Ожидание смерти подобно

Петр знал, что падение, крах чемпиона случится раньше, чем его выход на олимпийский пьедестал. Фигурист всегда был внимателен, наблюдал за соперниками, подмечая малейшие изменения в поведении, настрое, катании. Замечал мелочи не с целью насолить, обыграть, а с целью понять, увидеть подход, разглядеть в катании душу, а в прыжках надежду и наслаждение. В Малинине наслаждения, с каждым днем, все меньше и меньше. С каждой тренировкой спортсмена, украдкой подсмотренной Петром, все больше нервов, переживаний и все меньше кайфа и радости. Гуменник не удивлен. На соперника навесили все, 4 подряд чистых проката — выдать нереально. Чем ближе конец, главный зачет, тем все более мрачный становился Илья. Пропущенная тренировка, грязный выезд, трясущиеся руки и подрагивающие ноги во вращениях. Это все подмечали внимательные глаза Пети. Он и сам не знал, отчего особая внимательность к Малинину, наблюдение за которым вошло в рутину спортсмена. Вероятно дело в исключительности, в том, что он сиял слишком ярко, и так же ярко, почти феерично сник. Его поражение войдет в историю, как и сам парень. Просмотр произвольной Ильи был испытанием для Петра, как и для многих, вероятно. По напряженной позе, по отсутствию света в глазах выезжающего на лед парня, Гуменник понимал, что сейчас случится. Он бы хотел лично поговорить, дать понять, что он видит все то, что происходит на душе Малинина. Удивляясь своим желаниям, Петр сжимал в кулаках ткань своей олимпийки и рвано выдыхал, во время сорванных элементов и упущенных прыжков, точно так же упущенных, как и олимпийское золото на шее Ильи.

*****

Легкий и редкий снег мягко приземлялся на темные, собранные в пучок, волосы парня, пока тот неспешно брел по закоулкам олимпийской деревни, прямиком к своему дому. Петя специально выбрал безлюдную дорогу, предпочитая одиночество — шуму главной улицы поселения. Он ушел с награждения, не хотел больше видеть драму, которая заставляла, внешне и внутренне спокойного парня испытывать сожаление к другим спортсменам, к одному фигуристу в особенности. Сердце щемило, при виде Малинина, пытающегося сдержать подступающую со всех сторон паническую атаку, или истерику, парень не разобрал. Перед уходом лишь увидел его затравленный взгляд, которым он смотрел на Гуменника, в зоне отдыха спортсменов, а потом и, резко удаляющуюся в глубь арены, спину блондина. Петя не пошел за ним. Зачем? Для чего? Что бы что? Он знал, что Илье нужно пространство, он не станет бегать за ним и давать непрошеное сочувствие. Петр знал — таким, как он, жалость не нужна.

*****

Олимпийская деревня гудела, празднуя триумф и победу Михаила Шайдорова, он кажется и сам не понял, что выиграл. Однако радость быстро накрыла и утащила в вереницу поздравлений и счастливых улыбок всех, кроме одиноко сидящего поодаль фигуриста, который только недавно вновь вернулся в общую зону. Малинин пребывал в ступоре, опустошении. Не было слез и истерик, были сухие поздравления для победителя и слегка трясущиеся пальцы, сжимающие кофту с надписью USA. Было понимание, что он подвел свою сборную, он не достоин членства в ней, не достоин этой гребаной кофты, не достоин сидеть тут, и омрачать счастье по-настоящему достойного фигуриста. Однако глазами Илья искал другого своего соперника, обладателя одного из самых впечатляющих и чистых прокатов сегодня. Не нашел. В груди разлилось еще больше разочарования, он надеялся выловить Петра, поговорить, сказать, что восхищен тем, как Гуменник откатал свою программу. Это было нечто, раскрыло красоту Онегина и многогранность произведения, многогранность самого фигуриста. — Where can I find Petr Gumennik? — спрашивает у одного из работников, на входе в зону для спортсменов. Ему нужно поговорить, пока он еще может, пока не погрузился в пучину страхов, пока не начал жестокое самокопание. — I don't know, sorry, — мягко отвечает девушка, с явным итальянским акцентом. На бейдже имя — София, а в голосе чувствуется жалость к парню. Он терпеть не может жалость и сочувствие, особенно в моменты, когда все развалил самостоятельно. На место опустошения приходит гнев, но парень сдерживает его — девушка тут ни при чем, не хочет срываться, хочет убежать, хочет уйти, говорить с Петром уже не хочет. Однако девушка добавляет, видимо вспомнив что-то: — I saw him leaving, but I can't be sure it was Petr . — Thank you Sofia, — устало говорит Малинин, идя обратно к своему креслу. В спину слышит, как смущенная девушка говорит ему что-то, но сил обернуться нет, да и ему откровенно без разницы. Что-то про удачу и сожаление. Снова. Моментальное раздражение охватывает его, хочется развернуться и сказать этой Софии забрать слова обратно, сказать не жалеть его. Но он сдерживается. Снова. Илья думает, что идти за Гуменником глупо, да и бессмысленно. На улицах куча народу, найти среди всех высокого парня с пучком, как искать иглу в стоге сена. Да и резкое желание говорить пропадает, они друг другу никто, да и не контактировали никак, кроме взаимных переглядок. Илья видел его на своей тренировке, сидящего высоко на трибунах, анализирующего каждый шаг в прокате фигуриста. Малинина это злило и будоражило одновременно, однако силы на раздумья закончились. Хотелось рыдать, крушить вещи, и возможно, сломать себе коньки, что бы не было соблазна выйти на лед больше. Сегодня он проиграл все. Спустя долгое и морально тяжелое награждение, он уходит, стойко выдержав гору сочувствия, море жалости и несколько насмешек. Он поздравил Шайдорова, тот правда молодец и он горд за него. Не только за Мишу, но шанс увидеть другого, восхитившего Илью, фигуриста, так и не выпал. Гуменник ушел с награждения, лишь дал короткое интервью после проката российским журналистам, поздравил победителя и тихо вышел за двери арены. Значит так суждено, Малинин разбит, и внешне и внутренне. Идя по оживленным улицам и ловя гребанное сочувствие со всех сторон. Он слышит перешептывания Лью и Гленн немного позади, где имя Ильи мелькает с поразительной частотой. Он их не осуждает, ведь феномен сборной стал ее позором. Парень чувствует жалостливый взгляд Изабо, блуждающий по его спине и сгорбленным плечам, однако хочет чувствовать пытливый взгляд Гуменника, как и все дни ранее. Это глупо и иррационально, его не должен интересовать малознакомый фигурист. Последняя встреча на соревнованиях была много лет назад, еще в юниорском возрасте. Он тогда тоже проиграл Петру, это забавляет парня и кривая ухмылка искажает лицо. Последняя встреча до Олимпиады была на сборах у Арутюняна, в июне. Малинин уже тогда заприметил его, вспомнил с той последней юниорской встречи. Он возмужал и вытянулся в длину еще сильнее, уровень катания вырос, однако в глазах все такое же спокойствие. Тогда и начался интерес его к Гуменнику, куча просмотренных программ, награждений, где парень сияет уверенностью. И ни разу Илья не видел сожаления в глазах спортсмена. Ни сожаления, ни нервозности, ни грусти, в случае проигрыша. Лишь тихое смирение и наслаждение процессом, не результатом. Это завораживает. Телефон Малинина взрывается от сообщений в директе Инстаграмм. Парень заходит туда, что бы немного отвлечься, разгрузиться, однако все приходящие и приходящие сообщения не дают покоя. Заходя во вкладку с сообщениями, Илья заглушает уведомления, начиная пролистывать огромное количество посланий фанатов, приглашений сотрудничества и гневных писем тех, кто поставил на него большие суммы. Парень усмехается, вспоминая главное правило — "Фаворит не выигрывает". Среди кучи однотипных сообщений выбивается одно, с аккаунта, с аватарки которого улыбается Петр Гуменник, сжимая в руках медаль за победу в каком-то соревновании. Илья, не раздумывая, нажимает, хочет сначала рассмотреть аккаунт. "Всегда стремись и процветай" — гласит описание профиля Петра. В том, что это он, не осталось сомнений. Малинин решает прочитать сообщение, которое оказалось крайне коротким. 03:08 My house — 26, I live alone, come if you want. Внутри Ильи противостояние. Рациональная часть говорит о том, что идея откровенно плохая, а уставшая и желающая поговорить — подбивает на действия. И парень поддается.

*****

Петя откладывает телефон, не зная как реагировать на пришедшее пару секунд назад сообщение. 03:32 I'm coming Гуменник почти жалеет, что написал Илье, поддавшись какому-то порыву. Он был уверен, что фигурист даже не прочтет его сообщение, потеряв среди тысяч фанатских очерков. Ему страшно, за Илью, страшно, что сейчас придет другой, безвозвратно сломленный парень, а не подавленный, но все еще с харизматичным огнем в глазах, спортсмен. Он хочет поддержать его, дать понять, что Малинин — это не про безупречные прыжки и лед, а в первую очередь про человека, с возможностью ошибок и переутомлений. В дверь раздается деликатный стук. Парень вздрагивает и застывает на месте, а стук становится более настойчивым, нервным. Гуменник отмирает и идет открывать дверь. Распахнув ее, он замечает сгорбленного Малинина, отчего разница в их росте становится еще более внушительной. Тянутся долгие секунды молчания. — You called me and here I am, right? , — сказал Илья, начав фразу бодро, а закончив с явным сомнением. Он и правда нервничал, не знал куда деть руки, лихорадочно сжимающие край форменной футболки сборной США. — Да, вернее... Yes, I thought you... м, будешь не против my company, i guess, — парень говорил с явным акцентом, не сразу правильно сформулировав предложение, заменяя те слова, перевод которых он не смог быстро найти в голове, на русский, в надеждах, что собеседник его поймет. Отодвигаясь с прохода и приглашая фигуриста в свой номер, Гуменник испытывает потребность оправдать свой несносный английский, хотя обычно он владеет им вполне прилично, но нервозность берет свое, и добавляет: — Sorry for my English, I'm nervous. Do you understand Russian well? — Ничего, с русским у меня нормально, — отвечает Илья, перестраиваясь на родной язык собеседника, и, разуваясь, осматривает номер парня. Малинин проходит и садится на серый диван, поворачиваясь, к все еще стоящему в прихожей, Петру. — Так зачем ты меня позвал, Гуменник? Я искал тебя после награждения, почему ты ушел? — Смотреть на тебя было больно, поэтому ушел, был слишком зол от той драмы, что на тебя свалилась. А позвал, потому что посчитал это правильным. А ты, зачем искал меня, что хотел?, — удивленно произносит Петр, садясь рядом с парнем и разворачиваясь корпусом к нему. Он хочет видеть Малинина ближе, в деталях. — Хотел сказать, что твой прокат сегодня... как бы сказать..., incredible, perhaps the best of all, delightful, even inspiring, — после секундного промедления, на английском, скороговоркой выдает Илья. — Я смотрел неотрываясь, это было чудесно, мне жаль, что тебя засудили. Малинин рвано выдыхает, после своей небольшой, но быстро сказанной речи. Он и правда под впечатлением. Сегодня они оба пали жертвами олимпиады. Петр — от судейской халатности, его не оценили по заслугам, а Илья — от ожиданий и испытаний, с которыми он не справился сам. — Мне тоже жаль, но не себя. Я доволен своим прокатом и сделал то, что хотел. I enjoyed the process and wasn't chasing a medal, I knew it wouldn't happen , — легко произносит Гуменник. Он знал заранее, медали у него не будет, его не допустят до пьедестала, и так и случилось. Однако он не расстроен, он показал достойный и конкрурентоспособный результат. Он гордится собой, его страна гордится им, и Малинин им гордится. У Петра есть все, что нужно. Илья смотрит на него с неподдельным непониманием. В его картине мира, место на пьедестале — это высшая награда, без которой автоматически усилия обесцениваются. Его так учили, он живет ради побед, он и есть — победа. Ах, нет, был. — Илья, а ты как? Я знаю, что тебе не нужна жалость, но если скажу, что не сочувствую тебе — то нагло совру, — Гуменник нервничает, ему не хочется ставить собеседника в неловкое положение. Илья разбит, это видно по позе, интонации и светлой грусти, сквозящей во всех действиях спортсмена. — Я все уничтожил сам, я проиграл себе олимпийское золото. Загубил то, к чему готовился долгие годы. Опозорил свою страну и команду, своих родителей. Отец зол и расстроен, а мама даже не смотрела мой "фееричный" прокат. Я разочаровал всех, кого только мог, — на словах о стране, голос Малинина дрогнул. Когда он говорил о родителях, звучал осипше и глухо, а на последней фразе из глаза выкатилась предательская первая слеза за этот вечер, быстро утертая резким движением руки. Илья все больше горбился, плечи сникли, а сам парень сидел почти в позе эмбриона на диване, ступнями в носках касаясь бедра Гуменника. А тот знал, что чувствует собеседник, знал что так и случится, что нельзя всю ответственность сваливать на одного человека. — Илья, ты не уничтожил все. Прими поражение не как потерю медали, а как начало нового этапа в твоей карьере. Ты не отвечаешь за реакции людей, но большинство даже в таком прокате увидели красоту полета. Людям нужно показывать, что даже непобедимый бог четверных может ошибиться, но это не сделает его менее любимым и менее профессиональным фигуристом. Это сделает его более живым, — мягко говорит Петя, разворачивая, и укладывая, уже открыто плачущего, парня себе на колени. Он сжимает его в объятиях, вынуждая Малинина прижиматься и искать ласки, быстро выдыхая в районе шеи, и щекоча кожу дыханием. — Но как же медаль, все надеялись... — Медаль, это лишь железка, и с ней, и без нее ты — Илья Малинин, феномен фигурного катания. Не получилось в этот раз, получится в следующий. Не лишай себя возможности получить ее, не лишай возможности меня побороться с тобой на соревнованиях, когда-нибудь. Парень выдыхает уже спокойнее, а слезы перестают впитываться в, уже мокрую, ткань футболки Пети. Илья отрывается от мужчины, и заглядывает ему в лицо, исследует глазами аристократичные черты Гуменника, подмечая в который раз, что его программы, на удивление подходят его внешности. Петр молчит, смотрит в ответ на Малинина, чуть склонив голову вниз, разница в росте ощущается даже так. Вдруг рука, слегка влажная от вытирания недавних слез, резко зарывается в копну волос Гуменника, устраивая еще больший беспорядок на голове парня. — Что ты дела... — Петя не успевает закончить фразу, ведь, красные от терзания зубами и солоноватые от слез, губы Ильи обрывают на полуслове. Малинин буквально вгрызается в губы Гуменника, прикусывая и зализывая ранки, но не получив ответа, парень быстро отстраняется. — Извини, я не должен был, это все emotional arousal, probably... — тихо мямлит Илья, пытаясь слезть с парня и отсесть дальше. Он чувствует стыд, зачем полез, зачем так остервенело целовал, как будто от этого зависела его жизнь. Уже собираясь встать и уйти, запястье перехватывает широкая ладонь, резко тянущая Малинина обратно, а свободная рука Петра загребает его в объятие. — Все хорошо, просто у нас так не делают, — негромко поясняет Гуменник, раскачивая парня в своих руках и прижимая к себе. Одной рукой он приподнимает подбородок Малинина, впиваясь в губы поцелуем, столь же голодным, как и Илья до этого. А тот отвечает, да так, что крышу у обоих сносит. Петя шипит, парень опять слишком сильно кусает, ведь у него нет полумер, либо сильно и больно, либо нежно и сладко. Третьего не дано, а Пете другого и не надо. Малинин уже шею расцеловывает, всасывая нежную кожу в рот, оставляя за собой след из багровых пятен на шее у Гуменника, помечая его. А тому остается лишь разгоряченно и рвано выдыхать, путая руки в золотых кудрях парня. Петя за кудри притягивает к себе ближе, а Илья только стонет от приятной боли, в рот парня, втягивая того в новый поцелуй, углубляя и сталкиваясь языками и деснами, ударяясь лбами. Гуменник мягко сбавляет обороты, не позволяя слишком распаляться им обоим. Плавно заканчивает поцелуй, приобнимая Илью. Оба молчат, пытаясь отдышаться и успокоить сердце в груди, которое кажется готово выскочить в любой момент. — Останешься на ночь?, — спрашивает Петя, надеясь на положительный ответ, однако давить он не будет. Слишком много эмоциональных потрясений у Малинина сегодня. Петя терпеливо ждет, а Илья лишь кивает, укладывая голову на грудь парня. Им сегодня много предстоит разговоров, но явно не больше, чем трепетных касаний и диких поцелуев.