Молоко сирены

      Когда Томас уходит, Крозье ловит себя на мысли, что глаза у стюарта жидкие, как у воблы, похожие на два озера бесконечных слез, а еще на жирный отлив корки курятины и отсвет в ромбической крани стакана для виски. Крозье пол своей жизни следит за движениями его клыков, его тонких пальцев, стеклянных глаз.       Джопсон карабкается по столу.       В землях, которые сейчас кажутся такими далекими, однажды продавался справочник. В этом справочнике было все о том, как чистить зубы, как перехватывать застежкой галстуки, как подбирать наряды в тон нарядам любимых женщин. Этот справочник для мужчин, он продавался, как продаются газеты и журналы, выходил мелкими тиражами, маленькими и плоскими, такими, что если бы кому-то захотелось заполнить этими справочниками, выходящими раз в две недели, скажем, полку пять-на-пять — кои сейчас были во всех каютах — ему бы пришлось тридцать семь раз по две недели ходить за ними. В этих справочниках было указано, как правильно мешать чай, чтобы ложка не стучала благостно о стенки керамической чашки, а еще — как отмыть рыбу, чтобы она не выделяла слизь, пока пытаешься разделать, и как точить ножи, если матушка или женушка обделили тебя тройкой-четверкой шиллингов на мусат, а Бог обделил тебя возможностью самому придумать что-нибудь. Этот справочник — он стоил четыре пенни, на один пенни дороже, чем обычная газета. Пенни тогда еще делали из меди, и из всех мелочных пенни с чеков своего жалованья, лежащих у него в просторных карманах затертого сюртука, не ношенного с двадцатилетия, Крозье мог бы заделать медную статуэтку. Если ты покупал три справочника старых и брал бронь на три справочника следующих, от редакции тебе мог прийти большой дружеский привет и скидка в один пенни, но только если ты подходишь к верному автомату, к тому, к которому подходил в прошлый раз; чтобы наверняка заверить скидку, рекомендовалось сходить до профсоюза и предоставить заранее жалобу туда. Жалобу отозвать порою было проще, чем послать ее после инцидента; до суда подобные дела не доходили, если ты зарабатывал меньше восьмиста фунтов стерлингов в год. Да и какой человек станет браниться за один пенни? В журналах были примеры, как великодушно прощать («Господь с вами, Том!»), как интеллигентно вести спор («Дик, прошу прощения, но вы безумно неправы! Такие слова вызывают в моей душе благой трепет негодования!») и как принимать подарок («Гарри, не стоило так беспокоиться! Впрочем, благодарю великодушно!»). Женщины, размешивающие чай без стука и всегда знающие, как миловидно улыбнуться, говорили, будто это «новое окультуривание мужчин». Крозье помнит об этом, потому что так говорила София.       Любовь живет три года; почти три зимы и три лета они здесь. Ночь длинна и тиха, море недвижимо под коркой льда. Боги любви — они не спустились с небес, чтобы указать им верный путь. Поднимаясь вечерами на палубу, Френсис воображает где-то там, в черной глубине, сейчас — уже на другой стороне, не заволоченной облаками, гуляющий месяц в отражении на тихой воде пруда. Месяц, он вечно идет за солнцем, солнце — за месяцем, и так по кругу. Если матросы, сменяющие друг друга на вахте, встречаются в узких дверях, пока переделывают ружья с плеча на плечо, если их напоследок кутают пальцы Гудсера, богато украшенные белыми следами от постоянно сдвигаемых краев митенок, то и месяц, и солнечный диск вступают в свои владения молчаливые, одинокие. В землях, которые никогда не были дальше, чем сейчас. Когда Крозье возвращается в каюту, у него появляется ощущение, что жена давала бы Фитцджеймсу и по два шиллинга на мусат, и по три — на дорогую шляпу, и по десять — на выпивной вечер с друзьями. Посему Фитцджеймсу никогда не стоит жениться на женщине, а женщине — выходить за Фитцджеймса.       В землях, которые очень близки к землям, что сейчас так далеко, люди ведут войны и бьются насмерть; русские бросают перчатками в качестве приглашения на дуэль, а испанские священники теряют свою власть против грязных капиталистов; США покупают у Франции Луизиану, а еще уничтожают индейцев и рабство. Джопсон перед сном рассказывает Крозье сказки о будущем, которое якобы происходит уже сейчас: как люди начнут зарабатывать на черной металлургии, как Англия начнет торговать со всем миром, как они все вернутся домой — как сейчас, в количестве ста шестнадцати человек — и заживут на громадные добавки с жалованья за эти годы. Как Иисус вернется на землю, лишь чтобы сказать: «Вы молодцы, дети мои». Эти сказки — особенно про Иисуса — греют Френсису сердце. Теплота разливается по всей грудной клетке вниз. Джопсон на утро просыпается, покрытый мелкими шрамами размером с уголку и толщиной столько же, чуть выгнутые, подернутые прогибом. С каждой стороны зеркальные, как если бы по уровню руки там, к краю, с большого пальца, пролегала линия отражения. По пять с каждой руки, чуть ближе и чуть дальше, всегда одинаковые. Тонкие руки, от нижней, ставшей видной вены на запястье до утолщения перед локтем, все покрыты мелкими отметками розоватого цвета. Они не успевают налиться красным, но уже пухнут: эти отметки без прокуса, без формы и запаха, без вкуса. После ночей, которые Томас проводит у постели капитана, его голова раскалывается, а ноги отдаются вниз.       Крозье годами следит за его клыками. За тем, как они перерезают нитки, муслякают ткани, целуют маленький крестик у изголовья кровати, прежде чем уйти. Френсис — он всегда засыпает позднее Томаса. Эти клыки перемалывают пищу, эти клыки выполняют столько функций, сколько не выполняют офицеры в будке. Когда Джопсон просыпается в четверг, метки на его руках уже бордовые. Он подносит губы к отметкам, и те почти подходят под раскрытую челюсть. Почти. Их размах чуть шире, как у лягушачьей челюсти. Чуть шире. В пятницу они появляются на лодыжках. Лодыжках — Томас носит домотканые носки, на них — узковатые штаны. Нельзя снять штаны сверху, но можно подогнуть носки и поднять штанины. Когда Джопсон подносит рот к своей руке и оставляет маленький укус, его рот наполняется слюной. Когда Джопсон стоит у выхода в палатку, и Крозье улыбается так, с ехидцей, но ехидцей доброй и теплой, как ветра ближе к Уэльсу на теплых человечье-овечьих лужайках, он молчит, глядя глупо и слепо. Потому что лейтенанты смеются, потому что Эдвард с недоверием и лаской смотрит из-под козырька, потому что Ирвинг, Ирвинг, проповедовавший истину жертвам, таким же настоящим, как телятина в томатном соусе, Ирвинг кашляет в рукав в порыве смеха, а потом долго молчит, молчит долго, кажется, тысячу лет. В тот же день, как он умирает, и его на санях короткими перебежками доставляют в лагерь. В тот же день, когда его соски оказываются вырезаны, когда он перестает быть мужчиной и вовсе человеком, просто оставаясь еще одним телом; Джопсон никогда не видел Крозье злее, чем в этот день. Утром, ранним утром, собрав всех людей в относительном, тронутом тоской порядке, Френсис падает на оставшуюся койку так, словно у него не гнутся больше ноги. И пока его трясет, Джопсон садится рядом. Джопсон садится рядом и долго, долго молчит, пока Крозье не задирает ему рукав, не щиплет за пораненную плоть и не подносит тонкую, но не тощую, бледную, как куриная плоть, в кровоподтеках руку ко рту, открываю челюсти ровно настолько, насколько нужно, чтобы коснуться кожи зубами с обеих сторон. Там, с конца вены, видной ниже всего, и так недостаточно выше первого утолщения ближе к локтю. Точно бы линия за большим пальцем — это зеркало.       Они молчат, потом капитан едва прикусывает, так, чтобы отпустить позже с легкостью; язык медленно крадется от одного уголка губ к другому, упруго упирается, поджавшись на кончике. Джопсон отнимает руку, как только появляется возможность. Крозье смотрит с тупым, равнодушным отвращением.       — В той стране, которая сейчас далеко, в той, которая лежит за просторами Арктики и за просторами Англии, там, далеко, в жарких землях, где вечно тепло, как сейчас тепло, как сейчас холодно в ногах…       Кусачие камни и эти кусачие люди — все еще книги, но с пустыми страницами. Незаполненный справочник о том, каким должен быть джентельмен: как поддевать носки, как перевязывать бедра в брюках на ногу пошире, как озвучивать мечты, как поить настойкой опиума и как страстно, долго, преданно любить.       — В этой стране Боги спускаются с небес, как только кончается зима, и поля расцветают яркими красками, такими яркими, какими бывают мечты детей, — Джопсон замолкает, а потом, глядя на искусанные руки, спрашивает: — Сколько детей было в вашей семье?       — Тринадцать, — Френсису сводит челюсть. — Какая разница?       — Выходит, вам приходилось до этого делить грудь вашей матери со скольки, с десятью детьми? — услышав эти слова, Крозье приходится повернуться снова на Томаса, полулечь на спину, оперевшись о локоть.       — Выходит, что так.       Джопсон карабкается по столу, и глаза у него такие же, как тот бок наливной курицы, как капля жира, стекающая по платку у жабо капитана. Его руки — куриные кости, его лицо — отражение в медном блюде. Джопсон карабкается по столу, и бледные пальцы, по которым все ниже ползут митенки, раздирают на пути еду, одно блюдо за другим. Он карабкается по столу вперед — и все, что он видит, это лягушачье лицо Крозье.       — Какая разница? — уточняет Френсис, прежде чем Томас начинает лихорадочными движениями сдергивать с себя жилет на висящих пуговицах, потом — рубашку в полоску. — Нас больше нет.       Когда Джопсон хватает Крозье за тонкую полоску ворота у сюртука, они оба — а еще стол, блюда, так похожие на глаза, гости, чужие фланелевые перчатки с лайковой отделкой, свинцово-серебряные ложки и керамические тарелки с бело-синей росписью — падают во тьму. И Томас отчетливо видит, как там, во тьме, Боги один за другим спускаются с небес, чтобы сказать «прощай».       — Разница в том, сэр, — голос Джопсона мягок настолько, насколько возможно, когда эти руки в красных полосках и полукругах, когда эти следы ртов, вечно наполнявших слюной, похожие на соски у свиноматки руки, когда эти руки, они бережно притрогаются к пальцам со сбитыми ногтями и большим, мясистым ладоням. — Что теперь вам не понадобится ни с кем делиться.