Молоко сирены

      В самой его крови чувствуется яд, когда Эдвард изгибается брюхом вперед. Рука за рукой, он хватается плотно в рубашку Крозье, в сам ворот с перламутровыми пуговицами, дергает резво на себя, сплевывая в сторону — уголок рта дергается, как в агонии — потом он отпускает. Толчок за толчком он больше мнется о пол лопатками, выступающими еще сильнее, чем выступают бедренные кости — рука Френсиса течет плавно по чужой спине, натыканной угревой сыпью, потной от слишком большой концентрации красителя в хлопковой ткани, пока не нащупывает два бугорка, растирает, и рубашка промокает от жира. Горьковатый запах вникает в саму кожу, шевелится под ней, как насекомое; Литтл тут же замирает, пока Крозье снова смачивает пальцы — другой руки — в жире.       Это яд — Эдвард пытается извернуться, когда густо покрытые кремообразной массой, шероховатой от крошечных крупинок высушенного, пыльного мяса, пальцы проходят от первых черных волосков перед лобком до того места, где ребра смыкаются хрупкой перегородкой, чуть выше, чем там, где бьют под дых, оставляя за собой горящие полосы оголенных нервов.       — Достаточно мягко скользит? — Френсис набирает еще и снова проводит, теперь проводя, будто циркулем, ровные круги четко по линии сшива напряженных бедер с выдающимся тазом. Эдвард с силой подается вперед, дергается из стороны в сторону, возбуждаясь до степени отвращения одним ощущением, что трется о горизонтальную поверхность сзади туда-сюда, будто его толкают; по рефлексу мотает головой, и тогда капитан берет еще и еще, промазывая само тело, не заходя внутрь, лишь поглаживая то здесь, то там, цепляясь с жадностью у основания ягодиц; Литтл еще сильней касание за касанием бьет чужие ладони о деревянный пол.       Когда мы чувствуем сексуальное возбуждение, наши тела реагируют по-разному. Кто-то бесится до схождения с ума, требуя постоянной стимуляции нервных окончаний: они цепляются вам в плечи, они умоляют, они трутся, трутся, трутся, они оставляют следы укусов и будут успокоены лишь тогда, когда им наконец ударом по голове не грянет оргазм; от сего происшествия они оседают, как куклы с набивкой, продающиеся в любых трущобах за пенни, даже меньше. Кто-то апатичен и зажат: такие даже не сыреют толком, как канаты в морской воде, больше ржавеют, окисляются, до боли в мышцах скрепляются напряженным клубком; это больно им самим, но кому решать?       Наше тело обладает сотнями нервных точек и эрогенных зон.       Когда Крозье касается самого последнего сверху позвонка, а потом, считая пальцами шажки, доползает до маленькой овальной точки с левого бока на талии, растягивая кожу по этой маленькой точке, не раньше, не позже — точно там, где-то между одиннадцатым и двенадцатым ребром, сбоку, едва заходя на спину. Особо чувствительное место — оно отвечает за щекотку. Крозье трет его, и трет, и трет. Оно у Литтла только с левого бока — и, выгнувшись всем нутром, точно кит, выныривающий из воды, одним движением он демонстрирует все свое тело, каждое ребро. Френсису кажется, что он слышит, как органы внутри хлюпают и бьются о стенки. Чувствуя вдавленные в плоть ногти, Эдвард раскрывает глаза пронзительно широко, быстро зажимает рот. Но когда он поворачивает голову, его снова охватывает безразличный покой.       Это как пытаться растопить паровой двигатель у древней старушки-повозки. Крозье лезет в самую глубину и сердцевину банки, где жир еще теплый. Эдвард дергается, как в припадке, когда два пальца дьяволовыми вилами упираются точно с каждой стороны от анального отверстия — достаточно близко, чтобы пара капель попала на самые кромки, но не настолько, чтобы задевать то, что внутри — заставляя напрячь холодные ткани, приткнуться ближе, лихорадочными движениями пытаться сжиматься. В голове пролетает одно виденье за другим — вот он в каюте сэра Джона, вот он курит на ночной смене, вот ракушка, которую ему на пятый день рождения подарил кто-то из друзей отца. Глаза у Эдварда стекленеют в ту же секунду, когда другая рука Френсиса сдавливает мягкие ткани под нижней челюстью, разминая и массируя горло. А потом проливается дождь — дождь из плохого рома и вони, почему-то вони подушек матросов, запах, навевающий больные вести в потемках эрогированного мозга. Плохой ром — Эдвард давится им, давится, с болью глотая; рот и все до груди горит огнем, липкие следы везде по коже, когда ногти Крозье острием стрелы, намазанные жиром до блеска, проминаются внутрь, а другая ладонь — о, эта ладонь со шрамами и особо выраженными полосами мышечных тканей — она прижимает головку его члена накрепко к животу, вжимает в сам западающий низ, теребя и дразня большим пальцем отверстие на кончике. Литтл отголоском слышит, как бутылка валится на пол, отголоском и чувствует, как его тело сжимают в пружину из низов к верхушкам, как его самого тянет куда-то вверх. Но желанного толчка, толчка внутрь не происходит — Крозье вдруг отпускает, и все, что горело, будто покрывается коркой льда. Красные уши от раковины сверху до мочек, красная шея, румянец — он же самое своеобразное и свойственное человеку выражение лица. Френсис отпихивает его в сторону, и на лице Эдварда появляется испуг. Стеклянность глаз уходит незамедлительно, и Крозье раздраженно бормочет:       — Иди вымойся.       Когда Эдвард, опешив, не отвечает, в него летит ведро ледяной воды, разливаясь в половину на вспотевшие руки. Он дергается, рывком прижимает ведро к себе; ледышки на его дне, кажется, оставляют ожоги прямо через железо.       — Почему ты не смотришь на меня?       — Иди вымойся, — капитан не оборачивается, Литтла опять пробивает пот, но на этот раз холодный — от ужаса. Это яд. Медленно он ощупывает свое тело, кое-как поправляет ткань рубашки, вздернутой до ключиц в обратке, подтягивает штаны. Он вымыт, разумеется, но этим ничего не докажешь; Эдвард выпускает ведро из рук, подползает, хватаясь за штанину, жмется всем телом, все никак не может пристроить нос, вдыхая солено-мускусный запах — так, должно быть, пахнут дождевые черви. Крозье хватает его за волосы на затылке, с силой макает головой в ведро — но прежде чем вынырнуть, Литтл успевает начать тереться о чужой сапог с позолоченными инициалами. Он трется, трется, трется, увлеченно и алчно помечая, как свою территорию, протираясь от постоянно сжимающегося ануса до твердого окончания члена, трется, поскуливая. Крозье не двигает ногой, не поддаваясь, только время от времени подсовывая лицо Эдварда ближе к ведру, и влажные от воды и пота руки сминают штаны Френсиса, неудержимо сжимая, похлопывая, трогая все от неровностей ткани до швов. Он трется, как собака, псина в гоне, из членораздельной речи издавая только полувсхлипы имен, приходящих ему на ум; отдирая от совсем уж грязно-мокрой промежности шов брюк, чтобы потереться самим членом, давя и отпуская головку, чтобы потереться и почувствовать заломы на когда-то лакированной коже чужих полуботинок. Литтл целует ткань, выцветшую от стирок в жесткой воде, смачивает ее губами и посасывает до мелких складочек, чтобы ведро с остатками воды наконец обрушило на него свои внутренности. Крозье недовольно шипит — вода попала ему на парадные брюки, Эдварда распаляет и с тем замораживает холод на волосах, холод на коже, паралич всего тела от глазных яблок до кончиков пальцев на ногах; тогда капитан с почти что нежностью поддевает руку книзу, осев, и начинает вяло тереть ее ребром, растягивая короткие фырканья и сопенья до дрожащих вдохов полной грудью. Он трогает, трет, трет, трет Литтла, и мир того взрывается, точь-в-точь от опиума, от яда. Френсис вздыхает и склоняет голову к плечу.       — Ну что ты уж, как дворняга какая… Тебе скажут гавкнуть, ты гавкнешь?       — Гав, — на грани слез по буквам бормочет лейтенант. — Гав-гав.       Френсис, выдернув из-под него руку, сначала слегка облизывает, потом обтирает о сюртук.