Признание

Милан, Италия. Олимпийская деревня. 02:47   Милан — столица моды, искусства и архитектуры. Город, который ночью горит ярче тысячи огней, а страсть в нём течёт как кровь по венам. Но здесь, в узком коридоре, время будто остановилось навсегда. Пётр стоял, прислонившись спиной к стене напротив двери с табличкой «I. Malinin», руки были скрещены на груди и нервно теребили локти, так же нервно, как и мигала лампочка над его головой, словно у неё тоже вот-вот случится срыв.   В ушах до сих пор стоял гул. Не тишины, а пустоты. Той самой, когда выходишь на лёд под овации зрителей и возгласы «Пётр, сияй!», но не слышишь ничего. В груди гулко бьётся сердце, а в голове лишь осознание — ты здесь чужой. У тебя нет флага, гимна, команды, даже рейтинга. Ты находишься здесь будто в вакууме, пытаясь доказать всем холодным и отсутствующим взглядам, что ты есть на самом деле. На произвольном номере Пётр отдал зрителям и судьям всё, что у него когда-либо было. Он оставил на льду все свои навыки, артистизм, каждый когда-либо сделанный вздох. Прожил каждую ноту композиции так, будто от этого зависела его жизнь. И это видели и понимали все. Зал ревел безудержными криками восторга и аплодисментами. Его прокат оценили все. Все, кроме судий, не желавших отдать заслуженную медаль. Судий, поставивших его лишь на шестое место. Место, на которое ему сейчас было плевать. Он выполнил каждый заявленный элемент, тем самым и справился со своей главной задачей. Сделал всё, на что был способен и считал это отличным международным стартом.   Пётр уже не думал об этом. Тишина. Тишина, пронизывающая до мурашек и заставляющая встрепенуться как от холода. Она стояла за дверью напротив слишком долго и неправильно. Пётр наконец оторвался от стены и подошёл ближе. Постучал, но ответа ожидаемо не последовало. Тишина. И ещё раз. И ещё.   — Илья, открывай, я же знаю, ты тут, — он несколько раз глухо ударяет плоской ладонью по стене рядом.   Что-то падает. Щелчок замка, и дверь открывается ровно на столько, чтобы в щель можно было просунуть разве что руку.   — Чего тебе? — голос Ильи севший, хриплый, как после долгой болезни или глубокого сна.   —Пусти, не в коридоре же разговаривать, — Пётр пытается разглядеть лицо Ильи сквозь узкую щель, но не видит ничего, кроме тьмы.   —Говори здесь, — Илья слегка притягивает дверь, чтобы ещё сильнее уменьшить те несчастные сантиметры, сквозь которые они слышат друг друга, но Пётр оказывается проворнее. Он успевает просунуть ладонь, поэтому резко тянет дверь на себя. Не сильно, но достаточно, чтобы Илья сдался и отшатнулся, пропуская непрошеного гостя внутрь.   В комнате пахнет потом, странной горечью и кофе. По полу разбросана олимпийская форма — Илья, видимо, сдирал её с себя как вторую кожу. На столе — несколько пластиковых бутылок из-под воды, пустые стаканчики из кофейного автомата и телефон с абсолютно разбитым экраном. Таким же разбитым, как взгляд хозяина комнаты, стоявшего посреди всего этого хаоса босиком, в растянутой майке и широких спортивных штанах. Илья смотрит чётко в глаза Петра, чуть задрав голову из-за разницы в росте, но это не мешает ему выглядеть менее угрожающе.   — Ты в курсе, что такое «нет»? — голос Ильи срывается на ещё больший хрип.   — Я не хочу, чтобы нас слушал весь этаж.   — А я может в принципе не хочу тебя слушать! — Илья кричит настолько, насколько это возможно в его состоянии, и вскидывает руки, будто тем самым пытается выпустить всё то напряжение, которое буквально сочится сквозь его кожу.  Пётр закрывает за собой дверь и прислоняется к ней спиной, скрестив руки на груди. Ровно так же, как стоял напротив этой комнаты минуту назад.   Илья прекрасен в своей ярости. Растрёпанные русые волосы торчат в разные стороны, на щеках — красные пятна, глаза опухшие, но абсолютно сухие. Видимо, слёз уже просто не осталось. Сам он едва ли держится на ногах, его тело будто пробивает постоянная дрожь.   — Ну и как тебе сегодняшний цирк? — Илья снова взмахивает руками и усмехается, но усмешка выходит кривой и больной. — Посмотрел, как я оправдал надежды всего мира?   — Посмотрел, — Пётр продолжает говорить спокойно, смотря только в глаза Ильи.   — И что ты мне хочешь сказать? «Не расстраивайся, в следующий раз получится»? — Илья передразнивает кого-то тонким, противным голоском. — Иди на хрен с этим. Я не сопливая девочка, чтобы меня утешать. — в каждое слово он старается вложить максимум ярости, его по-настоящему начинает трясти.   — А кто сказал, что я пришёл тебя утешать? — ровно отвечает Пётр, не двигаясь с места.   Илья замирает. Смотрит на него внимательнее, будто только сейчас замечает, что Пётр не в спортивном, а в своих обычных джинсах и тёмно-синем свитшоте. Волосы собраны в лёгкий хвост так, что несколько прядей обрамляют лицо. Он буквально излучает спокойствие, успевшее за их несколько встреч в этой комнате стать привычным.   — И зачем тогда? Похвастаться, тем, что тебя хотя бы не сожрали заживо? — Илья вновь передёргивается. — Шестое место, Петь. Ты должен быть в медалях, а не… — он машет рукой куда-то в сторону.   — А ты должен был сделать семь четверных, как и обещал всей этой публике, — перебивает Пётр. — А сделал четыре и дважды упал.   Каждое слово бьёт по Илье сильнее хлыста. Он стоит неподвижно, только трясущиеся пальцы выдают его напряжение, а по щекам предательски начинают течь слезы.   — Ты за этим пришёл? Окончательно добить меня? — тихо отвечает дрожащим и по-прежнему хриплым голосом. — Браво, у тебя получилось. А теперь иди на хер отсюда, —он взмахивает правой рукой в сторону, а после перехватывает руку левой, в попытках унять дрожь.   — Я пришёл не добивать, — Пётр наконец отходит от двери и делает шаг вперёд, на что Илья инстинктивно отступает. — Я пришёл потому, что знаю, что ты сейчас чувствуешь и мне не плевать на это.   — Ой, да что ты знаешь? — Илья дёргается, как от пощёчины, по-прежнему удерживая руку, — Ты откатал чисто! Ты вышел и сделал всё, что мог! А я… я вышел под эти овации и крики «Илья, Илья!», и в голове было пусто. Просто белый шум. И думаю: «Сейчас я сделаю грёбаный четверной аксель, сейчас…» — и нога подломилась. Сама. Сама, понимаешь?! — он встряхивает правой ногой, — Я потерял всякий контроль над телом и ничего не мог с этим сделать. Весь прокат боролся с самим собой и проиграл, — слёзы безостановочно льются из его глаз.   Пётр молчит. В его взгляде не было ни жалости — той липкой и унизительной, которую Илья ненавидел больше всего — ни осуждения. Там было что-то тяжёлое, концентрированное, продуманное.   — Ты знаешь, что такое потерять контроль? — Илья продолжает, уже не останавливаясь. Слова льются из него потоком, будто выступившие слёзы прорвали непреступную плотину. — Я не могу простить себе несделанный аксель. Плевать на всё, я должен был войти в историю, я должен был доказать себе, на что я способен. А я просто рассыпался и сдался, — он хватает со стола пустую бутылку и с силой швыряет её в стену. Та глухо ударяется и отскакивает куда-то под кровать.   — Родителям плевать, что у меня в голове! Им нужен результат! А у меня нет результата! Я провалил самые важные соревнования в карьере.   — Хватит, — тихо говорит Пётр, аккуратно делая шаг вперёд.   — Не хватит! — Илья орёт. — Я был фаворитом миллионов людей! Я тот, из-за кого люди покупали билеты! А я облажался. Разочаровал всех.   — Я сказал, хватит.   Пётр пересёк разделяющее их расстояние за два шага. Раньше, чем Илья успевает среагировать, он хватает его за запястья — крепко, но небольно — и прижимает к стене рядом со столом. Несильно, но весьма цепко и выверено.   — Отпусти, — выдыхает Илья, дёргаясь, но вяло, без капли силы.   — Нет, — Пётр чуть ослабляет хватку, боясь причинить боль, но не отпускает.   — Петь, отпусти, я серьёзно…   — А я серьёзно говорю: замолчи и просто слушай.   Они стоят лицом к лицу. Так близко, что Пётр чувствует запах кофе и соли на губах Ильи. Видит, как расширяются его зрачки, как дрожат ресницы, как бьётся жилка на шее — часто-часто, как у колибри.   — Ты лучший фигурист из тех, кого я когда-либо видел, —  Пётр снова говорит, глядя в глаза. — Тебя просто измотали. Поставили в командник, хотя знали, что значит для тебя эта олимпиада. Ты отдал всё: нервы, ожидания, голову. Такое давление невозможно выдержать. Я знаю это чувство.   — Откуда? — выдыхает Илья, перестав дёргаться.   — А ты думаешь, легко кататься, когда тебе меняют музыку за три дня? — горько усмехается Пётр. — Когда ты нейтральный, без флага, без гимна? И ты должен доказать всему миру, чего стоишь.   Илья неотрывно смотрит на него, и его лицо постепенно меняется. Злость уходит, оставляя место чему-то другому — уязвимости, почти детской растерянности.   — Я думал, тебе проще. Ты всегда такой… собранный. Как будто тебя невозможно задеть, - шёпотом говорит Илья, утыкаясь взглядом в пол.   — Проще? — Пётр грустно улыбается. — Илья, когда ты идёшь по коридору, на тебя смотрят как на звезду. А в мой адрес прилетает: «Нам неприятно кататься с такими как ты». Нет, безусловно, ко мне многие добры, и я очень благодарен тебе за то, что ты общаешься со мной с первого дня моего прилёта. Но презрение ощутимо. Я должен быть собранным. У меня нет права на слабость и лишние эмоции.   Илья молчит. Его руки в захвате расслабились, поэтому Петру приходится удерживать их от падения.   — А ты, — продолжает Пётр, чуть наклоняясь ближе. — ты привык быть на вершине. Ты забыл, каково это — падать. И теперь не знаешь, что делать. Ищешь не поддержки, а контроля.   — Да, — Илья вновь выдыхает. Слёзы перестали течь, но на щеках мерцают дорожки от них, напоминая совсем недавний срыв. — Я всё время пытаюсь всё контролировать. Я пытаюсь быть собранным, сильным. А сегодня контроль взял и сломался. И я… я не знаю, что делать, Петь. Я не знаю, как с этим жить.   — Тогда отдай контроль мне, - Пётр говорит это тихо, будто случайно.   Илья вздрагивает. Он резко поднимает взгляд на Петра и в его глазах мелькает — испуг? удивление?   — Что? — Илья отвечает так же тихо.   — Ты слышал. Отпусти сегодняшний день, забудь прокат. Просто отдай мне контроль. На сегодня. На эту ночь. Позволь мне решать. Позволь мне вести.   Илья смотрит прямо, и Пётр видит, как внутри него происходит борьба. Гордость, страх, желание, недоверие — всё мешается в этом взгляде. Илья отводит глаза, судорожно пытаясь найти хоть какой-то объект, который заберёт на себя его внимание, но не может, а поэтому снова смотрит на Петра.   — А если я не смогу? — спрашивает уже громче.   — Сможешь, потому что я удержу тебя.   Пётр отпускает его запястья, но только для того, чтобы положить ладони на чужие щёки. Большими пальцами проводит по скулам, стирая остатки недавних слёз. Илья закрывает глаза и выдыхает — наконец-то с облегчением, а не из-за нарастающей дрожи или напряжения.   — Можно? — спрашивает Пётр, наклоняя  голову и почти касаясь губами его губ.   Вместо ответа Илья сам тянется к нему, вкладывая в поцелуй всю ту боль, которую не мог высказать словами, хватается за плечи так, будто иначе окончательно разобьётся.   Этот поцелуй не был нежным. Он был голодным, отчаянным, солёным от ещё не высохших слёз. Илья цепляется крепче за кофту Петра, притягивая его ближе, будто между ними остался хоть сантиметр. Пётр углубляет поцелуй, осторожно касается чужого нёба, а правой рукой хватает за подбородок, притягивая к себе ещё ближе и заставляя Илью встать на носочки. Пётр чуть отстраняется, проводит лишь кончиком языка по чужим губам, а затем целует с новой силой, отдавая всё: свою боль, свою поддержку, свою невысказанную любовь. Это не утешение, а признание. Илья отвечает рвано, жадно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй свою злость на мир, на судей, на родителей, на самого себя. Его руки ещё сильнее сминают тонкую ткань свитшота, будто он хочет не просто обнять, а вплавить Петра в себя, спрятаться в нём, раствориться.   — Тише, тише... — выдыхает Пётр в его губы, отрываясь на мгновение, чтобы посмотреть в глаза. Они затуманены, мокрые ресницы слиплись, но в них уже нет той ледяной пустоты и отчаяния, которые были минутой раньше.   Пётр тянет его за собой, от стола, в глубь комнаты, к кровати. Они идут, спотыкаясь, не разрывая поцелуев, касаясь друг друга жадно, словно утопающие. Пальцы Ильи скользят по спине Петра, зарываются в его волосы, сбрасывают резинку, и раскидывают тёмные пряди по плечам.   Они падают на покрывало. Пётр нависает сверху, рассматривая лицо Ильи в тусклом свете, пробивающемся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Миланские огни рисуют на его коже причудливые узоры, скрывая остатки недавних красных пятен от истерики. Тяжесть чужого тела, невозможность нормально пошевелиться — это кажется Илье таким правильным и необходимым, что он стонет в поцелуй, больше не сдерживая себя. Пётр резко отстраняется и смотрит диким взглядом, полным восхищения и желания. Илья вновь притягивает его за волосы, но Пётр утыкается ему в шею, начиная оставлять мокрые поцелуи. Илья снова стонет, откидывает сильнее голову, прикрывает глаза, полностью утопая в ощущениях, а его руки глубже зарываются в пряди. Пётр проводит носом по его шее, вдыхая знакомый, родной, до боли любимый запах — смесь парфюма, пота, волнения и того неуловимого ильиного, от которого у Петра всегда подкашивались колени. Он продолжает выцеловывать его шею, чувствуя, как бешено бьётся пульс под тонкой кожей   — Я так долго этого хотел, — признаётся Пётр, целуя его ключицу, впадинку у основания шеи, чувствуя, как Илья вздрагивает от каждого прикосновения. — Ещё до знакомства. А сейчас каждую тренировку. Каждый раз, когда ты улыбался мне через борт. Даже когда просто проходил мимо, и твой запах оставался в воздухе. Я смотрел на тебя и думал только об одном.   — О чём? — его голос дрожит меньше, наконец-то наполняется жизнью.   — Что твоё место, — Пётр перехватывает чужую ладонь и прижимает к своей груди, где бешено колотится сердце. — здесь. Рядом со мной.   Илья стонет — то ли от его слов, то ли от того, как рука Петра скользит под его майку, горячей ладонью накрывая напряжённый, твёрдый от постоянных тренировок пресс, на что Илья рвано хватается за майку и снимает её, бросает куда-то на пол. Пётр целует его грудь, спускаясь всё ниже, и каждое его касание отодвигает мысли Ильи о сегодняшнем дне. Он не сдерживается, отвечает стоном или усилением хватки на волосах, выгибает спину, чтобы быть ещё ближе к мягким губам. Пётр целует места, которые обычно скрыты от чужих глаз — ложбинку у таза, выступающие косточки бёдер, чувствуя, как тело выгибается навстречу, как с каждым поцелуем напряжение уходит, сменяясь жаром. Илья отпускает волосы Петра и притягивает за плечи, скребя ногтями по мешающей ткани.   — Можно я сниму это? — Илья дёргает за край кофту, путаясь в собственных пальцах.   — Попроси как следует.   Илья замирает на мгновение. Смотрит снизу вверх. В его глазах плещется всё — смущение, желание, благодарность, и... облегчение. Облегчение от того, что Пётр заставляет его просить. Что не берёт всё сам, как должное, а даёт ему право выбора даже в этом, в самом подчинении. — Пожалуйста, — говорит он тихо, но твёрдо. — Сними. Я хочу чувствовать тебя. Всего.   Пётр усмехается краешком губ, быстро стягивает свитшот через голову, бросает на пол к майке. Следом снимает чужие штаны и собственные джинсы. И вот они уже вдвоём — кожа к коже, дыхание к дыханию, сердце к сердцу. Пётр проводит рукой по боку Ильи, от подмышки до бедра, чувствуя, как под его пальцами дрожит каждый мускул, как перекатываются стальные мышцы под нежной кожей.   — Ты такой красивый, — выдыхает он, глядя в его глаза. — Ты даже не представляешь, насколько.   — Не надо, — Илья пытается отвернуться, но Пётр тут же удерживает его за подбородок, заставляя смотреть в глаза.— Я не заслуживаю...   — Ты видишь в себе только плохое. А я считаю, что сегодня ты встал после каждого падения. Ты доехал программу до конца. Ты не сдался. Ты боролся до последней секунды. И...   Он не договаривает, а прижимается к губам, тут же переплетая их языки, а руки аккуратно оглаживают бока. Пётр целует его глубоко, долго, обнажая душу и переворачивая всё внутри Ильи.     — Ты красив даже в своей уязвимости, — Пётр целует Илью в лоб. — В том, как ты мне доверяешь.   — Петь... — Илья пытается что-то сказать, но Пётр прикладывает палец к его губам.   — Тш-ш-ш. Ничего не говори. И не думай.   Он целует его живот, спускаясь всё ниже, к паху, чувствуя, как Илья начинает выгибаться с ещё большим усилием, как его дыхание сбивается, становясь всё более частым и прерывистым. Он целует внутреннюю поверхность бёдер, чуть прикусывая нежную кожу, оставляя на ней дорожки из мурашек.   — Петь, — стонет Илья, вцепившись в простыни. — Пожалуйста...   — Что "пожалуйста"? — спрашивает Пётр, поднимая голову, и строит такой взгляд, будто действительно не понимает, о чём речь.   — Я хочу тебя. Всего. Я готов.   Пётр отстраняется и вопросительно смотрит, параллельно слегка оглаживая бёдра руками.   — Илья, твоя решительность сейчас не поможет, я никак не смогу...   — Я растягивал себя! Пытался хоть так забыться, —  Илья краснеет и тут же прикрывает лицо, утыкаясь в изгиб своей локтя.   Пётр смотрит взглядом полным удивления, но не решается что-либо сказать, а лишь тянется к прикроватной тумбочке, где находит полупустой флакон — массажные масла всегда были под рукой у любого фигуриста. Льёт щедрую порцию на ладонь, согревает масло своим теплом, растирая между пальцами. Но он не торопится. Возвращается к Илье и опускает свободную руку вдоль его тела, скользит ладонью по боку, животу, зарываясь пальцами в светлые дорожки волос над пахом, и резко сдёргивает чужие боксеры, на что получает протяжный стон. Пётр обхватывает его член ладонью, чувствует, как тот дёргается в его руке, как Илья вздрагивает всем телом и закусывает губу, чтобы не застонать слишком громко.   — Тихо, — наклоняется Пётр к его уху, мучительно медленно двигая рукой вверх-вниз, от основания до головки, сжимая ровно настолько, чтобы сводить с ума. — Ты так хочешь этого? Хочешь, чтобы я был в тебе?   — Да, — тихо шепчет Илья, по-прежнему утыкаясь в изгиб локтя. — Боже, пожалуйста...   Пётр вновь гладит его член, неторопливо, дразняще, большим пальцем обводя головку, размазывая выступившую смазку. Илья скулит, вцепляется теперь за подушку, подаваясь бёдрами навстречу его руке.   — Какой ты чувствительный, — усмехается Пётр, усиливая темп. — Весь дрожишь. Тебе нравится, когда я трогаю тебя?   — Да... — протяжно стонет Илья, зажмуривая глаза от удовольствия.   — А хочешь, чтобы я трогал тебя в другом месте?   Илья только стонет в ответ, и Пётр убирает руку с его члена, оставляя его напряжённым, пульсирующим. Илья всхлипывает от потери контакта, а Пётр уже переключает внимание — разводит чужие ноги, сгибая в коленях, и проводит рукой по его ягодицам, раздвигая их.   Он снова наносит масло на пальцы и касается пульсирующего кольца мышц — нежно, но настойчиво, смазывая горячую кожу, массируя круговыми движениями, чувствуя, как мышцы расслабляются под его пальцами.   Илья дрожит, цепляется за простыни так, что белеют костяшки, жмурится, прикусывая губу до крови.   — Расслабься, — шепчет Пётр, целуя его ключицы, шею. — Дыши глубже. Я здесь. Я держу тебя. Я никуда не уйду, слышишь?   Он вводит один палец — медленно, осторожно, давая привыкнуть. Илья выдыхает, пытаясь расслабиться. Пётр двигает пальцем внутри, растягивая, подготавливая, и одновременно наклоняется к Илье, целуя в губы. — Хорошо, — шепчет он. — Ты такой тёплый внутри.   Он добавляет второй палец, и Илья шипит, но не от боли — от ощущения наполненности. Пётр растягивает его медленно, терпеливо, находя нужный ритм, пока не чувствует, что мышцы расслабляются, принимают его. Третий палец входит уже легче. Илья стонет в подушку,  насаживаясь на его пальцы, и Пётр чувствует, как внутри него пульсирует жар.   — Хватит, — практически хрипит Илья. — Пожалуйста, Петя, я хочу тебя, твой член.   Пётр убирает пальцы, стягивает с себя боксеры и наносит масло на свой член, твёрдый, пульсирующий от одного только вида распятого перед ним Ильи. Приставляет головку к растянутому, влажному кольцу и начинает входить — медленно, мучительно медленно, дюйм за дюймом, давая привыкнуть, давая телу раскрыться навстречу.   Илья кусает подушку, чтобы не закричать, но когда Пётр входит до самого основания, замериает, давая ему время привыкнуть, из горла всё равно вырывается придушенный, сдавленный звук — не то стон, не то всхлип.   — Больно? — тут же спрашивает Пётр, замирая, готовый остановиться в любой момент, несмотря на то, как сильно ему самому хочется продолжать.   — Нет... да... не знаю, — рвано выдыхает Илья сквозь зубы, утыкаясь в подушку. — Хорошо. Не останавливайся. Пожалуйста.   Пётр начинает двигаться. Медленно, плавно, чувствуя каждое движение, каждый вздох Ильи под собой, каждое сокращение его тела вокруг своего члена. Он поддерживает его за бёдра, прижимая к себе, не давая ускользнуть, и в какой-то момент Илья понимает, что это именно то, чего он хотел всю свою жизнь. Чтобы его держали так крепко. Чтобы его не отпускали. Чтобы кто-то сильнее, увереннее, спокойнее сказал: «Отпусти себя, я здесь».   И он отпускает.   Слёзы текут сами — без всхлипов, без звука, просто влага, беззвучно скатывающаяся на подушку, пропитывая наволочку. Он плачет и одновременно стонет, чувствуя, как Пётр внутри него, как глубоко, как полно, как правильно. Пётр целует его мокрые щёки, собирая губами слёзы, слизывает их с ресниц, с висков, с уголков губ, шепчет что-то неразборчивое, ласковое, бесконечно нежное — и не останавливается.   Ритм ускоряется. Пётр чувствует, как близко Илья, как дрожит его тело, как сбивается дыхание, как внутри него нарастает волна. Пётр не отрывает глаз от лица Ильи, стараясь запомнить каждое вздрагивание его ресниц.   — Смотри на меня, — требует он, двигаясь глубже, резче, но всё так же бережно, так же любяще. Чуть меняет угол и теперь каждым толчком задевает простату, заставляя Илью выгибаться и вскрикивать. — Забудь про Олимпиаду. Забудь про лёд. Есть только я и ты. Мой член в твоей заднице. Прямо сейчас. Ты понял меня?   — Да, — коротко стонет Илья, вцепившись руками в его плечи, до синяков, до красных полос от ногтей. — Да, Петя, да... пожалуйста, ещё...   Их глаза не отрываются друг от друга. И в них всё — боль, доверие, любовь, нежность, дикая, первобытная страсть. И когда волна накрывает их одновременно, когда Илья выгибается, закричав в голос, разбрызгивая семя между их животами, на свою грудь, на подбородок, а Пётр громко дыша, вжимая его в себя до последней капли, до последней пульсации, чувствуя, как горячая сперма заливает его изнутри — в этот момент нет ничего, кроме них. Ни Милана, ни Олимпиады, ни судей, ни чужих ожиданий, ни прошлого, ни будущего. Есть только этот миг, эта вспышка, это абсолютное, пугающее по своей силе и прекрасное единение двух тел, двух сердец, бьющихся в унисон.   Они лежат, тяжело дыша, мокрые от пота и слёз, обессиленные и счастливые, чувствуют, как медленно отпускает напряжение. Пётр первым приходит в себя, осторожно выходит, перекатывается на бок, но не убирает руку с талии Ильи. Притягивает ближе, к себе на грудь утыкается носом в мокрые от пота русые кудри, целует в макушку.   — Как ты? — спрашивает он тихо, поглаживая большим пальцем его плечо, чувствуя, как постепенно успокаивается дыхание.   — Я... — Илья замолкает, пытаясь подобрать слова, — Я как будто заново родился. Честно. Внутри было столько боли, столько всего... А теперь пусто. Хорошо пусто.   — Это пройдёт, — Пётр гладит его по спине.— Завтра опять начнёт болеть. Послезавтра — тоже. Но теперь ты знаешь, куда прийти, когда станет невмоготу. Ты знаешь, что я здесь.   Илья поднимает голову, смотрит на него долгим, изучающим взглядом. В его глазах не было прежней боли — только усталость и бесконечная нежность. В место ответа тянется к губам и коротко целует. Благодарно, почти стеснительно. — Петь, а что теперь? С нами? С тобой? — А теперь мы спим, — твёрдо произносит Пётр, укладывая его голову себе на плечо и натягивая одеяло на них обоих. — Завтра будет завтра. А сегодня ты со мной, и этого более чем достаточно. Илья хочет что-то сказать, но Пётр прижимает палец к его губам. — Спи, — шепчет он. — Я буду здесь. И никогда не брошу тебя. Илья закрывает глаза, чувствуя, как тепло разливается по телу, как мышцы расслабляются, как дыхание Петра успокаивает, как его рука, лежащая пр-прежнему на талии, создаёт чувство абсолютной защищённости. За окном шумит чужой, равнодушный Милан. Где-то далеко гремит музыка, смеются люди. А здесь, в маленькой комнате в олимпийской деревне, в простом номере с безликими стенами, двое людей, которых мир сегодня растоптал и уничтожил, учатся заново собирать себя. По осколкам. Илья засыпает первым — провалился в сон внезапно, уткнувшись носом в шею Петра. Его дыхание стало ровным, глубоким, спокойным. Пётр ещё долго лежит с открытыми глазами, смотрит в потолок и гладит его по голове, перебирая мягкие, спутанные кудри. Он чувствует тёплое дыхание Ильи на своей коже, чувствует, как ровно бьётся его сердце, и вдруг понимает одну простую, но очень важную вещь. Иногда проигрыш — это просто начало чего-то другого. Чего-то нового. Чего-то такого, что не измеряется баллами, медалями и местами. И он был к этому готов. Он целует Илью в макушку, закрывает глаза и позволяет себе наконец провалиться в сон — впервые за этот долгий, бесконечный, кошмарный день. Вдвоём.