского груза, не описано подобного влияния на гуманоидов. В ином случае мы не везли бы их на и без того терпящую бедствие планету. Мы не знаем, что за вещество оказывает этот эффект и каков его принцип действия. Мы не знаем, насколько будут серьёзны последствия.              – Что нужно для того, чтобы это выяснить? – сосредоточенно спрашивает Джим, стремясь удержать беседу от падения в бездну уныния из скалистого делового русла. Увы, делает только хуже.              – Самый надёжный способ – сравнить состав молекул в крови подвергшихся и не подвергшихся воздействию вещества людей, а также молекулы из конкретных проб частей растений, воздуха в оранжереях, почвы... Так можно будет понять, какие из соединений могут быть причиной проблемы. Потом – сравнить их структуры с известными веществами из баз данных. Может быть, это прольёт свет на конкретные механизмы действия, обусловленные теми или иными функциональными группами...              – Так, ладно, Спок, я понял, что ничего не понял. Давай попроще: за чем дело стало?              – Функциональный анализ такого числа веществ потребует времени и усилий, даже при наличии автоматических и многопоточных масс-спектрометров...              – ...которых у нас нет?              – Которые у нас есть, но в ограниченном количестве – как и люди, которые умеют на них нормально работать, – вмешивается Боунс, не дожидаясь потока технических спецификаций. – Так что не жди запредельной производительности. Либо нам повезёт, и кровь будет отличаться не так уж сильно, и нужные молекулы быстро найдутся в пробах из лаборатории... Либо мы потратим кучу времени, сил и ресурсов и всё равно ничего не узнаем.              – А ещё предложения есть?..              Спок пытается выдать очередную лекцию о том, как технически работает поиск того-не-знаю-чего. Боунс просто качает головой.              – Значит, сделаем так, – подытоживает капитан Джеймс Тиберий Кирк, которого ещё пару минут назад в славном парне Джимми не было. – Скотти пойдёт отрезать вентиляцию оранжерей от всего остального корабля. Спок, ты соорудишь вокруг трещины недо-бассейн и проверишь гипотезу о герметичности. А когда про неё станет всё ясно, вы с Боунсом попробуете разобраться, что же или в этом кубе, или вне его происходит такого интересного. Я объявлю по кораблю о том, что вход в оранжереи теперь только в скафандрах, а всех, кто чувствует в себе... э-э-э... недомогание сексуальной природы, ждут в медотсеке. И подпишу Ухуру связаться с колонией ференги и спросить, не знают ли они, что это за фигня. Встречаемся здесь же к ужину. А сейчас – всем завтракать! Смена обещает быть долгой.              Боунс со вздохом плетётся к репликатору. Чует он, долгой обещает быть не только следующая смена.              И на этот раз, увы, не ошибается.                                          Кружок "Очумелые ручки", быстренько организованный из облачённых в скафандры ботаников, приделывает к стенке проблемного куба ещё четыре и подтверждает его герметичность за какие-то полчаса. Это оставляет в расчётах гипотезу о глупом совпадении – или об очень длинном периоде действия того, что бы ни успело покинуть этот аквариум.              Последнее предположение с треском ломается в конце альфа-смены, когда за порцией транквилизатора в медотсек заходит Чехов. Чехов, который, в отличие от пилота, к ботанической группе не относился никак. И никоим образом не мог взаимодействовать с поломанным кубом до его починки.              Рабочей остаётся мысль, что источник неизвестного яда находится и вне куба тоже – что означает необходимость исследовать оранжереи целиком. Но почему же тогда проблема не показала себя раньше, ещё до получения растительного груза?..              Ухура за ужином сообщает, что в поселении-оранжерее проблем у ференги нет. Возможно, они врут. Кому захочется прослыть недобросовестным продавцом и разносчиком отравы?              Боунс только качает головой. И тихонько ворчит про то, что разумные расы зря называются именно так.              И снова – дежурство в три смены, рябящие на экране ряды сводок и таблиц. И снова кофе из репликатора и бессонная ночь, посвящённая наблюдениям за работой сотрудников и поиску информации. Личный компьютер в каюте мигает новым входящим, когда доктор забредает туда за сменной одеждой. Очередная статья, о которой мистер Парень-По-Переписке хочет поговорить. Боунс печатает пару строк о том, что занят и не появится в глобальной Сети несколько дней. Не дожидаясь ответа, захлопывает крышку.              На следующий день в медотсек заходят компания инженеров, чинивших куб, Ухура, второй пилот альфа-смены, оба пилота из бета-смены, вообще все ботаники и добрая пятая часть остального научного отдела, включая коммандера Спока. И нет, последний является не только для того, чтобы обсудить ход их исследования.              В день после этого в число посетителей попадает почти половина корабля с капитаном во главе. А ещё через сутки жизнь на "Энтерпрайз" становится совсем занимательной.                                   – Скотти, твою ж матушку, Спок просил тебя замкнуть вентиляцию оранжерей, а не накачать этой дрянью весь корабль!              – Капитан, просто чтоб вы знали: я третий день ползаю по трубам и проверяю клапаны! Нигде нет утечек! Со-вер-шен-но ниг-де!              – Доктор Маккой, как ваши успехи с поиском антидо...              – Спок, если ты сейчас же не отодвинешься, мы останемся без совещания и даже не дойдём до каюты!              – Простите, капитан.              – И чего? Эй, ты вообще меня слушаешь? Кыш!              – Простите, капитан, это выше моих сил.              – Э-э-э, ла-а-адушки, Боунс, так что у тебя с антидотом?              Доктору требуется пара десятков секунд и тычок в бок от Скотти, чтобы отвиснуть. Да, он знает об отношениях лучшего друга и... пожалуй, второго хорошего друга – сильно больше, чем хочет знать. И всё же жизнь не готовила его к подёрнутому зелёным румянцем Споку, обнимающему Джима со спины при всех. Впрочем, учитывая количество горячих взглядов, то и дело стреляющих в сторону офицерского стола в переполненной кают-компании, его даже можно понять.              Боунс не думал, что сообщать экипажу об этой грани их отношений парни будут, показательно обжимаясь за ужином. И всё же он абсолютно уверен, что они не станут оправдываться помутнением сознания, когда вся эта паршивая история подойдёт к концу.              Если эта паршивая история подойдёт к концу. Потому что у доктора сплошной бесперспективняк. И у Спока, судя по его вопросу, тоже.              – У нас по нулям, – вздыхает Боунс. – Половина медотсека ищет информацию о всевозможных алкалоидах и других не слишком крупных соединениях, про которые известны подобные эффекты. Четверть ищет более-менее подходящие варианты в пробах из оранжереи. Ещё четверть – сканирует просто всё. Не продвигаемся никуда... Антидоты к тому, что пока нашлось похожего на правду, не действуют.              – И это всё, что мы можем? Случайным образом перебирать вещества, пока хоть что-нибудь не сработает?!              – Джим, вот чего ты от меня хочешь?! У меня все на ушах, даже пара упёртых студентов, которым не досталось масс-спектрометров, секвенирует белки из крови и проб по Эдману, как будто знание о белках нам хоть чем-то поможет!              – Доктор, вы уверены, что стоит растрачивать человеческие ресурсы подобным образом? Белки – слишком громоздкие и тяжёлые соединения, чтобы так эффективно распространяться от источника в оранжереях по всему кораблю. Не логичнее ли вашим студентам тоже приступить к разбору литературы?              – Скажи это им, – просто пожимает плечами доктор. И Спок затыкается. Если успешная попытка переспорить начальника медотсека так и останется единственным достижением этих двоих, это в любом случае вызывает его уважение.              Доктор решает не рушить идиллию фактом, что сам отправил этих балбесов заниматься хоть чем-нибудь в тему, раз бедным парням всё равно не сиделось спокойно на месте.              – Ребята, я просмотрела добрую тысячу роликов с ференги, которые лгут и говорят правду, – выдаёт Ухура, не успев даже отодвинуть свободный стул. – И могу с уверенностью сказать: либо наши поставщики достойны премии "Оскар", либо на планете действительно нет никаких проблем.              – Ты не пробовала перезвонить им, – озаряется идеей Скотти, – и пообщаться с кем-то, кто не ференги? Может, их тебе будет проще прочитать?..              – Пробовала, – грустно вздыхает Ухура. – Оранжереями занимается небольшой торговый клан, большую часть физических задач делают роботы. На планете живут только ференги.              – Может, там есть и антидот, который позволяет им не замечать воздействия? – без энтузиазма ковыряется в тарелке с ужином Скотти.              – Или ференги невосприимчивы к яду, – добавляет Спок, тоже не выказывая особенного аппетита. – Можно использовать это как одно из направлений поиска – посмотреть, чем так различается биохимия этого вида и остальных гуманоидов...              – Удачи, парень, – напутствует доктор Маккой. – Ференги – отдельный ад любого студента-медика, рекордсмены по количеству фармакологических исключений. Слава богам, что на "Энтерпрайз" никого из них нет!              Боунс знает, что Спок мог бы возразить ему об удаче: будь этот вид на борту, можно было бы с уверенностью говорить об устойчивости. Однако Спок с ним не спорит. Спок коротко кивает, берёт Джима за руку и тянет его на выход. Капитан прощается до завтра и сгружает обе недоеденных порции в утилизатор по дороге к дверям – тоже без особого сожаления.              Ухура смущённо переглядывается с красным, под стать форменной рубашке, Скотти, но уходят они в итоге не вместе. Ненадолго появляется и очень быстро ест Сулу, избегающий скоплений народа ещё с первой недели. Мелькает ещё парочка нелюдимых офицеров. И Боунс неизменно остаётся один за столом.              Один перед полной тарелкой реплицированной, но ароматной пасты с мясным соусом, почти любимой из меню корабля – и совсем не вызывающей аппетита. Один с горячими щеками, ускоренным пульсом и лёгким чувством тошноты. Один с пугающим до мурашек осознанием: хоть всеобщий недуг до сих пор миловал Боунса и ещё двадцать-тридцать ребят из команды, всё хорошее когда-то заканчивается.              Доктор знает, что будет дальше: с разницей в небольших деталях он бессчётные разы уже заносил информацию в карты. Повышенное артериальное давление, головокружение, иногда мигрень, иногда рвота, но неизбежно – желание. Не чисто физическое возбуждение от банального расширения кровеносных сосудов в органах малого таза, нет. Желание эмоциональное, просыпающееся в голове. Находящее выход в искренней реакции тела на раздражители, снах и искрящих в перегретом мозгу мыслях. Доктор в ужасе от ощущения готовой захлопнуться западни. Ничего особенно пугающего напасть, правда, пока не несла – если не считать потемневших пятен на коже у самых первых из пациентов. И всё же Боунс не в восторге от перспективы вслед за падающими в объятья друг друга энсинами, за краснеющим Сулу, за демонстрирующим нежные чувства Споком потерять контроль и начать делать что-то безумное.              Доктор Маккой тяжело вздыхает: нужно как-то заранее снижать риски неловких ситуаций. Например – отказаться от наполовину бессонных ночей в кабинете. Закончив с едой, которая не лезет в горло, он уходит в свою каюту, чтобы бросить свои кости сегодня там. Да, может, и натыкается по дороге на несколько целующихся по углам парочек – главное, никто не застанет в компрометирующем состоянии на рабочем месте его самого.              Боунса не отпускает чувство дежавю: это не первый раз, когда удавка недоверия к самому себе затягивается на шее. И если тогда, на Танаане, с ним играло только его собственное воображение, доктор боится представить, что оно сделает с ним под влиянием настоящих веществ.              У него нет никаких мало-мальски эффективных способов остановить это. Нет и малейших сомнений о том, кто зыбким призраком явится в ночи.                     Цвета вокруг броские и глубокие, как в окружении клубных неоновых лент или в современных цифровых фильмах. Они пёстрыми бликами играют в растрепавшихся чёрных волосах, роняют глубокие тени под брови и скулы. У Хана неровная и острая, но чертовски искренняя улыбка и глаза из прозрачного весеннего льда. У Хана очередной плащ с высоким дизайнерским воротом, который грубо проходится по щеке, с неохотой пуская к чувствительной шее. У Хана крепкие, но удивительно бережные объятья и самые ласковые руки на свете. И весь он – ласковый, чуткий, послушный, согласный на всё, безоговорочно доверяющий доктору. Отдающий и отдающийся. Трогательно нежный.              У Хана светлая без единого шрама кожа, на которую так красиво ложатся всполохи неоновой зелени, индиго и фуксии. У Хана широкая, но гибкая спина и крепкие плечи. Мышцы у Хана – стальные пружины, но он легко расслабляет их под ласкающими ладонями. Позволяет вести и придавать себе любую позу, какую захочется. Знает, что может уйти в любой момент: у доктора нет ни намерения, ни стольких сил, чтобы держать его. И Хан – остаётся.              У Хана прямой, уверенный взгляд, полный наблюдательного любопытства и восхищения – всего, что Боунс даже теперь не может принять на свой счёт, потому что где он, а где смертоносно прекрасный хищник, буквально сошедший с небес. А хищник тем временем откидывает голову, ластится к рукам и гнётся навстречу. У хищника пятна румянца на щеках и груди, а от прикосновений по шее бегут мурашки.              У Хана припухшие мягкие губы и музыкальные пальцы, так приятно и осторожно перебирающие волосы. У Хана волшебный бархатный голос, зовущий по имени. У Хана просяще открытая шея и кожа, следы на которой держатся не дольше пары часов.              У Хана непутёвый, но до абсурдного любящий его партнёр, сердце которого сжимается от концентрированной нежности. Который не знает, как себя с ним вести, но очень хочет вернуть эту нежность сторицей. Хочет дать закалённому в бесконечной борьбе хищнику хоть немного тепла и спокойствия, на которые была так скупа его судьба. Хочет отвечать лаской на доверие и доверием на ласку. Хочет быть рядом, отдавать и отдаваться тоже...              ...И вместо этого просыпается посреди гамма-смены на развороченной стандартной кровати один, в световых годах от него. Даже не знает, в скольки.              Боунс со вздохом откидывается на поднятую с пола подушку и тупо смотрит в пустой потолок.                     Плоский чемоданчик компьютера едва заметной ступенькой выдаётся из тёмного силуэта стола. Напоминает, что Хан – уже давно не случайный встречный с зашкаливающей под стать самомнению харизмой. И ещё дольше – не монстр, одержимый горечью и местью. Неплохой, в общем, парень со своими понятиями о чести, любимыми и нелюбимыми вещами, интересным взглядом на мир, которому одновременно дьявольски везёт и по-чёрному не везёт в жизни. В которого по уши втрескался один простой сельский доктор. И которому, судя по всему, станет приятнее и теплее, если Боунс это озвучит – пусть даже на свой ворчливый манер.              Доктор поднимается с постели, в темноте ищет свежую форменку и подходит к столу для того только, чтобы прихватить рабочий падд. Боунс не собирается открывать личный ноутбук до тех пор, пока в нём не перестанет говорить неизвестная дрянь. Не потому, что она говорит за него: пора уже признать, что глупая влюблённость не станет лучше, как её ни назови, и возбуждающие наркотики тут совсем ни при чём.              Просто у Хана, как и у доктора, есть стандарты. Мистеру Думаете-Я-Стал-Бы-Вас-Травить не интересны порывы и признания, сделанные не в ясном уме. А Боунс не опускался до нетрезвых признаний в любви даже сразу после разорвавшего его сердце натрое развода. Если однажды ему и придётся говорить с Ханом о чувствах, доктор сделает это на трезвую голову. Легче это не будет и чёрт разберёт, будет ли правильно. Но будет, по крайней мере, честно.                                          Доктор Маккой сидит за рабочим столом и размеренно напрягает межрёберные мышцы, тщательно контролируя каждый вдох. Воздух кажется горячим и душным, но горло дерёт сухим холодом, как при сильной простуде. Пики интенсивности ионных потоков на графиках от масс-спектрометров расплываются и скачут перед глазами.              Это похоже на давнишний вечер, потраченный на подготовку лекции по безопасности в БДСМ. Только раза примерно в четыре хуже. За прошедшие месяцы не иссякли ни цветной фотоальбом Памяти, ни фантазия Воображения, но сейчас стратегия просто выпустить их на время в надежде спокойно поработать потом раз за разом проваливается с треском. Не проходит и пары часов, прежде чем внимание уплывает опять, и нездешние образы затуманивают взор – слишком яркие и откровенные, чтобы легко уступать усилиям воли.              Форменная водолазка ощущается грубо на легко краснеющей теперь, чувствительной коже. Раздражающая, ненасытная жажда прикосновений постоянно скребётся под ней, вызывая стойкое желание расчесать в кровь руки, грудь, соски – или прижаться к кому-то ещё, и тереться, и царапать, и гладить...              Как корабельный начмед, доктор Маккой знает наверняка, что эта проблема не только его. В конце концов, помимо попыток объединить усилия с научным отделом и разобраться, кто виноват и что делать, медотсек занимается ещё и борьбой с симптомами. Боунс как никто другой в курсе, что в последние полторы недели резко выросло количество назначаемых противозачаточных, регенерирующих пластырей и средств для восстановления слизистых. Боунс знает, что человеческая и не только изобретательность уже выдала несколько способов справляться с чувствительностью кожи в быту. Кто-то носит под свободными водолазками облегающие футболки из атласной синтетики – что ж, блажен, кто верует. Кто-то идёт дальше, заклеивает пластырем соски – и мучается потом с ещё большим раздражением. Кто-то приходит с простудой, потому что стоит под холодным душем по семь раз на дню. И доктор Маккой даже не может ругаться на всех за это. Ему и самому надолго, с гарантией, из этих способов не помог ни один.              И, увы, в отличие от многих товарищей по несчастью, объединившихся без обязательств в этот странный период их жизни, царапать и гладить доктору хочется только одного человека во вселенной. Только его образ методично сводит Боунса с ума. Это почти пугает. Слишком часто доктору чудится, что у него получается.              Чем дольше Боунс сдерживает натиск посторонних мыслей, тем сильнее стараются Память с Воображением хоть чем-то пробить сосредоточенную оборону. Тем глубже они забираются в тёмные уголки души, о которых доктор даже знать ничего не знал. Тем разнообразнее и эксцентричнее монстры родом оттуда. Словно все обзорные статьи, спецификации разных средств и сомнительные форумы, которые доктор пересмотрел для подготовки к лекции, проходят сквозь дальние стены памяти бесплотными призраками и дружно аукаются.              Память любит картинки о потерянном, поражённом взгляде мистера Ваше-Сверхчеловечество после их первого раза. О серебряных маслянистых узорах на обнажённой спине. О расстёгнутой до поясницы рубашке и безумном поцелуе в баре, о собственном желании заставить Хана стонать под собой даже у всех на виду и о недовольстве Хана, когда доктор сдержался и всё-таки не бросил его на стол. Память любит воспоминания о том, чего никогда не было, но что Воображение успело шаловливой рукой набросать перед лекцией.              А то только и радо творить ещё и ещё.              Доктор Маккой видит Хана сидящим к себе спиной, на которой застыли плотные чёрные кляксы. Видит огонь свечи и новую лужицу растопленной сердцевины в обрамлении ещё твёрдых парафиновых бортиков. Видит собственную ладонь, сколупывающую застывший воск, чтобы освободить место для новых всплесков.       Хан наклоняет голову и отводит плечо, открывая для брызг и шею. Доктор знает откуда-то, что воск обожжёт его там, – будто они проверяли это заранее, будто раньше, когда взгляд Хана не был чёрен от возбуждения, это было ему неприятно...       Доктор видит, как игнорирует безмолвную просьбу, разливает подготовленный воск по спине, и Хан горячо выдыхает от нетерпения.       Доктор видит, как – выполняет её, и тяжёлые капли постепенно тускнеют, проползая по рельефу напряжённой мышцы, а Хан замирает от жара.              Боунс видит Хана одетым. Искренне улыбающимся. На нём снова что-то с высоким, но при этом свободным воротом, ветер треплет и одежду, и волосы. Что это у него на фоне? Город, в котором бывший диктатор смог затеряться в толпе и найти мирное призвание – главным заводским инженером, физиком-теоретиком, владельцем аудиостудии, где записывают инструментальную классику и его любимый тяжёлый рок? Бескрайнее поле под цветным небом суровой, несговорчивой планеты, которую он ведёт к процветанию вместе со своими людьми? Горные пики только что открытой земли, с которой его уже зовёт назад космос, таящий в себе десятки других? Где этот удивительный человек, наконец, счастлив? Есть ли в его жизни место для простого сельского доктора?       Эти образы заливают сердце едкой смесью нежности и тоски, но доктор рад им, как прохладной тени в летний зной. Он цепляется мыслью за них, но Воображение разнёсшей кобылой неумолимо летит всё дальше.              Боунс видит Хана в плотной обвязке колючих верёвок, ощутимо впивающихся в кожу при каждом движении рёбер. Сжимающих суровыми объятьями, контролируя, не позволяя уйти, оставляя его доктору на лютость и милость. Боунс видит Хана позволяющим это, глядящим на него снизу вверх с распалённым, страстным любопытством. С тем же безоговорочным согласием, с каким позволял раздевать себя в баре, с тем же интересом первопроходца: что будет делать хороший парень Леонард Маккой, если вдруг выбить у него из-под ног все правила и нормы, стать беззащитным, разрешить всё?              Доктор видит Хана крепко жмурящимся от мучительного наслаждения, на самой грани толщиной в острие ножа. Мечущимся в верёвках, подающимся навстречу, насколько это возможно, – и встречающим только воздух. Тяжело и загнанно дышащим, отчаянно стонущим, готовым на всё ради последнего импульса, столкнувшего бы, наконец, в пропасть. Зовущим, просящим, шепчущим сбивчивые мольбы, тянущимся за дразнящими прикосновениями – и всякий раз упирающимся в безжалостные верёвки... Уже довольно сомнительно, не правда ли?              Но ещё доктор видит Хана беспомощным по-настоящему. В силовых объятиях стальных браслетов, из которых ему уже не выбраться за пятнадцать минут, методично перетирая в одном месте. Боунс когда-то видел его таким – бешеным от ярости и отчаяния, выплевывавшим злобу потоком ядовитых слов, но не способным ни на что большее. Это были не самые любимые страницы у его Памяти. До тех пор ровно, пока в прожигающем в нём дыру взгляде Воображение не дорисовало исступлённое возбуждение. Пока не подбросило идею о том, что будет, если поверх позволенных Ханом верёвок защёлкнуть на нём железо, на которое тот не соглашался. Сколько часов потребовалось бы изводить Хана, чтобы заставить его просить? Доктор видит его взгляд: чёрный от затопивших радужку зрачков, в которых плещется всепоглощающее, свирепое пламя, – когда Хан цедил бы просьбу сквозь сжатые зубы. Чувствует мелкую дрожь измученного ожиданием тела. Слышит непроизвольный, сдавленный стон, полный облегчения – и презрения к самому себе, – когда Хан достиг бы желаемого.       Или – утробное рычание, неистовое, резонирующее глубоко в покрытой испариной груди, когда – всё равно не получил бы этого.              Доктор утыкается лбом в сложенные на столе руки. От этих видений мороз пробегает по коже, а волосы встают дыбом. В их с Ханом прошлом бывало разное, но сейчас, после всего, что между ними было, – вылеченной лопатки, спасения жизни, взаимного доверия, общения на равных, – Хан не заслужил подобного отношения. Не от Боунса. Так почему именно от этих картинок так стабильно и быстро кружит голову, именно после них ненасытная, изводящая похоть довольно урчит и не возвращается относительно долго?..              Может быть, то, что бы ни бежало сейчас по венам доктора, действительно говорит за него. А может, не такой уж этот Леонард Маккой и хороший парень...              Это сделка с дьяволом – позволять таким образам задерживаться в голове. Обращаться к ним самому, когда остальные, нормальные стимулы уже не работают. Когда мозг плавится, точно забытое на солнце желе, и работа требует выменять у чёртова зелья в крови хотя бы пару-тройку часов способности сосредоточиться.              После таких сделок хочется вывернуть душу и хорошенько её помыть. Хочется думать о том, какое над головой Хана сейчас небо и изо всех сил желать, чтобы оно было мирным. Хочется обнимать его, ласково целовать шею и раз за разом шептать: "Прости".              Глупо. Ничего даже близко похожего доктор ему не делал. Доктор никогда не сделает этого. Это просто образы, подкинутые заболевшим Воображением.              Только вот от того, как легко эти образы конвертируются в греховное, яркое наслаждение, Боунса всё больше заливает чувством вины.                            От попыток сбежать от себя в изучение сопротивляющихся этому графиков доктора отвлекает стук в дверь. Он поправляет длинную рубашку. Пытается хоть как-нибудь пригладить волосы.              – Открыто.              – Доктор Маккой, – просовываются в щёлку двери сразу две головы "упрямых" студентов, одна над другой. – У нас тут кое-что интересное. Можно?              Едва не наперегонки, они подлетают к нему со включенным паддом, только дождавшись вопросительного кивка. Доктор Маккой ворчит про себя о том, что кто-то родился в турболифте и никак не может привыкнуть, что двери не закрываются сами.              На экране падда – структура пептидного соединения. Небольшая, всего... восемь аминокислот? Нет, семь. Две – нестандартные.              – Мы заметили это в пробах ещё третьего дня, но не обращали внимания: слишком короткий кусок – думали, мусор, – тараторит невысокий землянин по имени Ким.              – Но он слишком часто встречался именно таким, так что мы для проформы скормили последовательность компьютеру, – перебивает андорианец Таалис, зачем-то выбравший стукаться рожками в потолки космических медотсеков вместо того, чтобы делать карьеру блестящего баскетболиста.              – А компьютер предложил несколько структур и нашёл сходство вот с этим, – вызывает Ким на экран ещё две картинки. – Это бремеланотид и меланотан-два. Разница в нескольких функциональных группах и в том, что они из-за этого циклические, а наша штуковина – нет. Но в четырёх симуляциях из пяти компьютер предсказывает, что вот здесь будет стабильная водородная связь, и тогда для рецепторов эта штука будет почти такой же...              – ...В смысле, для меланокортиновых рецепторов один, три, четыре и пять, из которых третий и четвёртый у гуманоидов связаны с сексуальной активностью, – уточняет андорианец.              – Да-да, – снова тянет на себя одеяло Ким, – и этим же можно объяснить потемнение кожи и слизистых, которое возникает у тех, кто пробыл под воздействием дольше всего.              – А ещё... – пытается вклиниться Таалис, являя на экране ещё одну картинку – более громоздкую.              – А ещё среди агонистов рецепторов первого типа есть меланотан-один, который не...              – ...который уже не циклический, – повышает андорианец голос, – а значит...              – ...то есть, если даже симуляция водородной связи и ошибается, это всё равно!..              – ...Всё равно может!..              – Отставить балаган!              Перебивающие друг друга студенты, наконец, затыкаются оба и просто нетерпеливо переминаются с ноги на ногу. Доктор Маккой устало проводит рукой по лицу. Потом – запрашивает бремеланотид и оба меланотана в компьютерных базах.              – Какое у них у всех время полувыведения, уже смотрели? – спрашивает он и вслух тоже.              Воодушевлённое настроение студентов немедленно портится. Удивительно, как прекрасно выстроенные гипотезы порой ломаются от одного простого вопроса.              – У бремеланотида – в среднем, два часа сорок минут. С максимумом в четыре часа... – признаётся Таалис, потупив взгляд. – Компьютер предсказывает нашей молекуле что-то подобное.              Ким остаётся более оптимистичным.              – Но она точно есть в крови всех тех, кто приходил за транквилизаторами. В фармакологически значимых количествах!              – Честно говоря, с количеством даже перебор, – кивает андорианец. – Бремеланотид когда-то был сертифицирован как препарат для повышения сексуального влечения, особенно у женщин. И его не назначали в таких концентрациях...              – А в почвах из оранжерей эта штуковина вообще есть?              – Есть, но... в большом объёме – только в том кубе, у которого теперь доказана герметичность. Ну, и в других аквариумах с обжитой ференги планеты – тех, которые даже не ломались. А в открытом грунте – только следовые количества.              Доктор Маккой тяжело вздыхает. Надежда слабая: слишком много не стыкующихся друг с другом моментов. И всё-таки это уже хоть какая-то зацепка.              – Ладно. Все графики с хроматографов – мне в почту, структуру этого безобразия туда же. Я перепроверю его содержание в крови. А пока – готовьтесь. Если он там и правда окажется, вам сегодня идти со мной на совещание за ужином. И объяснять коммандеру Споку про фармакологически значимые дозы. Вообще, хватит и кого-то одного, но если хотите поддержать друг друга, приходите оба.              Глядя на враз посветлевшие лица и то, как парни осторожно прикрывают за собой дверь, больше не толкаясь локтями, Боунс усмехается почти едко. Видимо, кому-то очень хотелось, чтобы его работу сочли значимой. Судя по всему, кто-то очень рад возможности посидеть за офицерским столом и не собирается упускать этот шанс. Кажется, кто-то ещё ни разу не излагал рабочие отчёты коммандеру Споку.              Доктор Маккой проглядывает присланные данные настолько внимательно, насколько может. Готовит пробы для хроматографа и масс-спектрометра. Может, он и плохой администратор, и достаточно жесток, чтобы тащить юных первооткрывателей самих на эту встречу, и вообще мораль у него в последнее время сомнительная. Однако его благородства всё-таки хватит, чтобы не выпустить студентов к Споку с данными, в которых он не уверен сам. С которыми, если что, не сможет перехватить роль оратора прежде, чем несчастные парни убегут в слезах, и им понадобится корабельный психолог. Судя по отчётам доктора Линелл, в научном отделе случается и такое.              У него остаётся немного времени перед ужином, чтобы влезть в литературные дебри и попытаться разобраться, что там известно про работу этих рецепторов у ференги. Но мозг, снова начавший уплывать, имеет другие планы. Единственное, что доктор успевает сделать, – это вызвать модели рецепторов и запустить молекулярный докинг. И кое-как отбиться от мыслей, к работе не относящихся.                                   – Я принял к сведению, – говорит Спок, закончив мучить бледных Кима и Таалиса требованием объяснять каждый пик на хроматограммах и детальный алгоритм получения каждого графика.              Доктор Маккой уже предвкушает успокоительный чай в медотсеке с трясущимися студентами и длинное объяснение, что всё на самом деле прошло хорошо. В конце концов, они стойко продержались до конца, и ему не пришлось их прикрывать. Более того, Спок даже с первого раза с ними согласился. И да, это именно согласие и было.              Остальной командный состав, всё равно не разобравшийся в тонкостях методов, напряжённо ждёт обсуждения непосредственной проблемы.              – Итак, у нас есть первая молекула-кандидат, которая может быть причиной происходящего, – пытается вернуться в русло известного всем языка Джим с того момента, на котором взаимопонимание оборвалось минут тридцать назад.              – Которая точно есть в нашей крови и действует нам на нервы, – кивает доктор. – Вопрос в том, в честь чего так долго.              – А вы уже выяснили, почему эта штука не действует на ференги? – любопытно встревает Скотти.              – Молекулярный докинг сказал, что она не влезает в активные центры их рецепторов С3 и С4, – вздыхает доктор. И, обнаружив понимание только в глазах Спока и притихших подчинённых, кратко переводит на человеческий. – В общем, мы слишком разные, чтобы с ними это тоже работало.              – Везучие, заразы...              – Но почему оно всё никак не проходит? – возвращается к теме Ухура, неосознанно подаваясь к парням поближе. – Вы, вроде бы, говорили, что раньше это использовалось как лекарство?              – Не совсем, – поправляет Спок, – лекарственное соединение было циклической формы и имело другие радикалы в двух...              – ...Что я хотела сказать, – с нажимом продолжает связистка, – так это то, что вряд ли бы кто-то в здравом уме стал принимать это, если бы оно не отпускало неделями!              – Компьютерный прогноз говорит, что вещество должно выводиться максимум за четыре-пять часов, – пожимает плечами Ким.              – Тогда интересно, как оно возобновляется, – чешет румяный лоб Скотти.              – Может быть, за время, пока аквариум был сломан, эта штука каким-то образом миновала регенератор воздуха, скопилась в трубах, и теперь продолжает отравлять корабль? – радостно делится идеей Нийота.              Лицо Скотти становится ещё краснее. Он успевает надуться для гневного ответа, но Спок ровным голосом разбивает предположение первый.              – Лейтенант Ухура, в отличие от большинства растительных алкалоидов, это вещество даже не летучее.              – Может, тогда... оно как-нибудь... ну, растворилось в воде?.. – думает вслух радистка, но сама понимает, что говорит глупости. Исправность пищевых и технических репликаторов проверили в первую же очередь.              И всё же Скотти тратит свой набранный воздух, чтобы проворчать недовольное: "Ладно, я ещё раз посмотрю".              На какое-то время повисает задумчивое молчание.              – Есть ещё плохая новость, – говорит, наконец, угрюмый капитан, когда никаких идей больше не возникает. – Пока мы не локализуем источник проблемы, мы не можем отдать эти чёртовы ящики на запросившую их планету. Но пока мы не определим проблему, мы не можем и не отдать их... Представляете, какие у командования будут лица, если мы без всяких доказательств скажем, что именно от этого груза у нас тут тотальная эпидемия похоти?              Шутка капитана остаётся без ответа. Лица-то будут отменными, сомневаться не приходится. Однако едва ли тому, к кому они повернутся, станет очень смешно. Джим продолжает свой монолог.              – Так что мы вторую неделю идём на третьем варпе, когда за четыре дня долетели бы на седьмом. Скотти уже не знает, какие случайные поломки рисовать в отчётах и сколько ещё чинить исправное оборудование. Чехов устал придумывать опасность в каждом встречном камушке и строить максимально неэффективные пути облёта. Постоянно поминает какой-то русский фильм, заявляя, что я "барин" и что я задачи ставлю. Адмирал Комак требует отчёта о том, что происходит, потому что той планете эти растения тоже не от хорошей жизни так нужны, что их везём...              – Короче, Джим. Сколько у нас времени? – беспокойно торопит доктор.              – На третьем варпе долетим за пять дней, – вздыхает капитан. – Усилиями Чехова путь можно растянуть и на семь, но... лучше бы нам обойтись без этого.              Лучше бы им было оказаться на другом краю галактики, когда командование прикидывало, кого проще послать на это задание. Но когда этому кораблю везло на спокойные миссии?              – Спок, твои ребята могут подумать над антидотом к этой штуковине, возможностью обезвредить её прямо в крови или антагонистами наших рецепторов, способными уравновесить её влияние?              – Доктор, не логичнее ли бороться с источником проблемы, а не с симптомами?              Боунс со вздохом встаёт и кивает студентам, чтобы собирались тоже. Их ещё ждёт душеспасительный разбор полётов в медотсеке, а то бедняги уже не знают, куда взгляд деть. Хотя... возможно, проблема не в первом опыте делового общения с коммандером Споком, а кое в чём более прозаичном. И чай лучше отложить минут на полчаса...              – Мы не знаем, где источник проблемы, – отрезает доктор, оборачиваясь к Споку обратно. – Но теперь понимаем как минимум один её механизм. Найдём способ блокировать его, и у нас будет больше времени на исследование причин. У нас – и у той планеты, куда мы однажды спустим эти клятые ящики.              Боунс говорит устало и рублено. Без особой надежды: вулканец упрям, как клингонский осёл, так что идеей доктора заниматься придётся, вероятно, одному медотсеку. И всё-таки Боунс упрям тоже.              - Так что скажешь: да или нет?              Спок говорит: "Да".                                          Боунс валяется на кровати с рабочим паддом, пытаясь сосредоточиться на мелькающих там биохимических путях и структурах ответственных за них ферментов. Внимание уже привычно заносит на поворотах, и тогда доктор пытается вырулить им в раздумья над вопросом, как же всё-таки эта дрянь распространяется. Мысленное ралли между двумя этими дорожками осложняется не только заевшим уже жаром под кожей, но и давно потяжелевшими веками. Именно этот факт и заставляет из последних сил вглядываться в экран в отчаянной попытке отсрочить неизбежное. Из всех шокирующих откровений о собственной персоне, являвшихся доктору в последнее время, сны выбивают его из колеи сильнее всего.              Нельзя сказать, чтобы они были хуже тех образов, что его вошедшее в раж Воображение подкидывает наяву. А если бы и были – да богов ради, сны доктор совсем контролировать не может – не его и вина, что ему приходится их смотреть. Только вот подсознание почти не бросается в него этически отвратительными идеями. Это было бы слишком просто. Этого доктор ждёт. Этим его уже не удивить. Подсознание действует хитрее, рисуя такие картинки, которых нет в Памяти и до которых не догадалось добраться Воображение. Просто потому, что они не должны волновать циничного старого доктора, сбежавшего от мирной размеренной жизни не куда-нибудь, а в ощерившийся мириадами звёзд космос.              Боунсу снится, что Хан засыпает головой у него на коленях. Читает так о технических характеристиках каких-то микросхем, пока доктор заполняет карты в падде – и сдаётся перед мерным стуком пальцев по экрану, зубодробительной скукой спецификаций и спокойствием момента. И можно тихонько перебирать блестящие чёрные волосы, отмечать в памяти расслабленные широкие брови и приоткрытые губы, ласково прослеживать через одежду широкий разлёт ключиц. Чувствовать тяжесть гениальной, но безмерно лихой головы. Можно аккуратно скинуть на длинные ноги край пледа со спинки дивана. И успокаивающе погладить высокий висок костяшками пальцев, когда Хан от движения беспокойно вздрогнет сквозь дрёму. Спи, тиран прошлого.              Боунсу снится последняя увольнительная, которую они провели по-настоящему вместе. Ночь в комнате на две одноместных кровати, вечная опасность в порыве страсти свалиться на пол. Доктору было всё равно: он радовался, что в небольшом отеле на орбитальной станции без предварительной брони нашёлся хоть такой номер. А потом оказалось, что у Хана был план. И бронь была. Неочевидные тонкости отношений со сверхчеловеком, на своих трёх веках повидавшим всякого шваха: если машине войны приснится кошмар, она среагирует на любого, кто окажется рядом. Хан забраковал идею сдвинуть кровати. Напротив, оттолкал свою подальше к стене и вклинил посерёдке журнальный столик.       Боунсу снятся напряжённые плечи, непроизвольно подрагивающие мышцы спины и хриплый, сипящий стон сквозь сжатые связки. Боунс как сейчас слышит предельно серьёзный приказ – не назвать иначе – ни в коем случае не подходить к мистеру Случайно-Сверну-Вашу-Шею, как бы его ни кидало по постели.       Во сне доктор этого разговора не помнит. И не собирается тыкать в идеальную спину ручкой от швабры, как Хан – тоже серьёзно – разрешил ему, если будет совсем мешать. Во сне он обходит журнальный столик, призванный дать мистеру Где-Я-Кто-Я споткнуться и всё-таки проснуться. Во сне доктор просто ложится с краю. Обнимает со спины поверх одеяла, целует дёрнувшееся плечо, шепчет всякую успокаивающую ерунду вроде "это я" и "я рядом". Чувствует, как под его рукой, наконец, расслабляются мышцы.              Доктору снится, как Хан ест с его рук. Сначала нагло ворует виноградину из руки Боунса, которой тот активно жестикулирует, пока в очередной раз препирается с мистером Моё-Мнение-Очень-Важно-Для-Вас и почему-то готовит фруктовый салат (доктор даже не любит эту сладкую гадость, правда). А потом – не уходит, получив демонстративный шлепок пластиковой ложкой по лбу. Только смотрит своими невозможными глазами в самую душу, заставляя разом забыть, о чём только что был спор. Выжидающе наклоняет голову, когда Боунс, сглотнув оцепенение, медленно-медленно тянет до уровня груди ещё одну ягоду. Не отводя взгляда, Хан забирает её мягкими губами так осторожно, что почти не касается пальцев.       От этого "почти" по руке пробегает ток, и у доктора перехватывает дыхание. И Хан тоже неровно дышит, когда пододвигается к нему на пятую долю шага. Когда так очевидно ждёт следующей подачки, хотя может вытянуть руку и взять всё, что хочет, сам. Когда деликатно обхватывает губами две виноградины одну за другой. В его глазах интерес, покорность и адский огонь. Хан встаёт ещё ближе.       Доктор знает, что у самого на лице – восхищённое, восторженное удивление. Его захватывает острым, почти радостным любопытством, как при общении с полудиким зверьком: а это ты будешь? Доктор предлагает ему мандариновую дольку и кусок яблока вместо винограда. И Хан, глядя так же заинтригованно, берёт.       Боунс не думает, когда зачерпывает пальцами взбитые сливки. Думать ему больше нечем: контакты в мозгу с треском перегорели, остались только шум крови в ушах и поплывший утренний лёд в глазах напротив. Лёд, который окончательно протаивает бездонными полыньями, когда доктор зачарованно поднимает белую пену прямо на уровень щёк – между ними для руки больше нет места.       А если так?..       Стремясь оказаться ещё ближе, жестокий тиран прошлого осторожно вклинивается коленом между ног доктора. И, не отводя жадного, но в то же время уязвимого взгляда, принимается вылизывать пальцы.       У него невероятно нежный и безумно горячий язык. А ещё Хан очень, очень хочет Боунса.              Доктор Маккой не знает, как скоро они оказываются в горизонтальном положении и что по итогу случается с пресловутым салатом. Он просыпается на сбитой постели взъерошенный, возбуждённый донельзя и за пару десятков движений доводит себя рукой. А потом так же привычно прячет горящие щёки в подушку.              Самое страшное даже не в том, что циничного старого доктора, отважно бороздящего неизведанный космос, это волнует. Самое страшное в том, насколько.       Может быть, за него действительно теперь говорит аналог бремеланотида.       Может, эта отрава уже окончательно свела его с ума.                     Плоский чемоданчик компьютера мирно спит на столе. Чем дольше продолжается это безумие, тем больше его тёмный матовый корпус притягивает взгляд.              Доктор Маккой всё чаще думает о том, что можно открыть чат. Прочитать ту статью, написать Хану о ней. Поговорить о методах, результатах и выводах. О Земле двадцатого и двадцать третьего века. О музыке, фильмах и любимой еде. Обо всём, о чём они говорят обычно.       Доктор Маккой не в восторге от этой мысли. Увы и ах, он не в том состоянии, чтобы сдержать возбуждение. И вот только от обычной, ничем не примечательной переписки он не заводился.       Будет просто ужасно, если это вырастет в условный рефлекс.              Когда-то давно, сразу после того раза в гостинице Сторейджа, доктор боялся, что мистер Я-Скучал-По-Вам возьмёт переписки другого рода в привычку. Что воображаемая близость из вышибающей почву из-под ног фантазии перерастёт в рутину и пошлость. Однако с тех пор Хан ни разу не попытался повторить тот эксперимент. И не сделал шага навстречу, когда доктор сам дал понять, что был бы не против.              Боунс не знает его мотивации. Может, Хану не понравился опыт. Его можно понять: в тот раз доктор был не слишком красноречивым собеседником. Может быть, Хан тоже думал про то, что идея сработает сильно не каждый раз. А отказался сам потому, что доктор Маккой – отвратительный лжец и в тот раз был действительно очень уставший. А может, это как-нибудь связано с тем, что тогда, на планете, мистер Самомнение-Выше-Гор сказал "пожалуйста" в первый и единственный раз на памяти Боунса. И просил не о чём-нибудь, а о возможности доставить доктору удовольствие. Боунс не удивится, если узнает, что кодекс чести не позволяет Хану предложить ещё раз, пока доктор Маккой тоже не попросит его об этом, явно и вежливо. А доктор не гордый – доктор просто почти не умеет конвертировать чувства в слова... Но сейчас и это, увы, даже не было бы препятствием. Среди бесплотных иллюзий, нереалистичных и рассеивающихся от прикосновения, Боунсу не хватает его настоящего. Если Хану от этого будет приятно – доктор и рад бы хотя бы попробовать нарисовать текстом что-то хорошее...              ...если бы он мог контролировать хотя бы себя. По иронии судьбы, настоящему Хану не нравится идея близости под веществами. С некоторых пор, не нравится даже морально давить на доктора. Он тянется первый за поцелуем, но встретить его – задача Боунса.              Настоящему Хану мало абсолютного согласия тела и вынужденной капитуляции разума. Ему не интересен партнёр со сломанной волей. Он когда-то правил четвертью планеты, и самое меньшее, чего Хан может хотеть теперь, – это ничем не искажённое уважение человека, с которым делит постель. Его собственное желание быть там, его искреннее влечение.              Именно то, чего доктор Маккой не может сейчас гарантировать.                            Немыслимые три дня работы спустя ребята из научного отдела приносят на тесты короткий энзим, специально нацеленный на разложение проблемной молекулы. В условиях чашки Петри он и правда неплохо очищает кровь и не приводит ни к её свёртыванию, ни к изменению других жизненно важных функций, не реагирует с мембранами живых клеток и вообще по всем параметрам ведёт себя мирно. Однако в реальности после инъекции быстро приходят головная боль, слабость и диарея. Что, в целом, всё ещё отвлекает от работы гораздо меньше, и эксперимент бы можно было считать успешным... не сдавайся этот клятый фермент под натиском недовольного организма за какие-то четыре часа. Ещё через часик-другой после этого концентрация афродизиака в крови доходит до стабильного уровня, и приходится всё начинать по новой.              Группа отчаявшихся добровольцев продолжает эксперимент с регулярными уколами раз в четыре часа. Команда Спока уносит своё детище на доработку.              Чехов справляется доказать критическую опасность пролетающего в трёх парсеках от курса астероидного скопления. Не смотрите, что они в варпе, – видите ли, магнитно-резонансные частицы в глыбах льда, богатых радиоактивным торием, открытом русским академиком Сахаровым, способны значимо повлиять на...              Скотти находит на складе наполовину исправный газовый баллон, про который будет сложно доказать, что взорваться ему помогли. Совершенно случайный ба-бах уничтожает контейнер с запасными водопроводными трубами. Которые так-то можно воссоздать техническим репликатором, но вы же знаете, адмирал Комак, как важна на корабле система жизнеобеспечения и как ненадёжна порой техника. В общем, те трубы, что у нас сейчас, – последние, их надо беречь.              Доктор не знает, каким образом Джим в компании не умеющего врать и потому молча стоящего за плечом вулканца убеждает недовольных адмиралов во всей этой ерунде. Однако им утверждают и обходной манёвр Чехова, и требование Скотти проходить проблемные участки вместо третьего варпа на втором. До точки назначения остаётся девять дней лёта.              Девять дней, за которые нужно изобрести решение. И почти весь корабль не в состоянии надолго сосредоточиться.              Помогите им звёздные боги!                                   "Хан, ты здесь?"              Плоский чемоданчик компьютера приветливо жужжит, поднятый от долгого сна. Доктор Маккой неспокойно стучит пальцами по столу.              Если ответ не придёт через десять минут, Боунс передумает о своём решении. Просто сотрёт запись, отправится спать и будет надеяться, что мистер Man-In-The-Middle не использует какой-нибудь способ автосохранения сообщений.              Доктор уходит за кофе, чтобы не смотреть на прилипшие к экрану цифры электронных часов. Возвращается ровно к моменту, когда его реплика исчезает с экрана.              "Не пишите отсылающей ко мне информации, если не уверены, что ей не придётся ждать в ноутбуке часами. Это ваша безопасность, не моя", – появляется на экране сердитый текст.              И сразу же подпирается снизу:              "Что случилось?"              Боунс глубоко вздыхает. Он слишком рад связи с мистером Тоже-Вечно-Занят, чтобы даже ворчать в ответ. Изо всех сил он пытается задвинуть эту глупую радость куда подальше.              За последние дни доктор продумал столько вариантов начала этого разговора, что запутался окончательно. Ни одна нормальная реплика теперь не приходит в голову. Он не знает, как подать происходящее правильно.       Остаётся говорить честно.              "Прости, я сейчас не совсем в трезвом уме. Сложность в том, что у меня, как и у остальной команды, очень маленький выбор".              Всё равно получается глупо. Доктор ждёт в ответ язвительного комментария, не уронили ли они в вентиляционную шахту бак с этанолом. Не сошли ли у них с ума репликаторы. Не решил ли капитан Кирк сплотить команду через массовые попойки.              Но мистер Остроумие-Так-И-Прёт спрашивает не это.              "Насколько всё плохо? Сможете описать проблему в деталях?"              И доктор Маккой вздыхает ещё тяжелее.       Он не уверен, что в состоянии это сделать. По крайней мере, не померев со стыда.       Ему противна сама идея пьяных звонков текущим и бывшим. Признания в чувствах, разогнанных этанолом ли, или ещё чем, не ценнее мыльного пузыря. И нетрезвые заверения в том, что всё это правда и в обычное время, просто где-то глубоко, – лишь ворох пузыриков поменьше. Легко верить в цветные переливы эмоций, пока они не свернулись невзрачной белёсой плёнкой.       Он не звонил так своей первой девушке, когда та ушла к другому, а друзья из школы решили отметить, где-то раздобыв алкоголь. Он не звонил подругам, которые нравились, во время безбашенных студенческих пьянок. Он не звонил Мириам, когда её вечная подозрительность выгнала его из семьи. И ему даже не приходилось, как Джиму, заранее прятать сотовый от себя будущего. Его сердце горело рваными ошмётками, мозг плавился, память бросала камеру, но рука никогда не тянулась сама к телефону. Потому что у доктора Маккоя были стандарты.       Не иронично ли, что именно эти стандарты толкнули его, наконец, открыть свой ноутбук?              Боунс прикрывает глаза, собирается с мыслями. Объяснять ситуацию так или иначе придётся – лучше уж сделать это с чувством, с толком и с расстановкой. Не остаётся сомнений, что его сообщения заставили мистера Всё-Под-Контролем заволноваться. Доктор Маккой не удивился бы, узнав, что тот сейчас своими шпионскими способами проверяет, где сейчас "Энтерпрайз" и сколько до неё дней. Однажды он уже оказался рядом, когда был так нужен, – и, может, готов ещё раз спасать жизнь одному ничем не примечательному доктору, чтобы никогда не потребовать этот долг назад. Однако на этот раз доктор влетел в неприятности совершенно другого рода и, как бы ему ни хотелось новой встречи с мистером Поселюсь-В-Вашей-Голове, это не вопрос жизни и смерти. У Хана явно есть дела поважнее, чем чтобы снова мелькать красной тряпкой перед светлыми оченьками Джеймса Тиберия Кирка.       Для того, чтобы оставаться верным противоречивым стандартам, текстового чата доктору вполне достаточно.              "Ничего смертельного. Я не совсем доверяю себе, но не потому, что теряю сознание или волю. Просто у всех на корабле в крови высокие дозы аналога бремеланотида, источник которого мы всё никак не можем найти. Ну и, знаешь, у людей нет такой крепкой устойчивости к ядам, как у тебя. Не подумай, будто я пишу потому, что за меня говорит он, – нет, по большей части, говорит он со мной. Ты видишься мне во сне и наяву, почти постоянно. Даже не представляешь, как я устал от скомканных стрёмных образов. Если я всё равно общаюсь с тобой, я очень хочу, чтобы это хоть иногда был действительно ты. Так что, если ты тоже не против, буду рад поболтать. Веришь или нет, я очень скучаю по тебе настоящему".              Упёршись лбом в кулак, Боунс пытается не думать о письме какой-то девушки из постоянно цитируемой Чеховым русской классики. Кажется, это самая длинная и безнадёжная простыня со времён его девятнадцатилетия... Однако и ситуация – такая же длинная и безнадёжная. Как её ни описывай, лучше не станет. Control и Enter делают своё дело.              Доктор предполагает, что мистеру Я-Проспал-Три-Века-И-Всё-Пропустил захочется вбить название в поиск и пробежаться удивительными глазами по строчкам о принципах действия и побочных эффектах. Нет ничего удивительного в том, что ответ занимает время.              И – дьявол! – Боунс вообще не знает, чего ожидать.              Но, судя по всему, не он один сегодня делает глупости.              "Вы хотите сказать, что уже две недели находитесь под действием одного из первых действительно работающих афродизиаков и думаете – обо мне?"              Доктор не знает, с какой интонацией стоило бы это читать. В любом случае, она одновременно кажется милой и раздражает.              "Вот только не делай вид, что не помнишь ни предыдущего разговора, ни Танаана! О ком мне ещё думать под веществами, когда и без них ты не вылезаешь из моей головы?"              Ещё немного – и они доберутся до "я действительно люблю тебя, поверь в это уже!". Но почему-то это не вызывает ни жгучей обиды, ни желания сбежать, как вечная ревность Мириам к коллегам, друзьям и даже прохожим на улице. Возможно, потому, что Хан не предъявляет ему претензий, а просто кокетничает, потому что хочет ещё разок это услышать.              Мистер Королева Драмы тоже решает, что кокетничающий трёхсотлетний диктатор – это уже Эребор. И на этот раз, кажется, говорит серьёзно.              "Я тоже скучаю по вам, Леонард, – возвращается он к простыне текста. – И связавшая меня по рукам задача почти закончена. Через месяц-полтора я смогу, наконец, встретить вас лично".              Это обещание не должно вызывать забытое в детстве чувство рождественского ожидания, хоть периодичность их встреч – гляди-ка – почти совпадает. Доктор не собирается выпытывать у Хана, что за проект занял у него уже восемь месяцев, когда и Маркусов дредноут он создал не больше, чем за год. Но всё равно пишет ему, чтобы не торопился и был в результате уверен.       Отправить не успевает.              "Но и сейчас я, конечно, буду рад побыть с вами. Скажите, доктор: что же вам снится такое, чтобы хотелось общаться со мной, а не с фигурой из морока?"              О, вот теперь о выражении гадать не приходится. Боунс ясно слышит этот игривый тон – комбинацию пафоса и насмешки. Видит вздёрнутые вверх уголки едва заметной улыбки.       Доктор редко способен испытывать пару эмоций разом, но смущение и раздражение – особый случай: первое всегда подтаскивает второе. Самые яркие образы последней недели мелькают по обратную сторону век. Верёвки, цветное небо и ветер, воск, виноград, стальные браслеты, тепло спины в темноте, спящий Хан у него на коленях... Кровь с новой силой ударяет в лицо. Пальцы сердито стучат по клавишам.              "Ничего, достойного упоминания. Просто бред, навеянный наркотиком. Не думаю, что тебе понравится".              "Надо же. Неужели подсознание доброго доктора вытащило на свет что-то настолько страшное?".              И снова глубокий вкрадчивый голос звучит в ушах. Смущение с верным всадником Раздражением спотыкается прямо перед финишной прямой, и вперёд вырывается Стыд.              "Слушай, парень, оставь эту тему. Если пытаешься узнать, что мне нравится, – просто спроси или попробуй. Нет никакого резона ориентироваться на глупые видения, которые я даже не всегда контролирую".              "Но иногда контролируете, верно? И они возбуждают вас".              Доктор тихо стонет, упираясь лбом в руки. Ну за что он над ним издевается?..              К слову Боунс вспоминает, что происходило с самим мистером Докопаюсь-И-До-Мёртвого в доброй половине из этих самых фантазий. Догадка неприятно холодит лёгкие.              "Хан. Если ты боишься, что мне снится всякая жесть, и когда-нибудь я решу примерить её на тебя – успокойся, так не будет. Я никогда не сделаю с тобой ничего, на что ты не будешь согласен. Да, я обычный человек, со своими дурацкими слабостями – но, поверь, на это меня даже под наркотиком хватит!"              Мистер Расскажите-Мне-Что-Вам-Снится замолкает на пару десятков секунд. Так ненадолго, но в оживлённом только что чате ожидание тянется вечность.              "Я верю вам, Леонард, – пишет он, наконец. – Не засыпал бы при вас, если бы не верил. У меня не было такого намёка".              Хан не останавливается, печатает дальше. Доктор пока выдыхает, не собираясь его перебивать.              "Я всего лишь пытаюсь разделить фантазию с вами. В прошлый раз это доставило вам удовольствие. Но я не знаю, что должно сработать сейчас, после двух недель, за которые обычные стимулы могли потерять эффективность. Поэтому я настаиваю на вашей идее, а не на своей – сам я, возможно, буду гадать слишком долго".              Доктор Маккой выдыхает ещё раз. Соревнующихся в голове эмоций как-то опять слишком много, поэтому он просто бухтит:              "А ты попробуй".              Хан выделяет в его прошлой реплике фразу "не сделаю с тобой ничего, на что ты будешь не согласен". И пишет под ней:              "Даже так? Хочется чего-то действительно жёсткого? Скажем, с применением старинного набора скальпелей, который висит под стеклом у вас в кабинете?"              Что ж, надо отдать Хану должное: если он задавался целью помочь Боунсу со страшно замучившей спонтанной эрекцией, то справился он на "ура". Впервые за последние две недели доктор Маккой не испытывает ни намёка на возбуждение и абсолютно уверен, что застрахован от этого ещё на полчаса минимум.              "Твою мать! – только и хватает у него слов. – Скукожь эту мысль срочно!"              Хан снова зависает в недоумении.              "Это слишком хорошо или слишком плохо? – решает уточнить он. – Просто на всякий случай: мне всё равно, что из этого. Я воевал и видел людей, которые, не стыдясь, делали вещи гораздо худшие и получали от этого ничем не замутнённое наслаждение. Я вижу, что для вас ваши фантазии – не отрада, а печальная необходимость. Я не осужу и не стану думать о вас хуже".              Как бы это признание ни леденило душу, от него внезапно становится легче. Хан готов простить доктору образ металла, взрезанной кожи и крови, пущенной только ради его удовольствия. Ни верёвки, ни даже цепи не идут ни в какое сравнение с этим.              Мистера Дитя-Войны тем временем хочется крепко обнять, прижать его голову к плечу и с нежностью гладить по спине. Евгенические войны остались в далёком прошлом. Маркус с его идеями канул в ничто вот уж три года как. А Хан так и носит в груди разорванные гильзы, принимает кошмары как должное. Чужие и свои войны вплавились в его кости, проросли его нервами. Эту память не вытравить. Да и сейчас он, небось, видит в каждом дне маленькое сражение с судьбой, а судьба отвечает тем же.       Боунс никогда не понимал, что́ гениальный, нечеловечески сильный, амбициозный лидер народа ему под стать нашёл в циничном ворчливом медике с космической консервной банки. Почему спустя восемь месяцев разлуки ещё помнит его, почему готов снова прыгать по галактике в поиске встречи. Только сейчас у доктора закрадывается подозрение, что, может быть, именно с этим медиком, достаточно циничным, чтобы относиться к прирождённому орудию убийства по-человечески, он наконец-то находит покой.       Если так, доктор счастлив и дальше приносить в его мир нейтральную зону.              "Ох, парень. Даже в страшном сне я не сделаю тебе больно намеренно. Не так, чтобы починить твои криво растущие кости, а чтобы просто смотреть, как ты мучаешься".              Хан опять не отвечает мгновенно, но больше это не выглядит странно. Просто темп переписки снижается, и каждый может взять время подумать.              "Приятно знать. Но, может, всё-таки скажете, что вам сейчас нравится, сами? Хотя бы подсказку дайте".              "Забей. С чего ты вообще, кстати, взял, что мне это так необходимо? Или ты хочешь сам? Тогда, вроде как, моя очередь спрашивать..."              "Оу. Вы просили меня не об этом?"              Доктор Маккой вспоминает свои предположения насчёт просьб. Это всё ещё ничего не подтверждает, но и обламывать мистера Давайте-Попробуем-Пожалуйста тоже не очень правильно.              "О боги, парень! Об этом я готов тебя просить последние две недели. Но я помню, что ты так не любишь. И когда я просил со мной поболтать – я именно это и имел в виду. Хотя я ценю твою самоотверженность и всё такое".              Хану требуется некоторое время даже по меркам их спокойной сейчас переписки.              "Вот как. В таком случае, может быть, посвятите меня в детали о вашем бремеланотиде? Не могу гарантировать, что моя помощь на расстоянии будет полезна, но кто знает, не придёт ли мне в голову толковых идей?"              Спустя пару часов доктор Маккой убеждается, что Хан – не только прирождённый преподаватель, но и внимательный, очень приятный напарник. Он терпеливо вникает в объяснение ситуации и задаёт вопросы, когда что-то ему непонятно. В деталях разбирает их танцы с бубном вокруг аквариума, вентиляции и оранжерей, слушает пересказ статистики по симптомам и скорости развития. Просит последовательность энзима от группы Спока (которую Боунс, правда, не может ему дать) или хотя бы – структуру злодейки-молекулы. Получает её и все данные проб, подвластных медотсеку. Хан уступает доктору по части медицинских знаний и навыков, но отлично дополняет его как химик.              "Доктор, скажите, кто-нибудь из команды сейчас или в недавнем прошлом принимал антибиотики? Или, наоборот, пробиотики?" – задаёт он очередной вопрос, но на этот раз Боунс не вполне понимает цель.              "Есть пара ребят, лечивших эрекцию ледяным душем и долечившихся до гнойной ангины. С пробиотиками человек побольше, но не вся команда... Зачем тебе?"              "Симуляция подсказывает, что ваша молекула обладает кое-какой антибактериальной активностью".              Доктор Маккой отвлекается от графиков на рабочем мониторе и подозрительно смотрит в личный.              Вряд ли Хан хочет сказать, что этот эффект мешает работать пробиотикам и усиливает антибиотики. Это не имеет значения, потому что страдают и те, кто не принимает ни того, ни другого. Но на что тогда это может влиять? На то, какие среди микрофлоры исчезают микроорганизмы?..              ...На то, какие организмы там остаются. Потому что производят эту штуковину для борьбы со своими соседями.              Когда-то давно, ещё в двадцатом веке с его неразвитой медициной, бывали люди, которых постоянно судили за пьяную езду, хотя те клялись и божились, что не брали и капли спиртного в рот. Людей таких было бессчётное множество. Парадокс в том, что некоторые из них говорили правду.              Решением загадки оказались обычные дрожжи, а также бактерии Klebsiella pneumoniae. И те, и другие обитали в кишечнике незадачливых бедолаг и сбраживали сахара до спиртов прямо там. Таким образом, не выпив и рюмки, эти люди могли получить достаточную для опьянения дозу этанола, заработать похмелье и даже попасть в больницу с алкогольным отравлением, просто переев сладкого. Это явление назвали синдромом автопивоварни – или синдромом ферментации кишечника.              Долгое время единственным выходом были смена диеты и пробиотики, выравнивающие состав микрофлоры, но потом медицина будущего добралась и до этой болезни. С обнаружением всё новых и новых братьев по разуму и дружескими (и не очень) полётами в гости до сих пор случаются казусы, связанные с переносом инфекций. Случается и так, что бактерии-гости просто становятся очередными симбионтами, мирно включаясь в микробиом. Случаются и вызывающие синдром автопивоварни – и всё же даже в таком мире он остаётся редким заболеванием.              Чтобы инопланетная бактерия поселилась в новом для себя организме, и вдруг оказалось, что "пивоварит" она соединения, практически точно копирующие гормоны хозяина, – это, пожалуй, шанс – один на миллион.       Примерно как выжить в мясорубке с Неро.       Примерно как не упасть в поле притяжения Земли и без варп-ядра, и без ядерного реактора.       Если всё когда-то случается в первый раз – удивительно ли, что именно "Энтерпрайз" так свезло?              Главное, это объясняет, почему их наркотик есть в кубах с ференгийской колонии, нет его в открытом грунте оранжерей и вентиляциях, а потом он снова есть в крови почти всего экипажа. На планете ференги летом почти всегда тридцать пять – сорок градусов, и в аквариумах с растениями оттуда, соответственно, так же. Попадая в неблагоприятный холод обычной оранжереи из сломанного контейнера, бактерии – или грибы, – вероятно, переходили в неактивное состояние спор и переставали вырабатывать хоть что-то. Так же попадали в дыхательные пути и желудок сотрудников – с пылью в воздухе, с грязью и заражённой водой на руках. А попав снова в блаженные тридцать семь кишечника или лёгких, начинали цвести и пахнуть. Передавались воздушно-капельным или контактным путём от ребят из ботанической группы их друзьям и коллегам, от Сулу – на мостик, и далее, и далее по кругу. И не было уже никакой разницы, герметичен аквариум стал или нет.              "Извращённый синдром автопивоварни. Предполагаешь, что эту штуку вырабатывает микроорганизм из колонии, поселившийся в нас?" – уточняет у Хана Боунс. Просто чтобы проверить, на одной ли они волне.              "У меня слишком мало данных, чтобы предполагать, доктор. Я лишь подсказываю, куда можно ещё посмотреть".              Боунс вызывает на рабочем мониторе файл по расходу пробиотиков – сам заполнял его не так давно и помнит, что добавлял туда ссылки на нужные карты. Фильтрует базу данных в поисках тех двух десятков счастливчиков, которые всё ещё ходят абсолютно по форме.       Восемнадцать полных имён из последнего списка полностью входят в состав первого. Ещё у троих пробиотики сходных составов свои. Ещё пять ребят из первого списка приходили к нему и М'Бенге, доктор их помнит – но у них и пробиотики были другие.              Сверившись с часами, доктор вызывает по личному комму тех двоих, кто в последнее время сидит на антибиотиках. Это разные препараты: на тот, который поэффективнее, у одного из парней аллергия. И, по иронии судьбы, именно у него после начала курса отказалась сдаваться ангина, но сексуально окрашенные проблемы прошли.              Надо будет сказать Джиму, что он поразительно точно выбрал слова. И теперь может с уверенностью говорить адмиралам, что от ференгийского груза у них действительно наступила эпидемия похоти.              И Боунс теперь знает, как можно пытаться её лечить.              "Ты гений, Хан. Но ты и так это знаешь", – с чувством искренней благодарности печатает он.              "И всё же приятно слышать, – отзывается мистер Скромность. – Полагаю, на этом вам надо идти?"              Доктору Маккою и правда надо идти, пусть смена и не его: воодушевленное ожидание просвета меж стен лабиринта, великая жажда деятельности и – чего уж греха таить – очередные симптомы инфекции автобродильщиков всё равно не дадут ему спать. И всё же они искали решение две недели – ещё на парочку строк у доктора время найдётся.              "Если тебе до сих пор интересно, мне почти не снится ничего с перчинкой. Ты просто там дремлешь головой у меня на коленях. И даёшь обнимать во сне. Самое страшное разве что в том, что ещё ты там ешь фруктовый салат".              Боунс не сомневается, что мистер Страшный-И-Ужасный выпадет в осадок и возьмёт время подумать. Однако ответ приходит неожиданно быстро.              "Ваши вкусы весьма специфичны, доктор Маккой, – пишет мистер Заполняю-Пробелы-Образования-Низкопробными-Фильмами, – но чем вас, ей-боги, пугает фруктовый салат? Я его и в реальной жизни люблю".              На этом доктор глубоко вдыхает и закрывает компьютер. Вот и ответ, почему он во сне его делает.       Пожалуй, хватит на сегодня Всемирной Сети.                                   – Доктор Маккой, а давайте мы её просто назовём в вашу честь?              – Кого?              – Ну, бактерию.              – Так. У вас двоих было одно простое задание: придумать этой дряни нормальное имя, а то я называю её так, как левая пятка подскажет. И?              – И что?.. Mccoyinia leonardii – по-нашему, отличное имя!              По лицу доктора Маккоя можно, как по камню, работать стамеской, но Таалис и Ким по-прежнему сияют, как два начищенных медяка.              – О светлые боги... Левая пятка считает, что Immodestia abjecta – имя куда более подходящее. И попробуйте теперь поменять!              Непохоже, чтобы парни сильно расстроились, – эти двое рады самой возможности писать научную статью о бактерии, едва не испортившей целой планете жизнь. О том, что она неустойчива к антибиотикам определённого типа и под их действием легко вытесняется местной микрофлорой. О том, что споры нечувствительны к температуре и этанолу, но быстро погибают под ультрафиолетом – на родной планете атмосфера была куда толще. О влиянии вырабатываемого ей антибиотика на поведение гуманоидов... Темы про метаболические пути синтеза самого этого "антибиотика" и механизмы его влияния забрала к себе группа Спока – им тоже надо как-то закрывать отчётность.              В двенадцатый раз поворчав на бардак в графиках и оформление ссылок, доктор посылает студентов не ко всем чертям даже, а просто всё переделывать. И поднимает взгляд мученика на раму над дверью. Из-под стекла благородным блеском нестареющей медицинской стали ему подмигивают старинные скальпели, принадлежавшие ещё его деду. Доктор салютует им кружкой с кофе.              "Смотри-ка, даже латынь пришла в голову, – усмехается про себя он. – Чего только не сделаешь, чтобы не дать ушлым паразитам запятнать честь фамилии".              И нет, под "паразитами" он даже не бактерию имеет в виду.              Доктор Маккой доливает в кофе прибережённого виски – может позволить себе, смена опять не его. За две с половиной недели научных изысканий в медотсеке скопилась куча дел, и сами они себя, увы, не закончат. Последнее приключение оставило после себя необходимость в оправдывающих Джима отчётах руководству, горы недозаполненных карт и выписных эпикризов, огромный массив данных, которые жалко не оформить в статью, и двух весёлых студентов, которых несправедливо бы было не взять в соавторы.              А вместе с этим – слишком яркий образ мистера Брутальнее-Некуда со сладким фруктовым салатом. И несерьёзное, но стойкое желание однажды попытаться собрать такое при нём.              Доктор Маккой усмехается и обращается взглядом к экрану. Он наконец-то отлично себя контролирует.              Бравый капитан Кирк отважно ведёт флагман Звёздного Флота туда, где они ещё не подхватывали всяких инфекций, не ломали ноги и шеи, не замерзали и не тонули в лаве – и всё на своих местах. "Энтерпрайз" снова готова ответить на зов таинственной пустоты.