Молоко сирены

      Дочерняя любовь всегда ведет к инцесту.

Эрнст Юнгер, «Эвмесвиль».

***

Все кончено, от слез плывет в глазах, а тело Кассандры, прислонившись ко мне, оседает, но я не отпускаю ее, держу на коленях, как когда-то — спящих дочерей. Держу, хоть подол уже вымок в теплой крови. С нежностью глажу Кассандру по голове, и темные кудри ее струятся сквозь пальцы, будто она забылась просто сладкой дремой — так обнимала я в последний раз и Ифигению.

Дженнифер Сэйнт, «Электра».

***

      Они выходят на рассвете, и ветер грубо трогает концы их чепцов под бесками; пока день полярный все светлее и светлее, у них есть возможность сбежать. Прежде чем солнце в нетронутой истоме сжимается под пологом небес, они уже собирают все, что попадется под руку. Пока Хартнелл пакует стулья с резными спинками — такие делают в где-то Йоркшире — стулья, на которых когда-то сидел сэр Джон, Джопсон пересчитывает столовое серебро. В шкафчике за той полочкой в каюте капитана, в шкафчике, где стоял сервиз, стало пусто. Джопсон сгребает черепки и считает оставшиеся чашки. У той, что принадлежала Грэму Гору, отбилась ручка с позолотой; у чашки Ирвинга, из которой он бросил пить, соскоблено чем-то острым и неровным покрытие по ранее жемчужно-белым, изогнутым, как лепестки розы, бокам; Ходжсон забрал свою еще сутки назад, оставив маленькое блюдце. Пока Морфин позволяет Гудсеру смазать ему бок, Джопсон аккуратно собирает ручки, разбросанные по столу, а еще граненые стаканы и осколки от покрытия фотографий: те вечно стучали рамами о медную трубку сверху и бились, падая в щель за комодом. Просовывая руку за комод сбоку, Томас нащупывает битую стеклянную пробку от тех старомодных сосудов для виски, которые Крозье заказывал еще в Ливерпуле на цену от шести шиллингов за бутыль. Эти бутыли, они похожи на купол из какой-то сказки, но, попутно едва касаясь десны концом пальца, прежде обязательно оглядевшись, чтобы какой вошедший не поймал его за ковырянием во рту, Джопсон не может вспомнить точно, из какой; под куполом был чудный цветок, а монстр, охранявший его, просто искал любви. Поднимая голову от комода, Томас видит темное пятно на медной трубе, какое бывает, если там что-то долго висит, а снизу, в котельне, прогревают машину. Покрытие копит тепло и чернеет, попутно нагреваясь и увлажняясь, окисляясь. Джопсон много раз слышал нравоучения о том, почему в кораблях, особенно однажды поврежденных, не стоит ничего вешать на такую трубу. Грязь счищается плохо, а покрытие становится все хуже каждый раз, когда его трешь: однажды оно просто промнется вовнутрь, точь-в-точь карточный домик. Какой дурак повесит туда что-то? Выходя, Томас оставляет нетронутыми лишь ведро со льдистой водой — корка белесого еще кружится на поверхности — и банку топленого жира, того, что для большего послевкусия Диггл добавлял в консервы, с влажной пленкой и горьковатым ароматом от стояния на нижней палубе. Так получались консервы из «лакомого ягненка» с привкусом говяжьих кож, а еще «конина с добавкой томатного соуса» и легкой каплей сливок — или «тонкие сельдевые ломтики», пахнущие протухшей рыбой, похожие на жижу из тонких червей-брюшек и полупротопленных сальных «уголков». Крозье иногда рассказывал о том, как этот жир бывал последним, что оставалось на поесть, и тогда люди нападали на эти пакеты, к коим раньше относились с легким презрением, как голодные звери.       Надо сказать, что говяжий топленый жир исходится прямо-таки на воду при внушительных температурах; по приказу Френсиса Томасу пришлось долго стоять возле ворчащего кока, греющего одновременно подсоленное месиво из банок и жир. Позже жир надо было перелить с закопченной сковороды назад в банку, что было трудновато, беря в расчет особое недовольство Диггла и растерянную рассеянность самого Джопсона. Когда Крозье хотелось, чтобы стюарт заскучал, он начинал долго посвящать его в тонкости плавления, пугая страшными температурами и кусачими термическими ожогами. Топленый жир после заморозки раскручивается назад мелкими кусками, разрезаемыми и выкладываемыми на сковороду аккуратно; при температуре более сорока двух градусов по цельсию жир начинает гореть, при этом он не растопится, пока не нагонишь минимум тридцать восемь; жир должен слегка кипеть, но не выделять больших пузырей; чем горче запах, тем сильнее ты испортил жир. Если от банки жира при открытии пахнет так, как пахнет сальная башка матроса, банку следует выкинуть целиком. Так Джопсон разменял три банки складчикам — одну Лейси, одну зашедшему Ле Весконту, еще одну — жадно принюхивавшемуся Армитаджу — и лишь четвертую передал Дигглу. Банка со слегка заляпанным боком стояла на столе у Крозье, огненно-красной крышкой с двумя прокрутами вежливо предупреждая: «Горячо!».       Пока Тозер поднимает за ленту коробки с ружьями и мелкими складами патронов по двенадцать-десять, помноженное на пять и на каждую машину, Литтл закуривает мелкую сигарету возле длинной сигары Томаса Блэнки. На секунду, когда пламя от одной спички — их следует экономить — обагряет концы, туго набитые табаком в смеси дешевого и дорогого, Эдвард подносит сигарету так, чтобы по основаниям точно сравнить с той, что между губ лоцмана, потом отнимает ее прочь:       — Твоя длиннее на почти что полтора дюйма!       — Она и дороже на пять пенсов, стасик! — Блэнки, ласково ухмыльнувшись, отнимает сигару в сторону, чтобы убрать висящий ус. — Одна и дороже всей твоей пачки.       — Не думал, будто ты куришь сигары.       — А я не думал, будто ты куришь вовсе, — наклонившись к лейтенанту поближе, Томас заговорщески шепчет. — И лучше бы дяде, — мигает коротко на приближающегося Крозье. — Об этом тоже не думать и не знать. Он после сэра Джона стал терпеть курящих типа калабашника Хикки, а старого-доброго меня и подавно, но ты-то!       — Да я ж не ребенок какой, и сам капитан… — Литтл чуть нахмурился, умолк, затушился о медную подлажку по боку корабля, еще не покрывшуюся инеем, повернулся, отдал салюты.       Когда Крозье подходит ближе, его рука легко ложится на огранку позади спины Эдварда, и тот покрывается мурашками, точно где-то там ударила гроза или мина подорвалась. Френсис и глазом не смотрит вдоль лейтенанта, но с того уже по чепцу и под кудрями шоколадно-каштановых волос текут слезы пота; руки трясет, задняя сторона колен под тугими брюками и промасленными подштанниками с шерстяными гетрами до конца икры тоже вся в поту и липнет к ткани изнутри - так липнут головки гвоздей, если их с крышки снизу крепко смазать теплым, но не дымящимся клеем для вонючек. В четверг, до карнавала, Джопсон иногда выносил лейтенантам остатки сухофруктов, делал из них морсы и чаи, изредка только отвлекаясь от Крозье, а так бегая подле него, все прикладывая тряпки и обкладывая подушками, набитыми мятой и мелиссой - благо, доктор Стенли нашел их у себя в застенках.              Пока Гибсон прижимается бедром к лодке, цепко держа Хикки за стороны лица, разглаживая мягко стоящие снежным торчком усы, Джопсон уходит с корабля, оставляя капитана с ним наедине. Крозье медленно размыкает крышку с банкой, опускает палец в жир, качает головой; палец вязнет, как в меду, но уже засахаренном, не обычном, отстоявшемся. Когда Френсис проводит срезанным ногтем по кромке, жир забивается в щель под лунулой и подушечкой, остается по кругу отпечатка маленькой пикой, собираясь и забираясь друг на друга, как налезает одна ледяная корка на другую. Верхний слой застыл, но непрочно, будто лед на лужице: если его проломить, внутри будет влажно и тепло или, может, холодно - кажется, будто можно даже ощутить пульсацию, медленную, ритмичную, подобную пульсации сердца. Когда Крозье опускает пальцы в ведро с промороженной водой, мысли отпускают его, а от стенки отклеивается один из листов с очерченными картами прошлых лет. Мысли отпускают его, и Боги спускаются с небес, как при молитве. Когда Эдвард входит в каюту и скидывает тот теплый лейтенантский плащ из смеси шерсти и стекляшки, то вешает его на медную трубу над котельной; когда Эдвард входит в каюту, голова Крозье уже абсолютно пуста, а в носу стоит горький запах жира, землистый запах тканей и пота. На душе у Литтла расцветает страшная и крепкая тоска, бутылка, осевшая в руке, аккуратно днищем касается пола, когда лейтенант нагибается - лишь бы не разбить. Остались дешевые ром и бренди, грог - матросский, Крозье бросает пить, чтобы снова не заболеть. Они молчат. Френсис неторопливо гладит пальцем об внутреннюю стенку банки, там, где жир только начал застывать: потом он проламывает застоявшуюся пленочку двумя пальцами, врываясь вовнутрь, скобля по стенкам и проворачивая руку - Литтл смотрит и молчит, тихий, с пустыми, черными глазами. Зрачки его то сужаются, то расширяются, старый фотоаппарат - глазное яблоко, черные, и без всего огромные, никогда не становящиеся меньше сургучовой головки под булавку.       Джопсон сказал:       - Вы сейчас сбриваете мою работу.       И получил повышение.       Если он, всучив бутылку, скажет:       - Вы сейчас лишаете меня работы.       Лишаете долга, лишаете желания, лишаете горя, лишаете повода.       Он получит повышение?       Литтл молчит и когда Крозье отставляет банку, когда он, как тигр в клетке, нарезая круги по каюте, больно задевает плечом - и когда бутылка ставится на деревянный стол (где-то неосознанно, пока его волочат к ведру, Литтл думает о потрескавшемся лаке), и когда одна рука капитана ложится на бледное горло с запятыми вросших волос от отпущенной бороды. Держа Эдварда за шею давящей хваткой, Крозье спрашивает:       - Вы очистили себя от грехов, лейтенант?       - Все мы грешны, - голос его столько же покорен, сколько покорен корабль в паке - не из желания, а так, по отсутствию выбора.       Они снова молчат, снова молчат, и пот течет по коленкам Эдварда уже со всех сторон, а брюки промокают. Беззлобное, бесстрастное это презрение на лице капитана Литтл увидит еще много раз: оно говорит «не разочаровывай», но готовится к расстройству подсознательно. Литтлу кажется, что еще пара минут этого прохладного дыхания, хуже дыхания медведя, на лице, и он начнет подскальзываться в собственных прогарах. Задницу колет, потому что неудобные подштанники съезжают под линию ремня. Рука Френсиса плотно жмёт шовчик по краю бедра к боковине, вдавливая, доходит до бедренной кости справа — она помещается в его ладонь целиком, что вразрез с ягодицей, провисающей и без брюк чуть пониже с внутренней стороны. Пытаясь нащупать сам полукруг кости, Френсис нетерпеливо дергает за ремень; у Эдварда екает сердце, само его существо мелко трясет.       - Позвольте, я сам.       — Не стоит, — и, вцепившись в эти сальные пряди, наэлектризованные до предела на макушке и мокрые на затылке, эти кудри цвета парижской грязи и бурых шкур, которыми народности в землях далеко-далеко к югу отсюда, но все же к северу от Англии обивают свои хламины, локоны, недостаточно вьющиеся для образа отца, принимающего блудного сына, но достаточно вьющиеся, чтобы обладатель за этого сына сошел вполне, вцепившись всей ладонью от чуба до загривка, Крозье, давя с силой, опускает Литтла вниз.       Ощущение, будто спускаешься с небес, хотя всего лишь с крышки стола на пол в огарках. В месиве волос Эдвард поворачивает голову и видит два пятна под продуваемым сиденьем. От этого ему становится тоскливо и скучно; Крозье забавно пыхтит, пока возится с пряжкой...       Когда ремень соскальзывает вниз, Френсис прихватывает обе бедренные кости в руки, так, что большие пальцы плавно гладят дуги к артериям, давя туда, ощущая каждый крошечный пупырышек страха один за другим, пересчитывая их, как цыплят. Колено покрытое грубой тканью мнется неловко о чужую промежность; лейтенант лениво раскрывает ноги в узкую колею, так, чтобы нога не смогла надавить ему на живот, если капитан вдруг потеряет контроль, - а берцевидные завязки на прогарах упираются в чужое тело где-то ниже подмышек. Литтл легонько дергает за опущенный воротник расстегнутого парадного капитанского камзола - сходит с ума. Носки ботинок сами начинают беситься врозь, постукивая; после первого же поцелуя Эдвард задирает голову, дергая волосы непривычно на затылке, смотрит на комод впереди вверх ногами, смеется, пока руки с бедер уходят на живот. От впадины пупка с мелким шрамом, похожим на ряд звездочек, до самого начала отсырелых, пышущих жаром брюк, проходит мелкая линия из незаметных волосков, встающих дыбом, когда крепко сложенные мышцами руки сдавливают не худые, но едва ли особо мягкие бока. Когда руки доходят до сосков, потом выше по груди - до ямки ключиц, жадно кусая ее, Литтл умолкает до тяжелого дыхания, лицо расслабляется в восковую маску.       Потом раздается толчок. Раздается через все его сделанное плохо самим Господом тело. Толчок не внутрь, конечно, а об ширинку, толчок промежностью о промежность, и пальцы Эдварда, красно-блеклые от митенок, крепко хватаются там, где сгибы локтей у Крозье под рубахой. Промежность трется о промежность медленно, снова пытается толкнуться, как толкается вагон о вагон при сцепке. Еще.       И Эдварда снова наполняет холодная, жгучая тоска.