Покой нам только снится

      Глядя на результаты ПЦР-анализа, Доктор Маккой в который раз убеждается: увольнительные он всё-таки не любит. И даже не потому, что обычно с трудом может в них расслабиться сам. Гораздо грустнее – после них постоянно приходится справляться с последствиями того, как расслабляться умеют другие.              И дело даже не в энсинах и практикантах, которые потом всё никак не соберутся обратно и путают журналы или забывают включить вентиляцию в лаборатории, где оставили бидон с жидким азотом. Такие казусы случаются и после напряжённых миссий, когда на медотсек работы сваливается много – физически и морально тяжёлой. Да и чего ещё ожидать от корабля, который начал своё космическое плаванье набитым недавними курсантами – и, надо думать, так же его и закончит? Доктор Маккой уже привык перепроверять работу постоянно сваливающегося ему на всевозможные стажировки младшего персонала по любому поводу и делает это практически на автомате. Сдобренный экспрессивными выражениями разбор полётов на ежесменных пятиминутках – дело житейское.              К чему доктор Маккой привыкать отказывается напрочь – так это к тому, что о медицинских последствиях каждой мирной высадки тоже можно запускать отдельный тотализатор. И даже тот факт, что за постепенным угасанием шоу имени Спока и Ухуры некоторые весёлые санитары, медсёстры и даже доктора так и стали делать, не способен примирить его с суровой реальностью.              Суровая реальность подмигивает ему узкими глазами-полосками с фотографии электрофорезного геля. Их чёткость и идеальное, как по линеечке, соответствие намекает: следующую неделю скучать в медотсеке не будет никто.              – Маккой – Кирку, – зажимает доктор кнопку коммуникатора внутренней связи на стене.              – Кирк в канале, – мигает устройство зелёненьким огоньком. – Мы тут поймали необычный сигнал из торгового порта по дороге, если можешь – давай короче.              От сочетания понятий "необычный сигнал", "порт" и "по дороге" доктора невольно передёргивает. Он не привык ждать от космических сюрпризов ровно ничего хорошего. А вот Джим тараторит поспешно и рассеянно: мыслями он не на связи с Боунсом, да и не на мостике даже – всё его внимание уже на планете, расследует хитросплетение связей неизведанного...              И вот только очередной внеплановой высадки им сейчас не хватало! В многовидовом порту!              Боунс ненавидит выбирать слова, общаясь с другом по общекорабельной связи. Но, когда славный парень Джимми дежурит на мостике в качестве бравого капитана Кирка, приходится. Вот ведь незадача: нельзя просто так обозвать командира всея "Энтерпрайз" придурком по слышному всем и идущему в чёрный ящик каналу... Увы, даже если именно им обозначенный командир и является. И отвлекать капитана при исполнении личными звонками по комму – тоже нельзя. Иногда доктор почти завидует умению Спока материться абсолютно цензурными канцеляризмами и с выражающим исключительную вежливость лицом.              Впрочем, когда исключительная вежливость помогала против гениальных Джимовых идей? Нет, ребята. За многие годы дружбы доктор выяснил точно: подход здесь нужен совсем другой. И проблемы субординации пусть постоят в стороне – они и так на "Энтерпрайз" поднимаются нечасто. Боунс глубоко вдыхает, готовый стоять до конца.              – Короче: умерь свой героический пыл и послушай, – рявкает он. – За пять дней с последней увольнительной у нас здесь три подтверждённых случая человеческой гонореи. И это – только у тех, кто дошёл до меня спросить, что же у них там побаливает такое интересное! Согласно постановлению о предотвращении переноса опасных инфекций между планетами, я объявляю потенциально заразными всех членов экипажа, пока обратное не подтверждено результатами ПЦР.              – Но Бо... тьфу, доктор! – запнувшись, восклицает панель в стене. – Какая ещё опасность от гонореи? А там ведь может быть чрезвычайная ситуация вплоть до нападения неизвестной нам пока расы! Согласно протоколу об обнаружении упорядоченных сигналов, не относящихся к известным Федерации...              – ...вы можете задействовать человеческие ресурсы вне расписания смен и отпусков для спасения жизней и изучения обнаруженного феномена, – подключается на грани слышимости размеренный голос старпома. – Также протокол применяется для приостановки больничных, если природа недомогания не влияет на выполнение задачи сотрудником. Однако этот документ не позволяет прерывать карантин, который доктор Маккой объявляет совершенно закономерно. Земная гонорея – неприятное заболевание для гуманоидных форм, но обладает высокой летальностью для рас с влажными покровами, вроде разумных амфибий из системы дельты Геркулеса...              В такие моменты Боунс почти смиряется с привычкой Спока играючи переплёвывать по занудности любого чистокровного вулканца. Спасибо, дружище, и от твоей педантичности бывает польза!..              – ...Спок, ну вот как ты себе представляешь перенос гонореи от человека к геркулеситам? – выразительно перебивает помощника капитан.              Доктор Маккой давится воздухом и мысленно клянёт и Споковы выкладки, и Джимов острый язык, и собственное богатое воображение. Лично он бы предпочёл и дальше не представлять это никак.              Доктор готов поспорить, что очень многие, кто сейчас это слышит, – тоже.              – ...быстро погибает вне организма носителя, однако при тесном бытовом контакте заражение возможно и без сексуального. К тому же, человеческие пристрастия порой отличаются исключительным разнообра...              И это Боунс ещё переживал насчёт оскорблений в общекорабельном канале связи!              Пытаясь изгнать из-под век размытый образ, безуспешно пытающийся изобразить там какой-нибудь способ совокупления человека с осознающим себя комком склизкой кожи размером с кошку, доктор Маккой пропускает часть реплики мимо ушей. Впрочем, восстановить упущенное нетрудно, как и догадаться, чем всё закончится.              Да-да, Джим сейчас устанет от потока выверенной вежливости и каким-нибудь едким комментарием заставит старпома заткнуться. А потом ловко увильнёт и от претензий главного медика. Доктор Маккой коротко зажимает на коммуникаторе кнопку тревоги, пережидает резанувший по ушам мерзкий писк и врывается в удивлённо притихший эфир.              – Прекратите засорять канал непотребством! Капитан – возможную группу высадки ко мне сюда в первую очередь. ПЦР-анализ – вопрос двух часов. Может, вы ещё долететь до этого чёртова порта не успеете, как всё уже будет готово. Расписание анализов для остальной команды я скину тебе в течение часа, и Ухура может уведомлять экипаж. Заражённых и необследованных на планету не спускаем, и точка. Конец связи.              Приглушив общий канал кнопкой отбоя, Боунс оборачивается, чтобы поймать на себе с десяток заинтересованных взглядов. Эмоциональная ругань начмеда с капитаном привлекает всё внимание неуверенно мнущихся практикантов, свалившихся на "Энтерпрайз" как раз на последней планете. Кто бы сомневался – экстренный вызов капитана из медотсека не может не привлекать внимание... Боунс даже не против: на некоторых из наивных лиц уже проглядывает настороженное подозрение, что их этот разговор касается в первую очередь.              – Ну что, стаж-ж-жёры!.. – грозно подтверждает их смутные опасения доктор. – Готовьте ширмы, амплификаторы и гели для электрофореза. Сейчас так настажируетесь – на всю жизнь хватит!              Бывалые медсёстры обречённо вздыхают: у них нет сомнений, кто всё это мероприятие будет непосредственно контролировать. И – сколько журналов потом заполнять. Боунсу жалко и их, и себя: кому, как не главному врачу, потом сверять все эти записи и компоновать информацию в три разных отчёта руководству?              И всё-таки богатый опыт работы в медицине голосом Джима упрямо твердит: не такая это ещё и жопа. Могло быть гораздо хуже. Не орионский ящур – уже спасибо...              – Ладно вам, – смягчается доктор, справедливо решая, что глупо сообща скатываться в уныние прямо сейчас. – Давайте уж точно выясним, сколько из спускавшихся деятелей принесли на себе очередную заразу в этот раз. В общем... делайте эти ваши ставки.              Оптимист, как говорится, и на кладбище видит лишь плюсы...                                          Капитан неловко ёрзает на кушетке в кабинете лучшего друга, пока тот реплицирует одноразовый инструментарий. Взгляд его непривычно бегает от доктора до запертой двери и обратно.              – Боунс, а мне это вот точно обязательно делать? Уж ты-то знаешь, что я, кроме Спока...              Доктор Маккой тяжело вздыхает, бросая в утилизатор упаковку от стерильного зонда.              – А мне это надо и всем остальным рассказать? Или отбиваться от заявлений на тему "почему капитану можно не делать, а мне нельзя"? Или, может, ещё у каждого спрашивать, не спал ли он, случайно, ни с кем незнакомым без защиты, и надеяться на честное словушко? Джим, протокол прост и однозначен. "Всем" – значит, всем. Сымай уже портки, чего я там не видел!              В такие моменты доктор очень рад, что среди достаточно квалифицированного персонала в медотсеке хватает и женщин. Не то, чтобы он никогда не видел содержимого штанов и противоположного пола тоже – да богов ради, он медик, а на Земле у него осталась настоящая дочь! – но неловких ситуаций с особенно трепетными барышнями это позволяет благостно избежать. Удивительно, правда, что Джим вдруг артачится – уж он-то стеснительностью не отличался никогда и точно знает, что в проверке на гонорею нет ничего страшного...              Причина странности обнаруживается, когда тот, пыхтя себе под нос что-то недовольное, спускает штаны до коленей. Узкая задница капитана сплошь покрыта узнаваемыми по выраженным клыкам отпечатками зубов. Доктор Маккой привычно не думает об этом, ведомый мысленной мантрой, что это Вообще-Не-Его-Дело.              Джим едва слышно шипит, когда узкий пластиковый зонд осторожно проникает в уретру.              – Сам-то себя собираешься вообще проверять? – бухтит он почти зло. – "Всех – значит, всех", говоришь? Ну, так ты тоже потенциально в группе высадки!              Боунс ненадолго впадает в ступор. Со стороны это, правда, вряд ли заметно: руки закручивают стерильную пробирку, обламывая в неё кончик зонда, и достают следующий сами собой.              – Сдурел? – после недолгой паузы откликается доктор. – Я-то тебе там зачем? Ты хоть представляешь, какой лабораторный конвейер у меня тут сейчас начнётся? Поворачивайся давай.              – Затем, Боунс! – фыркает Джим, но инструкции следует. – Мы так и не распознали природу того сигнала. В порту могут быть пострадавшие. А ты можешь вполне оказаться единственным в строю медиком...              – Ой, вот давай только без этого, а! – возмущается доктор, борясь с желанием мстительно ткнуть Джима зондом посильнее. – На "Энтерпрайз" у меня достаточно коллег, и я бы предпочёл, чтобы так оно и оставалось!              – Да-да, конечно, – капитан демонстративно поднимает раскрытые ладони. – Я только имел в виду, что здесь у тебя – стандартные, рутинные процедуры, с которыми справится кто угодно. А там можешь понадобиться ты. Со всеми твоими опытом, навыками и самообладанием.              Боунс цыкает на друга, отправляя в отдельную пробирку и второй зонд. Комплименты профессионализму приятны, но только не тогда, когда из них следует, что ты первый в очереди на встречу с ненавистными космическими сюрпризами. Нет уж, увольте: начальник медотсека слишком стар для этого дерьма. Пусть опыта, наконец, набираются и другие...              Лучший друг подтягивает штаны с такой скоростью, словно готов прямо отсюда рвануть в бой или хотя бы на мостик. Судя по тому, как резко он направляется к двери, это недалеко от истины.              – К-к-куда?! Ещё ротоглотка!              – А, точно, – даже без лишнего нытья останавливается Джим и послушно разевает рот навстречу зонду – стремится поскорее закончить уже с этим.              Доктор Маккой обречённо вздыхает. Ничто, совсем ничто не способно остановить капитана Кирка в режиме "страстно желаю неприятностей и найду их даже там, где до меня не было". А неизвестный сигнал, причины которого и впрямь могут быть опасны, только подливает масла в огонь. Если Боунс отправит вместо себя другого врача, сможет ли тот действовать достаточно точно и быстро, случись им справляться с худшим?.. Доктор уже бессчётное количество раз вытягивал Джима почти с того света и однажды – буквально с того. Едва ли Хан согласится ещё раз поделиться кровушкой, чтобы повторить этот фокус.              Хан...              Елозя щёточкой на конце зонда у Джима между миндалин, Боунс вдруг догадывается, что капитан мог включить его в группу высадки просто автоматически, по привычке. Почти полгода доктор Маккой служил вечным волонтёром в спусках на поверхность – с чего бы это вдруг изменилось? Хватит и того, что прошлую увольнительную Боунс преспокойно просидел в медотсеке за чтением статей и вкусным кофе, а не слонялся по чужому городу снова один.              Доктор знает наверняка, что проблема, встрепенувшая торговую планету, называется как угодно, но не Хан Нуньен Сингх. Каким бы сверхчеловеком мистер Сломаю-Вашу-Реальность ни был, невозможно находиться в двух системах одновременно. Только вот Джиму о таком знании догадываться совершенно необязательно... На этом последняя гирька ложится на весы уже принятого, в общем, решения.              – Отвечая на твой вопрос... "Всем" – значит, всем, – строго соглашается доктор Маккой. – Уговорил, чёрт красноречивый: поставлю свои пробы в один заход с вашими, камикадзе вы эдакие!              – Спасибо, Боунс! – сияет Джим, как только снова может говорить. – Знал, что могу на тебя положиться!              В следующий момент дверь кабинета уже захлопывается за его спиной. Доктор Маккой машинально закручивает и отставляет последнюю пробирку, снова запирается изнутри и возвращается к репликатору.              В голове у него цветной калейдоскоп воспоминаний о Хане, застилающий взгляд, как потревоженный ил – прозрачную прежде воду. Рука замирает у кнопки пуска. Глубоко и обречённо вздохнув, доктор Маккой тянется к файлотеке.              Согласно постановлению о предотвращении переноса инфекций между планетами и – к счастью или сожалению – пока не подводящей его памяти, ему стоило бы провериться не только на гонорею.              Согласно любому здравому смыслу, он должен был сделать это гораздо, гораздо раньше.              Но когда доктор Маккой и личные отношения хоть как-нибудь соотносились со здравым смыслом?                                                 После анализа первый список группы высадки из четырнадцати членов экипажа редеет на двух человек. Особенно обидно, что среди них – один из самых адекватных ординаторов, которого Доктор Маккой планировал взять себе на подмогу – и да, набираться горького опыта... От такого поворота событий даже мантра "Это-Совсем-Не-Моё-Дело" удивлённо замолкает.              – Мистер Шин, ну вы-то как умудрились? – почти риторически интересуется Боунс в её отсутствие. В целом, он всё понимает: даже защита не всегда служит достаточным препятствием...              Надёжный обычно сотрудник удивляет его ещё раз. Во-первых, самим ответом – его наличием. Во-вторых, содержанием.              – Э-э-эм-м-м... Да встретил я тут давнюю... ну... наверное, знакомую в баре. И она возьми, да и обрати в кои-то веки на меня внимание. Было уже поздно, магазины не работали, репликаторов в отеле не было, а я вообще ни о чём таком не думал заранее! А наутро нужно было уже возвращаться наверх, вот я и... решил попытать судьбу.              Доктор Маккой проводит рукой по лицу. Привычная раздражённая мысль "ну какого чёрта, ты же медик!" успевает до конца сформироваться в сознании – и радостно бьёт по своим. В отличие от некоторых, доктор никогда не думал, что будет хватать звёзды с неба, и не кичился своим интеллектом. А только чувствовать себя настолько идиотом, идущим на поводу у случая, всё равно отвратительно тошно.              И каким-то парадоксальным образом совсем не успокаивает факт, что мистер Всегда-Самый-Умный-В-Комнате – импульсивный придурок ровно в той же степени. Напротив, раздражает ещё сильнее.              – Что же, судьба решила попытать вас тоже, – бормочет Маккой, не столько комментируя рассказ помощника, сколько не сумев придержать собственные соображения. Опомнившись, протягивает болезному файл с формулой антибиотиков для репликатора. – Три раза в день, после еды, по пятьдесят миллиграмм в таблетке. И в следующий раз – думайте уж головой... Чёрт, что же мне теперь, лично каждому перед спуском презервативы всуропливать, что ли?!.              "Можно начать хотя бы с себя", – хихикает вездесущая Память.              Доктор Маккой тяжело вздыхает.                                                 К великому разочарованию Джима, странный сигнал оказался обычным транссистемным сообщением, преломлённым обнаруженной между "Энтерпрайз" и планетой радиоактивной аномалией. К великому воодушевлению Спока, корабль получил возможность исследовать её с близкого расстояния вдоль и поперёк. К великой радости обитателей планеты, которые уже две недели не могли связаться ни с кем в том направлении, Скотти справился разобраться, как делать поправку на искажение.              К великому облегчению всего медотсека, "Энтерпрайз" не заполнилась под завязку ранеными, отравленными или сбрендившими членами команды и местными. Честно – здесь и без того дел хватало по самое горло...                     Доктор Маккой вешает тяжёлую голову на упёртые локтями в стол руки, схватившись за короткие волосы. От трёхдневной щетины неприятно чешется подбородок. Доктор не очень понимает, какая сейчас смена. Самое печальное в том, что это и неважно. Последние пару дней Боунс не видит смысла выползать из медотсека в каюту и падает спать прямо на кушетку в своём кабинете – тогда, когда сидеть ровно становится уже совсем невмоготу.              Можно сказать, что таким образом он здорово экономит время. Даже каюта не спасала бы его от периодических появлений чьей-нибудь растрёпанной башки, сообщающей очередные потрясающие новости из дверного проёма. Так хоть можно разбираться с проблемами, не отходя далеко от спального места. "Ой, доктор Маккой, у нас в амплификаторе высохли все пробы от таких-то человек, а мы уже выкинули пробирки!" – и доктор встаёт искать в расписании загруженного медотсека какую-нибудь дыру, подходящую под график тех несчастных, которым анализ придётся пересдавать. "Ой, доктор Маккой, я, кажется, перепутал пробирки в одном из запусков, потому что на дублирующих дорожках получаются противоположные результаты..." – и доктор поднимает голову от свёрнутой стопочкой простыни, чтобы смачно выругаться, спросить, осталась ли исходная проба, и отправить незадачливого стажёра переделывать только ПЦР, раз осталась. "Ой, доктор Маккой, а у нас закончились реактивы, и никто в медотсеке не может найти нужную карту памяти для репликатора!" – и доктор, не просыпаясь, скидывает Скотти данные из своей трепетно оберегаемой файлотеки с просьбой их продублировать. "Ой, доктор Маккой"...              И всё это – на фоне оформления в приличный вид статистики и вечной перепроверки соответствия писанины в карточках тому, что действительно происходит на фотографиях гелей. Конечно, перед ним их проверяют другие врачи, но всеобщие анализы экипажа в максимально сжатые сроки – это мешанина, которую никогда не будет лишним просмотреть ещё раз. Особенно если на корабле много совсем новых студентов... Ничего не поделаешь: доктор Маккой – в первую очередь доктор, а не администратор. Он привык надеяться в основном на свои знания и свои руки. Ему безбожно не хватает умения грамотно распределять задачи и делегировать ответственность.              Тем более, что отвечать за весь этот балаган как главному врачу корабля всё равно, если вдруг чего, придётся ему.              Этих причин вполне достаточно, чтобы дежурить в медотсеке в три смены, не отправляя никого из заглядывающих новеньких ко всем чертям, пусть с половиной возникающих вопросов и может помочь примерно кто угодно другой. Нет нужды думать о каких-то дополнительных поводах. Нет нужды думать о том, что объём работы помогает доктору не думать ни о чём постороннем вообще.                            И всё-таки, пока Боунс ждёт возле репликатора очередную порцию кофе, вечно ворчащее внутреннее "я" не устаёт разражаться гневными тирадами о человеческом раздолбайстве и наплевательском отношении к собственному здоровью. Что, считаете, раз Федерация активно работает над своевременным обнаружением и борьбой с ЗППП, то и думать о них больше не надо? Что если изобретены лекарства практически от всех земных болячек, то не может быть пока ещё плохо изученных инопланетных?..              Осознавать, что искренне ворчать обо всём об этом он больше не имеет морального права, довольно паршиво. Он, доктор Маккой, медик с пятнадцатилетним опытом – и туда же!.. Тем удивительнее, что основная волна злости поднимается в груди не на себя. И даже не из-за себя.              Ты действительно считал, что в день нашей очередной первой встречи я был в том борделе по прямому его назначению? Что я в принципе занимаюсь таким?.. Святые силы космоса, ну ты-то о чём думал?!              Где-то здесь мелькает идея перед каждой следующей увольнительной на землю действительно выставлять в транспортаторной ящик с презервативами – в отместку себе и всем, обеспечившим медотсеку бурную деятельность. И следом – мысль, как будет выглядеть внезапное предложение доктора ни с того ни с сего перейти на защищённый секс с Ханом после стольких раз, когда их обоих это вот ни капли не волновало. "Знаешь, я тут наконец-то подумал – раз уж мы не договаривались об эксклюзивности отношений, – что было бы неплохо использовать резинки. Не то, чтобы мы друг друга уже заражали, просто так принято". Так, что ли?..              Его медицинский опыт вопит о том, что такой разговор – вопрос техники безопасности, который просто обязан быть. Вопрос настолько фундаментальный, что о нём говорят в школах, и Боунс – на свою беду – даже не стал включать его в давешнюю лекцию. Поговорить об этом при таких вводных – абсолютно нормально и логично. Спок бы сказал, что это логично. Так почему доктору кажется, что услышь Хан что-то подобное – развернулся бы и ушёл, чтобы больше никогда не вернуться?              Потому, что это выглядит как упрёк? Увы, он был бы справедлив для них обоих.              Потому, что Хана раздражают предположения, что он "не думает о защите"? Так и это была чистая правда.              Или – доктор чего-то не знает...              Это было когда-то давно – кажется, ещё в прошлой жизни. Перед тем, как отправить мистера Да-Вы-Даже-На-Нормальную-Казнь-Не-Способны назад в криосон, Боунс счёл своим долгом перетестировать его на всё, что только смог вспомнить: от трёх штаммов современного гриппа до побеждённой двести лет назад оспы, – чтобы не оставить потомкам на один неприятный сюрприз больше. Может ли быть, что на мостике безымянного корабля доктор Маккой стал первым партнёром Хана с тех пор, как его подняли во второй раз?..              Боунс скептически усмехается при этой мысли. Первым – пожалуй, возможно. Но уж вряд ли единственным. Трудно не признать: мистер Шёлковая Чёлка хорош собой, умён, харизматичен и отлично обо всём этом знает. Пусть незакрытый гештальт и странная тяга к циничному юмору и вызвали в нём симпатию к доктору – да лунных богов ради! – они не видятся месяцами. Они не договаривались ни о чём, кроме того, чтобы доктор Маккой соглашался на близость только по доброй воле. Если Боунс не создан для свободных отношений, это ещё не значит, что мистер Рождён-Притягивать-Всё-Внимание страдает той же проблемой. И если Хан не посчитал нужным подумать о переносе инфекций с ним – кто сказал, что он бы сделал это с другими партнёрами?              Доктор Маккой не знает, радоваться или ужасаться тому факту, что спонсор этих невесёлых размышлений – не страх однажды всё-таки что-нибудь подцепить от него. Вполне вероятно, если начать разговор с признания о беспокойстве за Хана, исход его может быть совершенно другим...              ...И вот за трёхсотлетним бывшим диктатором доктор ещё не следил, как за ребёнком! При том, что и сам-то недалеко ушёл... Но кто-то ведь должен был хоть когда-нибудь додуматься первый?              Неугомонное Воображение веселится вовсю.              "Ну вот, ты додумался. Как разговор начинать будешь?" – ехидничает оно.              На этом месте писк репликатора, как правило, спасает доктора от очередных неловких картин. Кофе готов. И, плюнув на риск его расплескать или обжечь об любимую кружку пальцы, Боунс поспешно сбегает назад в объятья бесконечных описаний и чисел, чтобы снова не думать ни о чём больше.              В том числе – о том, что он будет делать с вездесущими мыслями, когда всеобщая эпопея с анализами останется позади.                                          Доктор Маккой возвращается в свою каюту на четвёртый день. Сбор и обработка проб наконец-то заканчиваются, обнаруженные носители инфекций пьют антибиотики без отрыва от работы, а сами врачи вместе со студентами садятся строчить журналы разной степени бесполезности. Поглядев на лучшего друга во время его первого за всё мероприятие нормального ужина, Джим пытается ненавязчиво намекнуть, что теперь-то в медотсеке тишь да гладь, и никто не обидится, если героически продежуривший всё это время начальник возьмёт выходной. Боунс отмахивается от его предложения.              Гонорея подтвердилась у двадцати четырёх членов команды из двухсот семнадцати, спускавшихся в прошлый раз на поверхность. Учитывая, что далеко не все из них задавались целью познакомиться с кем-нибудь в баре, а кто-то всё-таки догадался использовать защиту, процент заражённых местных среди контактёров был ещё больше видимого. Выражаясь более понятными Джиму терминами, по медицинской части в этой колонии царил полный бардак.              Гневный отчёт руководству с настоятельным советом выдать этой медицинской части волшебный пендель то и дело расплывается перед уставшими глазами. Каждый раз, когда в список рекомендаций просится: "И, пожалуйста, выпустите уже какое-нибудь предписание, чтобы при спусках на землю у всех были средства интимной защиты просто на всякий случай!" – взгляд сам собой цепляет старенький ноутбук в уголке стола.                     Боунс не пользовался личным компьютером с тех пор, как, словно в монастырь, сбежал от жизни мирской в Академию. Зачем, если всё нужное – в учебных и профессиональных программах, которые открываются только из внутренней сети Звёздного Флота? И всё же доктор рад, что за все эти годы так и не выбросил свою былую лошадку. Переспать с парнем, построившим боевой дредноут, угнавшим его и намеренно уронившим на Сан-Франциско, было невероятно паршивой идеей, но всегда можно придумать и хуже. Например – вдобавок ещё и поставить взломанную им программу на рабочий компьютер с доступом к корабельной и общефлотской сетям.              Доктор Маккой грустно усмехается. Что ж, по крайней мере, у него хватило мозгов не делать хотя бы этого.                     Первое время наличие связи жутко нервировало. И юридический статус товарища по ту сторону был даже почти ни при чём. Увы: этот экран с маленьким сколом в углу уже бывал для Боунса порталом в Ад и тугим ошейником одновременно. "Чем ты там опять занят?", "Тебя к ужину ждать вообще?", "Вот скажи, зачем мне муж, если вижу я его только по большим праздникам, да и то не всегда?!" – и прочее, прочее, прочее... В прошлом режиме их с Ханом встреч не было ровно никаких шансов, что общение однажды перерастёт в это. Теперь же... Доктор Маккой не ждал ни от судьбы, ни от собственных способностей к отношениям ничего хорошего. Одно было понятно наверняка: если от бывшей жены у него получилось убраться в космос, то мистер Кровушка-Моя-И-Мёртвого-Поднимет-А-Транспортер-Достанет-Из-Вакуума при желании доберётся до него хоть над землёй, хоть под.              Тогда Боунс почти чертыхался, в очередной раз обнаружив на столе непривычный взгляду ноутбук. И в который раз думал, что с желаниями нужно быть осторожнее: они имеют очень уж неприятное свойство сбываться. Да, конечно, намного удобнее не беспокоиться за мистера Гуляю-Сам-По-Себе понапрасну и точно знать, имеет ли смысл ждать его на очередной планете, но... нужно же как-то общаться и всё остальное время?              Если так подумать, почти все их прошлые встречи развивались по устоявшемуся сценарию. Мистер Внезапность огорошивал доктора неожиданным появлением, они пространно препирались обо всём на свете, а потом разговор внезапно перетекал в на удивление эмпатичный секс, в котором без следа сгорало всё остаточное напряжение. Может, дело было в том, что Боунс совершенно не представлял, как выглядит спокойное, регулярное общение с Ханом – не в режиме случайных столкновений раз в несколько месяцев. Доктор был не из тех, кто готов оставаться на связи двадцать четыре на семь. Да и гарантировать, что каждый вечер без исключений сможет хоть спрашивать, как день прошёл, – не то, чтобы отвечать на подобный вопрос самому, – не мог.              Хан ещё ни разу не потребовал этого.              То ли встреча с бывшей женой доктора так на него повлияла, то ли мистер Я-Ни-К-Чему-Вас-Не-Принуждал был слишком гордым, чтобы навязывать своё общество, но факт оставался фактом. За почти месяц с установки этой его программы доктор Маккой ни разу не получил гневной отповеди за то, что после тяжёлой смены упал лицом в подушку раньше, чем успел проверить почту. Окончательно он успокоился, когда понял, что Хан – очевидно, тоже вечно занятый – сам может не читать её день-другой. Иногда они совпадали по фазе и могли провести за очередным обсуждением вечер, а то и день – если у доктора Маккоя вдруг выдавался редкий выходной. Иногда – не совпадали, и разговор затягивался на неделю, а то и больше. И тем не менее, никогда не задыхался под собственным весом.                     В первое время Боунс чувствовал себя неуклюжим ребёнком, бредущим по минному полю. Так получилось, что его образование по части общения заканчивалось на психических отклонениях у разных видов, а вести непринуждённые беседы с ископаемыми диктаторами врачей не учили. Боги – о светлые боги! – о чём ему было говорить с мистером Стал-Лучшим-Инженером-Современности-За-Полгода? Что Хану будет интересно из того, что доктор способен рассказать? О чём можно самому расспросить идеального убийцу из пробирки, большая часть жизни которого прошла совсем в других местах и времени, чем у простого сельского доктора? Чего из богатых на события прошлого и настоящего Хана касаться лучше не стоит?..              Все эти соображения здорово Боунсу мешали, но поделать с ними доктор ничего не мог и неуверенно спотыкался на каждой фразе. Пока вдруг не обнаружил себя за увлечённым спором об эффективности методов в недавней медицинской статье, о которой мистер Лучший-Во-Всём зачем-то спросил его мнения. Более того – оказалось, доктору и правда было, что в весьма крепких выражениях сказать. Более того, Хан не выражал недовольства и тоже эмоционально сыпал аргументами, актуальными на конец двадцатого века. Выяснилось, что мимо него за время криосна прошла целая область научных открытий в области эмбрионального развития: в неё-то он и полез со своей архаичной точкой зрения, не разобравшись толком. И нет, это вовсе не было удивительным. Поразило доктора то, что, осознав свой пробел, мистер Сам-Всё-Отлично-Знаю внимательно вчитывался в объяснения доктора, позволяя Боунсу восполнить упущенное.              Доктор Маккой представить не мог, на кой пёс гениальному инженеру сдалась эта эмбриология. И всё же, будучи не только медиком, но и преподавателем поневоле, он умел оценить, действительно ли человеку напротив были интересны его сухие выкладки. Хану – были.              После этого мистер Великий-И-Жестокий-Голос-Из-Прошлого так и продолжил удивлять доктора, ломая о себе стереотипы. За месяц общения Боунс узнал о нём кучу вещей, которых никогда бы не приписал суровому парню из федерального розыска самостоятельно.                     Оказалось, к примеру, что и Хана не обошла чаша преподавания – ещё тогда, когда он был на службе у Маркуса. На полушутливый вопрос о том, зачем же ронять "Возмездие" на главный штаб Звёздного Флота, если выдалась такая замечательная возможность сровнять с землёй Академию, мистер Если-Я-Обижусь-Вы-Можете-Этого-Не-Пережить ответил именно этой эмоцией. Возня с курсантами приходилась ему по душе. Доктор тогда хмыкнул про себя, представив Хана за кафедрой: с гордо выпрямленной спиной вещающим что-нибудь о квантовых процессах в космосе сотне-другой студентов. И, на свою беду, проговорился, что ни черта не смыслит в сверхсветовых перемещениях. Неизвестно, что было страшнее: то, что следующую пару часов мистер Подержите-Моё-Пиво пытался на пальцах растолковать Боунсу принцип работы транспортера, – или то, что это у него получилось.              Приходилось признать: объяснять Хан не только ужасно любит, но и отлично умеет. А транспортеры – приспособления всё-таки чуть-чуть понадёжнее, чем доктор привык о них думать.              Когда это открытие отпустило воображение, разговор вдруг отозвался в душе Боунса тягучей, плохо уходящей грустью. Как сезонный преподаватель, доктор ценил вовлечённых студентов. А как бывший студент – умел отличать по-настоящему способных, вдохновляющих преподавателей и понимал, чего порой стоит попасть к таким в группу. Каково было ученикам Хана, когда, несомненно, любимого профессора Харрисона разыскивали и судили за государственную измену, теракт в Лондоне, катастрофу в Сан-Франциско? Каково Хану, которого из-за превратности судьбы, слепой ярости и череды невероятно отвратительных решений, стоивших четверти города жизней, никогда больше официально не пустят к студентам?              Тоскующий по искренней, не приумножающей его собственную власть возможности делиться знаниями диктатор – это ли не оксюморон? Боунс не стал бередить Хану душу, допытываясь, так это или не так.                     Оказалось, что мистер Везде-Плащ-Найдёт – художник-график. Такой навык в целом не виделся доктору удивительным – как ни крути, Хан – инженер, и было бы странно, не умей он работать карандашами и тушью. Но мистер Суровый-Как-Крутые-Яйца ваял не только схемы и планы. Сервис для интимных переписок позволял пересылку изображений – и, обнаружив файл в окошке превью, доктор каждый раз гадал, что в нём будет сегодня. Абстрактное буйство ломаных линий, фигур или плавных изгибов? Индустриальный пейзаж с упором в текстуры? Или небрежно набросанные котики, крысы и мангусты – минималистичные, но забавные и невероятно живые?              Животные доктору Маккою особенно нравились. Правда, сказать это Хану он всё никак не решался.                     Оказалось, что с Ханом всегда можно было поговорить не только о полях Индии, но и о тропиках Индонезии, и о пустынях Ближнего Востока, и о сибирской тайге. Ни о чём из этого он, конечно, не рассказывал с той же фанатичностью, что о своей родине – Чехов. Насколько Боунс понял кривой пересказ Джима после суда, Азия даже не была для Хана такой уж родной: до совершеннолетия он рос в лаборатории на территории тогдашних Штатов... И всё-таки не оставалось сомнений, что в своё время мистер Покоритесь-Или-Умрёте искренне полюбил эту землю – со всеми её особенностями и недостатками. Джим не верил, что слова Хана об относительном благополучии его четверти планеты во времена Евгенических войн были хоть в какой-то мере правдой. Доктор – переставал сомневаться.              Хан писал о песчаных дюнах, вечной мерзлоте, непроходимых джунглях и множестве культур населявших всё это народов с такой теплотой, с какой Боунс не всегда отзывался о родной Атланте, где провёл самое обычное, счастливое детство. Без сомнения, рассказы аугмента были щедро окрашены слоем ностальгии по временам, которые никогда уже не обернутся вспять. Но, чтобы розоватая краска впиталась так просто, эти воспоминания должны были быть хоть немного радостными сами по себе. А ведь Боунс успел на горьком опыте убедиться, насколько зацикленным мистер Моя-Команда-Моя-Семья может быть на благополучии тех, кого считает своими людьми.              Хан никогда не заговаривал вот так о своём лабораторном детстве, к примеру. При попытках спросить об этом прямо или вскользь он переводил тему, сыпал иронией и сарказмом или задавал ещё более неудобные вопросы – в общем, делал всё то же, что и обычно в ответ на реплики, которые ему не нравились. Доктор быстро перестал биться в закрытую дверь.              Не вопрос, храни свои секреты.                     Оказалось, что Хану нравятся классика и тяжёлый рок. Доктор Маккой не мог не представить, как он рисует своих милых котов под какой-нибудь "Manowar", или что там ещё пришлось на расцвет его молодости. Сам доктор любил старый джаз или современный блюз. В день этого открытия они до гамма-смены перекидывались любимой музыкой.                     Оказалось, Хан не очень любит мокрую одежду. "А жаль, – прокомментировал тогда доктор, поймав непривычно игривое настроение. – Облегающая от воды майка смотрелась бы на тебе замечательно". Хан проигнорировал попытку флирта, отправив Боунсу стикер с шиншиллой, пожимающей плечами.              Оказалось, что Хан использует стикеры. С шиншиллами.              Оказалось, что чаще всего Хан пьёт сладкий чёрный чай.                     Удивительно, насколько занимательно оказалось узнавать Хана как человека. Вот так, спустя почти год периодических встреч. И почти два – после того, как мистер Я-Отброшу-Ваши-Остывающие-Тела только благодаря жертве лучшего друга Боунса не угробил "Энтерпрайз" вместе со всеми на борту...       Доктор Маккой никогда не спрашивал своего собеседника о его текущих проектах, как и тот – не выпытывал информации о делах Звёздного Флота. Не было никаких оснований для уверенности, что однажды это затерянное в космосе семя не прорастёт корнями масштабных разрушений опять.              И всё же ничего из того, что Хан открывал ему сейчас, не проскальзывало даже намёком в ледяном змеином взгляде, пусто блуждавшем по стенам их медотсека. Стоило признать, мистер Поднять-Подняли-А-Разморозить-Забыли стал гораздо человечнее с тех пор, как от него в достаточной мере отстали. Да, он в бегах – и всё же это лучше, чем, загнанному в угол, в одиночку защищать мёртвый груз спящих товарищей от всего мира...                                   Доктор проводит рукой по лицу, прогоняя усталость. Безжизненный экран компьютера чёрным зеркалом отражает его опухшие веки, растрёпанные волосы и по-прежнему небритую морду. Боунс со вздохом тянется под стол, чтобы воткнуть в сеть штепсель зарядника. Отражение рожи исчезает, сменяясь ровным сиянием окна загрузки. В почте ничего нет – что ж, оно и понятно. В последний раз они говорили вот в тот злополучный день, когда третий член команды пришёл с подозрением на ИППП – и больше доктор Маккой не появлялся в Сети.              Завтра он вычитает и отправит руководству этот чёртов отчёт. Потом как следует выспится. Примется за остальные два. А думать, что и как сказать Хану по поводу впечатлений от недавнего бедлама, будет ещё позже.              Отчёт готов на три четверти, когда электронные часы отмеряют середину бета-смены, и Боунс в очередной раз встаёт за кофе. И остаётся только ругачее заключение, когда ближе к её концу доктор поднимает лицо, чтобы снова прогнать усталость ладонями.              На экране неуставного компьютера – новое сообщение.              "Как вы, Леонард?"              У Боунса нет сил даже усмехнуться.              Обычно Хан появляется со ссылкой, картинкой, статьёй или конкретным вопросом. Доктор безумно рад, что общение не скатывается в бесконечные "как дела? – нормально", оставляя это приветствие для особых случаев. Когда на "Энтерпрайз", о маршруте которой мистер Сам-Не-Доберусь-Так-Подкуплю-Местного-Или-Маячок-Подброшу и без Боунса откуда-то вечно в курсе, действительно что-то случается. Значит – заметил, что доктора четверо суток не было в сети, хотя корабль нигде не висел подолгу. Волнуется, чтоб его...              Доктор Маккой знает, что слишком на взводе, чтобы себя контролировать и не высказать Хану всё, что действительно думает. Но сейчас на это наконец-то восхитительно плевать.              Он устал. Устал физически, ментально и эмоционально. Устал от недосыпа, двоящихся перед глазами чисел в бумажках и постоянных мыслей "а что, если?".              Как там говорил сам Хан? "Оставайтесь сейчас или уходите, но делайте это по своей воле"? Что ж, если мистер Сильный-И-Независимый захочет уйти – кто ж его удержит. Лучше раньше, чем позже. Доктор и так увяз в этом по уши.              "Отвратительно, – сообщает он честно, слушая, как свистит готовый сорваться клапан внутреннего парового котла. – Вот объясни мне, почему люди такие идиоты? И я идиот. И ты".              Вопрос, естественно, риторический. Пока доктор строчит сообщение о том, в чём же, собственно, дело, ему приходит не менее риторический ответ.              "Сильное заявление".              Боунс не меняет в написанном тексте ни слова, даже не пытаясь прочесть эмоцию за этой репликой.              "Как я, спрашиваешь? Я – четвёртый день не вылезаю с рабочего места и всё ещё должен командованию три разных отчёта о ситуации с ЗППП на корабле. А всё почему? Потому, что в двадцать третьем веке люди решают забить на резинки, если их нет под рукой, а переспать очень хочется, так же бездумно, как делали в двадцатом. И мы с тобой – ничем не лучше. Но ладно ещё я – чёрт возьми, я никогда не был особо догадливым, позор на мои дипломированные седины! Но ты-то, такой умный и дальновидный, чем вообще думал?"              За ожиданием ответа доктор успевает сделать пару глотков напрочь остывшего кофе. Он предвкушает длинную гневную тираду с заковыристыми оскорблениями в ответ. Но Хан, как ни странно, не настроен ругаться.              По крайней мере, не на повышенных тонах.              "Могу предположить, что все полагающиеся анализы вы провели и на себе", – сухо комментирует он.              "Нет, мы перетестировали четырёхсот с лишним членов экипажа, но для начмеда сделали исключение! Конечно, провёл".              "И?"              Доктор Маккой тяжело вздыхает. Он никогда не был мастером контраргументов к типичной Джимовой логике "всё хорошо, что хорошо кончается". Как будто, если ничего не случилось на выходе, это делает сам способ абсолютно приемлемым...              "Я чист. Но ты не мог знать этого заранее. Чёрт возьми, ты до самого Танаана считал, что в тот прекрасный вечер, когда Джим запихал меня в полулегальный бордель, ты действительно испортил мне отпуск!"              "Приятно знать, что это не так, – сообщает экран. И продолжает ещё до того, как Боунс успевает прокашляться. – Что до боязни заразиться... Мой иммунитет достаточно активен, чтобы помочь с большинством инфекций такого рода".              Хан начинает печатать что-то ещё, но доктор Маккой считает своим долгом справиться быстрее.              "Э-э-э нет! Нет-нет-нет, – прерывает он и продолжает в следующем сообщении. – Вот уж не знаю, что именно на тебе тестировали, но твои создатели никак не могли заложить тебе в костный мозг шаблоны патогенов, о которых тогда ещё не знали на Земле. Уже не говоря о том, что за двести с чем-то лет и земные формы эволюционировали".              И, немного осмелев с выводами, перебивает пишущего Хана опять.              "Сам ведь прекрасно всё это знаешь, раз пытаешься по-вулкански с формулировками аккуратничать!"              Сигнал о том, что собеседник печатает, исчезает на какое-то время. Потом надолго появляется снова.              Где-то под накатившей волной раздражения доктору действительно интересно, что Хану есть сказать. Это первый раз, когда он кривит душой, не игнорируя все нападки, а прямо отвечая на вопрос – только не на тот, который был задан. Понятное дело, что хороший иммунитет помог бы с последствиями. Но ввязался-то он в эту авантюру зачем?..              Наконец, простыня текста материализуется на экране. И, похоже, доктору удаётся вызвать собеседника на явную ругань.              "Предпочитаете всё-таки признавать очевидное? Я забыл. Довольны? В последний раз я делал это с новыми людьми задолго до того, как очнулся в будущем – уже с невообразимой кашей в голове, которую адмирал Маркус заварил там из ложной и подлинной памяти. У меня год ушёл на то, чтобы распределить по порядку хотя бы самое основное".              Хан не использует ни эмоциональных междометий, ни восклицательных знаков – только сипящий по-змеиному рассерженный голос по привычке выделяет в голове обозначенные слова. И у доктора Маккоя холодок пробегает по коже. Не от тона – от содержания.              Боунс вдруг припоминает, что Джим после суда говорил ему, будто бы первое время у Маркуса Хана никто не шантажировал: он и имени-то своего не знал, искренне откликаясь на Харрисона. В пересказе друга это было не особенно важной деталью очередной байки, одной из многих в потоке сознания. Дьявол, надо бы нормально расспросить его, что именно мистер Не-Нужен-Мне-Ваш-Адвокат-В-Этом-Фарсе говорил на суде... Почему доктор до сих пор этого не сделал?              Раздражение исчезает, будто и не было, замещается тенью стыда. Хан не знает этого, печатая дальше.              "За всё это время вы не поправили меня даже намёком. Ни разу, когда соглашались на мои действия или вели сами. Сейчас, когда вы напомнили, я не спорю, что это было важным упущением, но сегодня я думаю об этом в первый раз. Если вы ждёте извинений, то их не будет".              И на этом индикатор пишущего собеседника в окошке диалога сходит на нет. Доктор удручённо утыкается лбом в кулак.              Похоже, теперь его очередь признавать очевидное.              "Да нет, парень, это мне надо просить у тебя прощения, – прикусив со стыда губу, печатает он. – Я не просто твой партнёр – я чёртов медик. Я обязан был подумать о своей и твоей безопасности. И тот факт, что мне тогда было вообще не до связных мыслей – крайне хреновое оправдание".              "Но весьма неплохой комплимент".              Ответ приходит быстро. Доктор готов поклясться, что видит острую неровную улыбку и слышит смешливое фырканье, с которыми у мистера Я-Сегодня-Спас-Человека-Самоконтролем обычно отлегает от сердца. Своё же при этом слегка проваливается в бездну.              Уязвлённая Совесть вопит: "Эй, я вообще-то не это имела в виду!"              "Проболта-а-ался", – тянет весёлая Память.              Хан продолжает, не дождавшись ответа.              "Из хорошего, – пишет он, – едва ли вы заразились бы чем-нибудь от меня. И, раз уж ваши тесты отрицательны, за меня не переживайте тоже. Мы можем использовать защиту впредь, если вы сочтёте это целесообразным, но я не ищу сексуальных контактов ни с кем, кроме вас".              Доктор Маккой смотрит на экран, как баран на новые ворота. Что это сейчас вообще было?..              Боунс не может поверить сразу в три вещи. В то, что он действительно это видит. В то, что мистер Загадочный-И-Противоречивый зачем-то говорит это ему. И в то, насколько буднично это звучит.              Сомнений в правдивости его слов у доктора, однако, не возникает. Нет, Боунс совершенно не понимает другого.              "Почему?"              "Что именно?" – то ли подначивает Хан, то ли действительно не понимает вопроса.              Сердце коротко замирает на распутье, когда доктор Маккой с предельной ясностью осознаёт: у него ещё есть шанс сделать вид, что он дурак и не проследил логическую цепочку. Возможно, мистер Уходите-Или-Оставайтесь намеренно даёт ему этот шанс. Боунс предельно ясно осознаёт и то, что поздно сдавать на попятную. Особенно если Хан даёт ему этот шанс.              "Да взять хоть тот же Танаан с его милыми гедонистами-интриганами. Ты вёл там серьёзные дела. Скажешь, что делал это, начисто игнорируя всех тех вызывающе красивых придворных ребят, которые на тебя – спорить готов – пачками вешались? Не подумай, я не имею в виду, что я тебе не верю. Просто – зачем?.."              Хан молчит какое-то время.              "Доктор, признаться, мне сложно определить, комплимент это был или оскорбление. Я сделаю вид, что не заметил второго, но не приму на свой счёт и первый".              Пока Боунс думает, что же такого неправильного он сказал, сообщение подпирается снизу.              "Что до ведения дел на Танаане – вы и сами спускались туда ради обновления договора. Если бы в зале приёмов к вам домогался кто-то, в ком вы бы не опознали меня, – вы бы ответили?"              Воспоминание о беспорядочном мельтешении полуобнажённых тел в серебристой краске и блестящих металлом масок, их навязчивом, осязаемом внимании и диком недостатке личного пространства бьют по нервам так же остро, как горели на языке переперчёные овощи.              "Совсем с дуба рухнул? Да чур меня!" – отправляет доктор раньше, чем успевает задуматься над ответом.              А потом до него доходит. И то, что же он спросил такого обидного. И то, что последнюю реплику Хана, возможно, снова стоило бы читать ледяным отстранённым тоном. И то, что этот вопрос мог быть так же важен, как тот, было ли среди тонны специй в тех овощах что-то изменяющее сознание или нет.              "Вот и ваши соратники решили так же. А лорд-протектор всё равно подписал договор. Видите ли, секс для ведения дел там совершенно необязателен: танаанцам не интересно, если вы этого не хотите хотя бы физически. Они любят интриги и чувственные удовольствия, а не старое-доброе ультранасилие. Впрочем, и на него мне было бы, чем ответить".              Боунс оставляет очередной глупый вопрос при себе. Он помнит, как сам после их первого раза решил попробовать по-другому. Найти отношения на один раз не с женщиной, а с мужчиной. Помнит, как в полутёмном баре взгляд остановился на парне, со спины так похожем на Хана. И как ошеломляющее чувство едва не состоявшегося предательства выгнало доктора вон, стоило тому парню улыбнуться ему широкой, совсем не угловатой улыбкой.              Доктор не спрашивает, почему ни с кем из изящных или крепких, но поголовно прекрасных танаанцев Хан ничего не хотел. И вовсе не из-за опасений, что мистер Любимая-Карта-В-"Уно"-Та-С-Двумя-Стрелками легко может перевести неудобный вопрос опять на него. Ничего нового Боунс бы всё равно ему не ответил. Это они прошли, ещё когда обсуждали, что Хану не обязательно перчить овощи чем-нибудь из обычного танаанского арсенала, чтобы доктор хотел его хоть под, хоть над собой.              "Тебе нравилось то, как мы это делали раньше? Теперь, когда ты об этом подумал, не боишься проблем с микрофлорой?" – возвращается к теме Боунс, протирая глаза.              "Мне принципиальнее ваши предпочтения. Не позволяйте мне того, что вас беспокоит".              Доктор язвительно фыркает, пряча за этим все остальные эмоции. От человека, которого в одиночку не смог остановить вулканец, предложение что-то там ему запретить выглядит почти лицемерно. Выглядело бы, кабы не подтверждённая опытом уверенность: одна тихая, сколь угодно сбивчивая просьба о чём бы то ни было – перестать, ускориться, обнять крепче, дать больше воздуха, поменять позу, поменяться ролями – и Хан её выполнит. Вот в общении бы им такого согласия, как в сексе.              "О лунные боги, нет, это не!.." – мысленно осекается доктор, но закончить фразу не успевает.              "К слову – я рад, что вы решили обсудить со мной эту проблему. Теперь, когда я разобрал содержание за формой. Не сочтите мою первую реакцию упрёком насчёт сути вопроса".              Доктор глубоко выдыхает. Нет, сегодня точно где-то рак свистнул. Получай, деревня, трактор. Эйва услышала.              "Если вас смущает ещё что-нибудь – не бойтесь сказать мне. Не обязательно "сейчас или никогда". Говорите, как только это будет иметь значение".              В основном доктора сейчас смущает то, что мистер Не-Ждите-Извинений, кажется, таки считает себя виноватым. И что, похоже, придётся снова проговорить очевидное. Боунсу не нравятся формулировки, которыми Хан осторожно обходит тему его верности, заявляя при этом о своей. И вот это точно имеет значение.              "В таком случае, честно тебе сообщаю, что можешь забывать про существование резинок и дальше, – печатает Боунс. – Я всё ещё, кроме тебя, ни о ком даже думать не могу. Не уверен, что это вообще хоть когда-нибудь изменится".              И всё, и на этом лимит ворчливо-сопливых признаний у доктора Маккоя заканчивается. Чтоб он ещё раз сказал хоть что-то подобное как минимум в ближайший месяц!              "Не зарекайся", – мягко советует Память. А экран молчит.              Доктор остужает о прохладную кружку непривычно горячие щёки. Он почти отвлекается на то, что об её жёсткий угол очень удобно разминать восковые от усталости мышцы, когда ответ всё-таки приходит.              "Я счастлив это слышать, Леонард. Знайте, что это взаимно".              Доктор Маккой крепко зажмуривает скребущие, как по песку, веки, накрывает глаза рукой. Он начинает немного завидовать вулканцам, прошедшим колинар. У них-то настолько банальные, глупые фразы наверняка не вызывают лавину противоречивых эмоций. Им не надо разбираться ни в себе, ни в том, как подобрать подходящие слова в ответ.              По закону жанра, после обмена признаниями в этом духе следовало бы в обнимку упасть... да хоть куда-нибудь. И Боунс точно знает теперь, что отсутствие реальных близости и горизонтальной поверхности этому не помеха – и, следовательно, не оправдание... Доктор устало потирает лоб, собираясь с мыслями. У него нет ни сил, ни горячего желания повторять их воображаемый опыт прямо сейчас. С другой стороны, желания потерять обретённое было доверие, не ответив на сокращение дистанции, тоже нет. Боги космоса, как же всё было проще в тот раз, когда ход был за мистером Время-Экспериментов! Доктор Маккой тяжело выдыхает и всё-таки подбирает слова.              "Если хочешь, можешь представить меня где-нибудь рядом с собой. А я – попытаюсь представить, что бы сделал, если бы так это и было".              По крайней мере, это то, что Боунс может честно пообещать...              "Доктор", – обращается Хан в одном сообщении, а продолжает уже в другом. – "Поверьте, если бы вы были рядом, я бы постарался дать вам то, что хочу и, надеюсь, могу дать и так".              И снова эти разговоры загадками... Доктор вздыхает, не собираясь даже ворчать по этому поводу.              "М?"              "Выспаться. До альфа-смены около десяти с половиной часов. Не растрачивайте сейчас это время".              Боунс с десяток секунд обдумывает сообщение. Неужели его усталость даже через текст так очевидна? Да и причём тут вообще альфа-смена?..              Ответ на второй вопрос до него, однако, доходит.       Когда мистер Почему-Мы-Не-Двигаемся скучал на их корабле, в аврале зашивался не медицинский отсек, а инженерный. Да и по времени его ответов Хан наверняка давно вычислил, в какую смену выходит доктор.              "Я сейчас работаю вне стандартного графика", – машинально поправляет Боунс. Просто так, непонятно, зачем.              "То есть, во все смены разом, – переводит экран на стандарт с языка лжи по-вулкански. – Я знаю. Но физически быть на посту вы обязаны только в альфу. И теперь, когда основная беда миновала, можете позволить себе спать хотя бы по семь часов кряду".              Боунс успевает поймать давно забытое, по-детски едкое раздражение из-за того, что кто-то настоятельно загоняет его в кровать. Само наличие этого чувства теперь, на четвёртом десятке лет, настолько нелепо, что быстро обваливается по причине собственной несостоятельности. И на первое место в изрядно замедленной гонке эмоций выходит любопытство.              "Откуда?"              "Доктор. Если помните, я видел вас в разгаре одного из рабочих проектов. Я знаю, насколько вовлечённо вы работаете. Пока в медотсеке было хоть что-то мало-мальски серьёзное, вы бы личный компьютер даже не включили".              От навеянных воспоминаний усталость тяжёлым мешком наваливается на плечи. Положа руку на сердце, конкретно этот "рабочий проект" Боунс очень хотел бы забыть. Удивительно, как его любит поминать человек, который все две с половиной недели торчал в лаборатории в качестве сырья для этого проекта, избитый и закованный в железо. Удивительно, что, помня в мельчайших деталях устремлённый в вечность взгляд доктора, небритый подбородок и полуавтоматические, заученно-роботизированные движения, вспоминает – всегда в уважительном, почти восхищённом ключе...              И Боунс действительно слишком вымотан, чтобы обсуждать сейчас ещё и это.              "Тогда – спокойной ночи?" – печатает он, с трудом сдерживая зевок.              "Спокойной, Леонард", – откликается Хан.              Стягивая с себя синий форменный свитер, доктор Маккой задумывается, не слишком ли резко свернул разговор. В конце концов, нечасто приходится признаваться в нежной и трогательной взаимной верности с древним диктатором. С другой стороны, может, так древний диктатор, наконец, поймёт, что упоминать среди ласковых разговоров две кошмарные недели, когда Боунс пытался обратить вспять смерть лучшего друга – идея так себе. С третьей же стороны... доктор Маккой проваливается в сон.                                                 Утро встречает Боунса головной болью и состоянием полной разбитости, свойственными первому нормальному пробуждению после длительного недосыпа. Организм наивно полагает, что период постоянного напряжения миновал, и можно уже расслабиться.              Лучше бы организму подумать ещё.              На столе доктора ждут недопитый вчера кофе и заключение первого отчёта из трёх. Сонно подхватив кружку, чтобы поменять кофе на свежий, Боунс задевает непривычную на пути ладони вторую мышку. Личный компьютер приветствует хозяина синеватым окном входа в учётную запись.              Утилизатор тихо гудит, довольно переваривая вчерашнюю кофейную гущу. Репликатор ворчит и плюётся паром, материализуя в кружке новый напиток. Мозг доктора медленно щёлкает заевшими за ночь шестерёнками, почему-то выбрав в качестве разгонного топлива события предыдущего вечера. И почему-то – в обратном порядке.              Хан, как подростка, пытался убедить Боунса выспаться. Хан, как подростка, пытался убедить Боунса выспаться вместо того, чтобы снова играть с ним в воображаемый секс. Хан, как подростка, пытался убедить Боунса выспаться вместо того, чтобы играть с ним в воображаемый секс после того, как они в первый раз за почти год непредсказуемых, спонтанных встреч решили обсудить их эксклюзивность. А это они сделали потому, что доктор Маккой начал капать мистеру Реликту-Далёкого-Прошлого на мозги, которые, как оказалось, просто забыли о способе немного обезопасить не-воображаемый секс...              Доктор готов был бы решить, что на самом деле уже спал в тот момент и видел сюрреалистический сон, не привыкни он за месяц, что от разговоров с мистером Прирождённым-Преподавателем-Художником-И-Любителем-Сладкого-Чая можно ждать в принципе чего угодно. Поэтому он только усмехается себе под нос.              И необоснованно, внутренне тревожно набирает пароль от личного компьютера, пока рабочий подгружает отчёт.              Это не первый раз, когда доктор разговаривает с Ханом, будучи очень сонным, и наутро не знает точно, не привиделся ли ему разговор. Это не первый раз, когда доктор Маккой заходит в знакомый чат, чтобы обнаружить его совершенно пустым. Кто-то из них всегда удаляет переписку после логического завершения темы. И только отдельно сохранённые доктором рисунки и ссылки на статьи напоминают ему, что их секретная связь – не просто игра воображения. Вчера не было ни изображений, ни ссылок. Не осталось бы ничего, чтобы проверить себя.              И всё-таки доктор щёлкает мышкой по одной из многих иконок. Доля завершать диалог вчера выпала Хану, но, может, он тоже ушёл спать, не удалив записи? Вряд ли: они обсуждали вещи, по которым человека на той стороне легко было узнать. Хан не оставляет такое на ночь.              Доктору не приходится по памяти вбивать идентификатор незаметного всему остальному миру аккаунта в окне поиска: чат с ним не пуст. И не содержит новых входящих. Боунс чувствует неприятный укол беспокойства – что за?..              В окне диалога доктора встречают три сообщения. Только три, совсем обезличенных – кто угодно мог бы написать их доктору. Пусть даже и по-прежнему висящая на аватарке Хана дельтанка.              "Из хорошего: едва ли вы заразились бы чем-нибудь от меня. И, раз уж ваши тесты отрицательны, за меня не переживайте тоже. Мы можем использовать защиту впредь, если вы сочтёте это целесообразным, но я не ищу сексуальных контактов ни с кем, кроме вас".       "Мне принципиальнее ваши предпочтения. Не позволяйте мне того, что вас беспокоит".       "Если вас смущает ещё что-нибудь – не бойтесь сказать мне. Не обязательно "сейчас или никогда". Говорите, как только это будет иметь значение".              Доктор запивает ком противоречивых эмоций большим глотком кофе. И всё равно улыбается, как последний дурак.              А может, последний дурак и есть, раз бестолковая безграничная радость соседствует с не менее глупой неуверенностью. Что ни говори, а Хан Нуньен Сингх не из тех людей, которые легко дают себя в обиду. И всё же доктор Маккой считает своим долгом добавить сюда:              "Я только очень надеюсь, ты понимаешь, что всё, что написано здесь, работает в обе стороны. Не пытайся терпеть ради меня, если вдруг чего не так".              Боунс успевает в кои-то веки привести себя в порядок, сходить за завтраком, переехать с компьютером в кабинет медотсека, дописать заключение и наполовину вычитать этот чёртов отчёт, прежде чем ближе к обеду на экране появляется краткое:              "Конечно, доктор. Договорились".              Увы, нельзя сказать, что Боунсу незнакомо ощущение бабочек в животе. Ещё как знакомо – особенно то, что чем выше они поднимают ввысь, тем больнее падать. Подтверждением этого – целый список случаев из врачебной практики и собственная семейная жизнь, превратившаяся в кошмар. И поэтому, только заслышав шорох маленьких крыльев, доктор Маккой как можно сильнее вцепляется во что-то тяжёлое.              Сейчас он очень удачно должен начальству три кирпича, которые надо бы отослать на почту – а хочется уронить на голову. Хоть сколько-нибудь полезен из них только один, и он почти закончен. Это обнадёживает: бессмысленная работа способна быстро испортить какое угодно настроение.              И всё-таки даже под тонной воды, которую приходится лить для зачем-то нужного руководству объёма, дышать Боунсу на удивление легко.                     Больше доктору не приходится искать мистера Десять-Шестнадцатеричных-Цифр вручную: эти первые и последние пять сообщений так никто и не трогает. Они висят в начале каждого диалога. Они остаются после каждой чистки. Они довольно быстро притираются взгляду.              И всё-таки иногда в ожидании очередного ответа в споре или раздумывая над собственными аргументами Боунс цепляет их вниманием. И тогда, бывает, едва заметно улыбается снова.              И старательно не замечает, как тёплое шебуршание крыльев внутри оформляется во внятную мысль.              Договорились, солнце.