Семь нот блаженства

Прошло шесть их совместных ночей (пять описанных и одна опущенная), и на протяжении всего этого уединённого путешествия Мелиссу и Дюка преследовала жажда жгучей страсти и познания их уникальной связи. Однако в последний вечер пребывания на жарком курорте, когда все личные вещи были тщательно собраны в ручную кладь, а на прикроватных тумбочках осталось лишь необходимое для сна и крайне раннего подъёма на рейс, Мелисса заняла свои мысли сохранившимися воспоминаниями. Между ними чуть ли не летали искры от напряжения, вызванного по-настоящему диким желанием, но девушку волновало следующее: если отбросить это самое животное, то что останется без него? Ведь в каком-то смысле их интимные моменты сливались в единообразную киноленту, где главенствующие роли играли отнюдь не нежность с трепетом, присущие им в начале отношений. Охлаждающие струи душа, которые под умеренным напором обрушались на Мелиссу, служили единственным спутником её умиротворённых, но меланхоличных раздумий. Будучи не в силах даже взять мочалку и намылить тело ароматным гелем для душа, она стояла, уткнувшись лбом в ещё более холодную настенную плитку — от тревожных дум голова превращалась в невыносимо тяжёлый булыжник. Внезапный скрип приоткрывшейся двери вынудил в мгновение ока лопнуть пузырь, наполненный её усердным ходом мыслей; Мелисса съёжилась и по привычке испуганно обернулась, словно наивно полагая, что кто-то кроме Дюка мог бы зайти к ней в ванную. Вместо наглого вторжения парень только учтиво заглянул в комнату через небольшую щель между дверью и стеной. Лишь уловив вяло приглашающий жест её руки, он позволил себе составить своей возлюбленной компанию в принятии душа. Попутно Дюк сбрасывал одежду, но без возбуждённого энтузиазма, а точно это представлялось нечто естественным и размеренным. Когда же парень шагнул навстречу холодной воде, он незамедлительно схватил пурпурное облачко, сдобрил его порцией геля с запахом мёда и принялся с нечастой открыто проявляющейся заботой намывать её тело, ставшее податливым, доверяющим. Отныне для него пропала спешка — рука Дюка двигалась методично, медленно, будто бы он сам дышал каждым мигом этого безмятежного процесса. В её обнажённых перед ним изгибах парень не видел ничего безусловно пошлого или вульгарного. Ухаживал он за ней, словно за священной реликвией, принадлежавшей только ему одному. Текла одна минута за другой, и вот Дюк с ничем не изменившейся сердечностью принялся омывать Мелиссу водой. О прежнем шумном рое мыслей девушка даже не вспоминала: всё в её голове точно решилось само собой, благодаря их безмолвному контакту, который выражал чувства лучше любого другого слова. Шум воды утих, и Мелисса наконец встретилась взорами со своим возлюбленным, повернувшись к нему лицом. Да-да, сейчас в её поле зрения находился именно взгляд его лисьих глаз, к вечеру расслабленный. Краснеть перед Дюком она тоже более не собиралась — он лицезрел её в самых разных степенях уязвимости и ни разу не осудил. Для Мелиссы это дорогого стоило. С намерением растянуть удовольствие от этого момента девушка неторопливо, искренне любяще обхватила его лицо своими ладонями. — Давай напоследок сделаем это нежно, — пролепетала она настолько тихо, чтобы её голос был слышен только для них двоих. — Кажется, мы совсем забыли о том, как начинали любить. Молчаливо согласившись, парень мягко прижал тело возлюбленной к освежающе прохладной плитке ванной. Он, подобно ей, с минуту посмотрел в её преданные и нежные глаза, вбирая их красоту и очарование, пока не заключил губы девушки в поцелуй. И если их прошлые поцелуи кричали о своей страсти и, не побоюсь этого слова, потребности, то ныне их поцелуи трепетно измеряли границы друг друга, ласково приглашали и попросту любили. Любить можно по-разному — грубо и нежно, — однако сегодня Мелисса и Дюк отдались именно что чуткой связи. Теперь руки Дюка не бродили вдоль её тела в пылком ожидании, а в спокойствии легли на плечи; его деликатные пальцы обратились к следам от засосов, оставленных Дюком несколько дней назад и до сих пор не до конца заживших. Через этот жест парень не только напоминал об их предыдущих ночах друг с другом, но и лелеял каждый укус, сделанный им из побуждений ловко скрывавшейся за страстью любовью. Ладони Мелиссы доверчиво подражали кистям Дюка: они с лёгкостью пера прошлись по узорам на худом теле парня, узорам, которые украшали его торс после сеанса шибари. Дальнейшие ненужные подробности — переход в спальню, презерватив, лежавший на прикроватной тумбочке в качестве «нужных вещей перед вылетом», флакон любимого лубриканта — Мелисса не решила держать в памяти. Девушка добровольно опустилась на спину, дожидаясь, пока он займёт верхнюю позицию. Когда Дюк совершил первый толчок, удивительно плавный, ведь за почти неделю будоражившего рассудок секса она чуть ли не отвыкла от так горячо любимого ею чувственного ритма, Мелисса ахнула не столько от пронизывающей насквозь страсти, сколько от осознания глубины их связи, вышедшей за рамки материального мира. И даже после того, как парень начал двигаться в комфортном для них обоих темпе, они не разрывали невидимой для остальных людей цепи, которой были прикованы их взгляды. Глаза своей возлюбленной стали для Дюка маяком её ощущений и переживаний. Так, он тут же замедлялся, стоило Мелиссе зажмуриться от неприязни или, не дай Боже, от боли. Никакой животной страсти, никакого ограничения свободы, никаких укусов, никаких грязных фраз, никаких спонтанностей и никаких посторонних стимуляторов — их вселенная, сжавшая до совместной двухспальной постели, знала только Мелиссу и Дюка, любящих всем бьющимся от чувств сердцем. Мелисса не припоминала, чтобы их любовное времяпровождение длилось настолько же долго; но это вовсе не было недостатком. Сейчас, когда она и Дюк стали близки, как никогда раньше за эту отпускную неделю, больше всего на свете девушка желала — и, как чувствовала она, и Дюк в том числе желал тоже, — дабы эти простыни, эти стены и эта вилла впитали истинную сущность их любви и сохранили её на долгое время. Достижение вершин удовольствия на сей раз сопровождалось глубоким поцелуем, заглушавшим все их мелодичные стоны. Оно было схоже с падением с высоты птичьего полёта, когда знаешь, что приземлишься непременно в объятия любимого человека; пережив такое, навеки доверяешься ему и теряешь всякие сомнения, которые только посмели поселиться в голове. — Это был лучший отдых в моей жизни, — нежно промурчала Мелисса, не выпуская Дюка из своей крепкой хватки вокруг его талии, — и всё это твоя заслуга. В скорый ответ её возлюбленный искренне посмеялся, вероятно, не ощущая себе более счастливым, чем когда-либо прежде, и продолжил осыпать лицо девушки успокаивающими поцелуями. И пускай через всего несколько часов им придётся спешить в аэропорт и забрать с собой ничего, кроме воспоминаний, с ними навсегда останется каждая из пережитых ими вместе ночей, которые в конце концов станут надёжным доказательством силы и цены их разносторонней и удивительной любви.