Тепло, растопившее лед

      Последний раз Илья чувствовал такую мотивацию проснуться с утра, умыться, позавтракать и отправиться на тренировку несколько месяцев назад — тогда, когда начал активно готовиться к Олимпиаде и еще верил, что усердная работа способна привести его к золоту. Сейчас ощущение иное по природе, но сопоставимое по силе: разочарование, пережитое после провала произвольной программы, постепенно трансформируется в острое желание ответить на случившееся показательным выступлением.       Вчера вечером, когда после общей игры ребята из сборной спросили его, что он собирается делать дальше, Илья спокойно ответил, что возвращается к тренировкам и будет готовить новую программу к показательным. Он произнес это ровно, без демонстративной решимости, однако сам факт озвученного решения придал словам дополнительный вес. Когда разговор в чате постепенно стих, участники начали расходиться, и Петр попрощался вместе со всеми, Илья рассчитывал, что на этом их общение не закончится, что появится личное сообщение — продолжение, уточнение, любой отклик на его слова. Он еще долго проверял диалог с Гуменником после того, как остальные вышли из сети, обновлял экран, возвращался к чату, не до конца понимая, чего именно ждет и почему придает этому такое значение. Петр так и не написал.       Он уснул с телефоном рядом, а проснувшись утром, сразу потянулся к нему, надеясь увидеть хотя бы короткое «Удачи». Экран встретил его прежней пустотой: ни уведомлений, ни новых сообщений в чате — Петр молчит. Илья на мгновение задержал взгляд, ощущая глухое разочарование, затем отложил телефон, стараясь не зацикливаться на этом, и сосредоточился на простых действиях: горячая вода, плотный завтрак, короткий взгляд в окно на еще прохладное миланское утро. Он убеждал себя, что не стоит концентрироваться на том, чего нет, когда впереди есть вполне конкретная работа.       Илья знает: вчерашний день был, он не приснился, и реальность упрямо напоминает об этом — выбор музыки, воспоминания, та самая фотография в галерее, где он стоит на фоне Миланского собора. Почему Петр молчит, для него по-прежнему остается загадкой.       Пока он собирает сумку, перекладывая чехлы для коньков и наушники, мысль о предстоящей неделе постепенно выстраивается в четкую схему. До показательных выступлений остается ровно семь дней — срок одновременно короткий и достаточный, если правильно распределить усилия. Он понимает, что за это время нужно не просто наметить связки под новую музыку, а создать цельную программу, в которой каждый переход будет оправдан, каждый акцент — внутренне мотивирован. Обычно его участие в этом процессе ограничивалось идеей, выбором трека и общим настроением, дальше работу брали на себя хореографы, оттачивая детали и предлагая решения, иногда споря и убеждая. В этот раз Илья неожиданно для самого себя решает пройти весь путь самостоятельно — от первого шага до финальной позы, не перекладывая ответственность ни на кого.       Дорога до арены проходит быстро. Он едет в машине, глядя на город, который только начинает просыпаться, и прокручивает в голове структуру будущей программы. Fear звучит в наушниках, и он ловит себя на том, что уже не способен воспринимать эту песню отдельно от вчерашнего дня. Стоит закрыть глаза — и перед ним возникает парк Семпионе, пустая аллея, скамейка, где они сидели с Петром, в памяти отчетливо звучит его голос, повторяющий: «А еще американец». Ему хочется вернуться в этот момент еще раз, прожить его заново в реальности, а не только в воспоминании, которое оживает всякий раз, когда начинается музыка.       В раздевалке тихо. Он ставит сумку на скамью, достает черный тренировочный костюм и на секунду задерживает его в руках. Переодеваясь, он чувствует, как постепенно собирается изнутри, как бытовая суета отступает и остается только предвкушение льда. Шнуровка коньков занимает больше времени, чем обычно, он намеренно не спешит, проверяя натяжение, будто от этого зависит не только фиксация голеностопа, но и устойчивость всего плана, который они с Петром вчера наметили. Он заранее исключает любую случайность и любую поспешность, понимая, что ничто не должно испортить первый выход на лед после провала.       Перед выходом он делает разминку у борта: медленные вращения плеч, растяжку, несколько приседаний, разогрев стоп. Движения привычные, отработанные годами, но сегодня в них появляется дополнительный смысл. Ему кажется, что он заново учится быть фигуристом, заново испытывает волнение перед выходом и заново ощущает свободу в тот момент, когда лезвие касается поверхности катка и начинается скольжение.       Он отталкивается и сразу набирает скорость, решая сделать несколько кругов вдоль борта, чтобы почувствовать коньки и восстановить контакт с поверхностью. После произвольной программы он боялся возвращаться на лед, потому что ощущение того, каким он был тогда, еще долго не отпускало. Тогда лед казался чужим, вязким и непредсказуемым, и Илья спотыкался, падал, терял концентрацию, поскольку все воспринималось искаженно — и скорость, и толчок, и собственное тело.       Сейчас этого нет. Он ускоряется, чувствует, как лезвие режет поверхность чисто и ровно, как корпус откликается на малейший перенос веса. С каждым кругом напряжение уходит, дыхание выравнивается, и вместо осторожности возникает уверенность, что стихия под ним не враждебна, а послушна — такая, какой она была всегда.       Он выходит к центру катка, не продумывая заранее, что именно сделает, и траектория складывается сама. Выбор прыжка тоже оказывается автоматическим. В памяти всплывает тренировка перед произвольной программой: тогда он шел на четверной аксель с избыточным усилием, придавая этому элементу чрезмерное значение. Он помнит, как в программе снова попытался прыгнуть его и как в воздухе что-то нарушилось, вместо четырех оборотов получился один, неудачный и скомканный, лишивший его последних остатков уверенности.       Теперь он не анализирует и не оценивает свои действия. Заход выстраивается естественно, толчок получается точным, корпус собирается без лишнего напряжения. Он чувствует высоту, вращение, четкую ось, и в этот раз обороты складываются в завершенную фигуру. Приземление оказывается мягким и чистым, результатом сотен подобных прыжков, доведенных до автоматизма. Илья выезжает по дуге, продолжая скольжение, и лишь через несколько секунд осознает, что только что сделал четверной аксель и ничего не сорвалось.       Он тот же Илья Малинин, каким был и раньше, тот самый «бог четверных прыжков», которого считал потерянным после провала. Он остается собой, и в этом ощущает силу. Ничего принципиально не изменилось, он не стал другим. Он пережил тот прокат и станет сильнее, когда заявит о себе новой программой и впервые откатает ее.       Илья собирается сделать еще несколько кругов вдоль арены, прежде чем вернуться к борту и взять беспроводные наушники, как вдруг слышит редкие аплодисменты и поворачивает голову на автомате. Он не контролирует ни взгляд, ни ассоциации и смотрит туда же, где позавчера видел Петра, пришедшего на его тренировку перед произвольной программой, и снова видит его.       Петр стоит у борта в спортивной форме — черные штаны, бирюзовая футболка, волосы распущены. На лице — довольная, открытая улыбка, без тени насмешки. В руках он держит коньки, прижимая их к груди, чтобы освободить ладони для аплодисментов. Рядом с ним — Михаил Шайдоров в черной спортивной форме. Он так же держит коньки, пальцы крепко сжимают шнуровку, и взгляд Ильи будто застает его врасплох, заставляя замереть. В его позе нет расслабленной уверенности олимпийского чемпиона, плечи напряжены, спина излишне прямая, как если бы он оказался здесь раньше, чем успел решить, готов ли к этому. Неловкость Шайдорова заметна сразу. Но для Ильи вопрос формулируется иначе: что они вообще здесь делают — оба?       Он замирает на дуге, ощущая, как скорость постепенно гаснет. Вид Пети отзывается в груди теплым, неожиданным откликом: утром он ждал сообщения и так и не получил его, а потому увидеть его сейчас не рассчитывал. То, что Петр появляется на тренировке без предупреждения, вызывает скорее радость, чем удивление. А вот присутствие Шайдорова требует объяснения. Поэтому вместо привычной спортивной сдержанности Илья по-мальчишески вскидывает брови и, не позволяя паузе затянуться, направляется к борту.       — Петр? Михаил? — спрашивает он и замечает, как Гуменник и Шайдоров переглядываются. Петр едва сдерживает улыбку, Михаил сглатывает и, опускаясь на скамейку, начинает шнуровать коньки, избегая прямого взгляда.       Замечая неловкость Шайдорова, Петр садится рядом с ним и, подняв глаза на Илью, отвечает за двоих:       — «Петр», «Михаил». Не знаю, как это принято у вас, в Америке, но мы обычно не зовем друг друга полными именами. «Петя» и «Миша».       Петр прекрасно знает, что Илья не обращается к другим русским полными именами. Того же Гоголева он давно привык звать Степой, а не Степаном. Дело не в правилах, а в ощущении дистанции. С Гуменником и Шайдоровым он не чувствует той же свободы, что с остальными. Называть Гуменника Петей кажется чем-то, к чему нужно прийти, как если бы это право еще не было полностью им заслужено. Он слышал, как его звала Петей Аделия, но кем была Аделия и кем был он. С Михаилом все обстоит иначе.       Илья непроизвольно вспоминает финал мужских одиночных катаний. Как сидел, ожидая результатов, заранее понимая, что это будет провал. Как Шайдоров находился совсем рядом, в кресле лидера турнирной таблицы. Как, услышав оценки, они отреагировали по-разному. Илья помнит, как внутри у него все рухнуло, рассыпавшись и оставшись где-то в ногах. Помнит, как краем глаза заметил Михаила: тот поднялся, прикрывая рот ладонями, не в силах поверить в происходящее. Он — фигурист из Казахстана, который не рассчитывал даже на пьедестал, — стал олимпийским чемпионом, а Илья Малинин, фаворит и всеобщий любимец, занял восьмое место.       Тогда Илья действовал, не задумываясь, еще не способный осмыслить случившееся. Последнее, чего он хотел, — чтобы его запомнили тем, кто не смог принять поражение, чтобы золото Михаила начали считать незаслуженным. Олимпийские игры знали немало подобных историй: Ягудин и Плющенко, Сотникова и Юна Ким, Загитова и Медведева, Щербакова и Трусова. Илья не хотел, чтобы к этому ряду добавили и их фамилии, Малинин и Шайдоров, как еще одно подтверждение проклятия олимпийского фаворита.       Поэтому он тогда поднялся, прошел мимо отца и, когда Шайдоров повернулся к нему с растерянным взглядом, подошел и обнял. Он не помнит, что именно говорил, но помнит, о чем думал: Шайдоров заслужил это золото, а он — свое место. Все справедливо. Михаил победил, он проиграл.       По всей видимости, для самого Миши ситуация не оказалась столь однозначной. Возможно, он до сих пор не до конца верит в собственную победу или чувствует неловкость перед ним, и этим объясняется его скованность.       Когда Шайдоров поднимает взгляд, Илья встречает его с улыбкой.       — Я запомню, — отвечает он, поддерживая идею Петра. Ему важно, чтобы официальное обращение, которое он позволил себе, Миша не воспринял как личный укол. — Петя и Миша. Хотя Илья — это мое полное имя, я бы предпочел, чтобы вы все равно не сокращали его до Илюши.       Илья замечает, как Шайдоров улыбается в ответ, и напряжение в его плечах становится менее заметным. Петр расплывается в ухмылке и парирует:       — При всем желании Илью не сократишь до Илюши. В «Илюше», если что, даже букв больше. Но да, хорошо, Илья, — добавляет он и тут же переводит разговор, не позволяя паузе затянуться.       Илья помнит, что такие формы имени называются уменьшительно-ласкательными, но всякий раз машинально воспринимает их как буквальное уменьшение. Ошибившись, он фактически сам дал Петру повод подшутить и выставить его дураком, и в иной ситуации это, вероятно, задело бы его. Несмотря на то что многие хвалили его русский, сам он относился к нему требовательно, зная, что допускает неточности и иногда оговаривается. Для окружающих это выглядело естественно, прежде всего Илья Малинин американец, но для него самого в этом было нечто неловкое и даже постыдное, ведь русский сопровождал его с детства, на нем с ним говорили родители. Тем не менее сейчас, услышав шутку Петра, он не чувствует себя уязвленным. Именно от Гуменника это почему-то не звучит по-настоящему обидно.       — Поясню, что мы тут, собственно, делаем, — как ни в чем не бывало продолжает Петр. — Лед на тренировках общий, поэтому мы записались на одно время с тобой. Точнее, я записался, а Миша удачно примазался.       — Я не примазывался, — тут же возражает Шайдоров.       — Ну да, не примазался. Ладно, я сам его позвал. Подумал, что лучше, если на тренировку придет он, чем кто-то совсем посторонний. Да и Миша сам хотел с тобой пересечься.       — Эм… — Миша заметно теряется под взглядом Ильи, который при этих словах переводит взгляд на него. — Я хотел убедиться, что после произвольной все в порядке. В плане между нами. И вообще. Что ты тоже в порядке. Хотел убедиться.       Илья улыбается, уже без прежнего напряжения.       — Да, со мной все в порядке. И еще раз поздравляю с победой.       — Спасибо…       — А насчет тренировки… — Илья переводит взгляд на Гуменника. — Петя, я обычно записываюсь на это время с утра именно потому, что рассчитываю, что никто больше не придет. Но в любом случае я рад, что вы оба здесь. Будете проверять свои показательные? Я слышал, Миша, ты катаешь в образе панды. И в этот раз тоже?       — О, да, — оживляется Шайдоров и уверенно встает на коньки. — Я вам сильно не помешаю, тем более программа несложная. Повторю несколько элементов и, наверное, пойду.       — А ты? — Илья поворачивается к Петру в тот момент, когда Шайдоров выходит на лед и начинает разминаться, катаясь по кругу. — Все еще мечтаешь откатать Оптимуса Прайма на показательных?       — Не без этого, — соглашается Гуменник. — Но вообще я пришел ради тебя. Точнее, ради твоей программы. Подумал, что раз уж я помог тебе выбрать музыку, то могу поучаствовать и в создании самого выступления. Когда еще выпадет такая возможность?       Илья замирает, услышав это простое и все равно неожиданное для него объяснение. «Я пришел ради тебя».       На мгновение он теряется, понимая, что это не совсем совпадает с тем планом, который он выстроил утром, решив придумать и поставить программу целиком самостоятельно. С другой стороны, отрицать очевидное он не может: если бы не Петр, он не выбрал бы эту песню, не загорелся бы идеей готовить новое выступление и, возможно, даже не остался бы в Милане. Исключать его из этого процесса было бы несправедливо, и, если быть честным с собой, Илья и сам этого не хочет.       — Тогда не будем терять времени, — наконец говорит он и указывает Петру на свои вещи на скамейке. — Можешь достать мой телефон и наушники? Они в боковом кармане.       Прежде чем наклониться к сумке, Петр привычным движением собирает распущенные волосы в хвост, стягивая их резинкой с запястья, и только потом выполняет просьбу. Сначала он передает телефон, а когда достает наушники, Илья замечает, что Петр открывает чехол и один из них оставляет себе.       — Ты не против? — уточняет он, уже вставляя наушник в ухо и протягивая второй Илье.       В этом жесте есть что-то настолько естественное, что Илья не сразу осознает происходящее. Он вспоминает, как они сидели в парке на скамейке, деля одни наушники на двоих. Мысль о том, что сейчас это повторится, но уже на льду, заставляет его улыбнуться, и улыбка выходит слишком личной, такой, за которую ему становится неловко.       — Не против, — отвечает он и на секунду отворачивается, переводя взгляд на лед, чтобы скрыть выражение лица и не дать Петру заметить эту перемену.       Однако вместо возможности спокойно взять себя в руки Илья внезапно сталкивается взглядом с Мишей. Шайдоров продолжает кататься по кругу, но вместо того чтобы сосредоточиться на разминке, время от времени смотрит в их сторону, явно пытаясь понять, что происходит у борта. Их взгляды пересекаются именно в тот момент, когда Илья этого не ждет. Улыбка мгновенно сходит с его лица, будто что-то слишком личное оказалось замеченным, и Миша это видит, но никак не реагирует.       В этот момент Петр выезжает на лед, прокатываясь мимо Ильи.       — Мне самому надо размяться, поэтому не буду тебя отвлекать, — предупреждает Гуменник и, не дожидаясь ответа, начинает кататься вдоль борта. Поравнявшись с Шайдоровым, он ускоряется и, не оборачиваясь к Илье, заводит с Мишей разговор, слов которого отсюда не разобрать. Илья невольно задумывается, хочет ли он их слышать.       Он выжидает несколько секунд, затем включает музыку и медленно выезжает к центру катка. Композиция начинается резко, без плавного вступления, и Илья отмечает, что ему этого вступления не хватает. Он фиксирует эту мысль, понимая, что позже стоит задуматься о доработке трека. Он не спешит двигаться активно, скользит по дуге, вслушивается в первые строки и ритм, позволяя звуку заполнить пространство вокруг. Присутствие Петра и Михаила ощущается слишком отчетливо, он буквально чувствует их возможные взгляды у себя за спиной, и это мешает сосредоточиться. Движения выходят осторожными, скорее пробными, лишенными необходимой уверенности. Он катается медленно, не решаясь начать по-настоящему.       На очередном повороте он поднимает глаза и встречается взглядом с Гуменником. Петр и Миша стоят у борта, завершив разминку, и Шайдоров готовится повторять элементы. Петр не спешит переключаться на собственную тренировку. В его ухе по-прежнему заметен белый беспроводной наушник, и Илья понимает, что он слышит ту же музыку. Он находится здесь, рядом, в одном пространстве с ним, разделяя этот ритм, этот момент и то высказывание, которое Илья собирается сформулировать на льду. Это осознание придает уверенности, и он наконец делает первое осмысленное движение.       Зачем думать о Мише и о том, как он выглядит со стороны? Чтобы достать то, что скрыто внутри, нужно отодвинуть внешнее и сосредоточиться на себе, на своих мыслях, на музыке, ответить на нее искренне. Илья замечает, что именно это и происходит: он перестает учитывать возможные взгляды Шайдорова, забывает о том, что тренировка общая, но при этом не исключает Петра. Петр остается внутри того условного круга, который Илья выстраивает вокруг себя, внутри истории, которую он проживает и которую ему необходимо показать на льду.       Когда он снова отталкивается, движения становятся свободнее. Он катается так, как чувствует, не фиксируя заранее последовательность, позволяя телу реагировать на ритм и интонации. Одни находки он отмечает про себя, запоминая удачные переходы и линии, другие отбраковывает, если они выглядят надуманными. Постепенно внимание смещается с внешнего на внутреннее, он слушает музыку, прислушивается к словам и к тем ассоциациям, которые она вызывает. В памяти всплывает фраза Петра из парка: «Музыка должна была найти тебя сама». Возможно, того же принципа стоит придерживаться и в выборе движений, позволив программе сложиться из элементов, продиктованных чувством. Он всегда ответственно относится к выбору прыжков, вращений и дорожки шагов, но показательное выступление не требует соответствия регламенту, а потому Илья отпускает контроль и начинает думать не о том, что обязан исполнить, а о том, что действительно хочет выразить.       Когда композиция заканчивается в первый раз, Илья приходит к выводу, что не хочет перегружать это выступление множеством прыжков. Он сам — это не только прыжки, хотя полностью исключать их из программы было бы неправильно. Услышав удачный переход в ритме, он заходит на прыжок и делает перекидной. Сложные элементы с наушником в ухе выполнять нельзя, поэтому он и не пытается сделать что-то большее. Продолжая дорабатывать прокат, Илья отмечает момент, в котором мог бы сделать сальто, но прокатывается мимо, не пробуя его. С одной стороны, он руководствуется соображениями безопасности, с другой — сомневается, стоит ли включать этот элемент в выступление. Не разрушит ли сальто это высказывание, не размоет ли эффект, к которому он стремится, не откатит ли его к прежнему образу.       Когда музыка заканчивается во второй раз, Илья решает сделать паузу. Он останавливается и машинально ищет взглядом Петра. В голове одновременно всплывает несколько мыслей: что тот думает, как ему этот прокат, заметил ли удачные моменты или, наоборот, увидел слабые места. На секунду закрадывается сомнение, что Гуменник уже снял наушник, что второй раз композицию слушать не стал, что он стоит сейчас рядом с Шайдоровым и разговаривает, не глядя в его сторону.       Сомнения исчезают, как только он находит его взглядом. Петр стоит у борта, наушник по-прежнему в ухе, и смотрит на него с открытой улыбкой. Рядом Миша. Пока Малинин катался, Шайдоров повторил несколько прыжков и вращений, заняв противоположную часть катка, куда сам Илья старался не заезжать. Теперь Миша уже сидит на скамейке, успев снять коньки, шнуровка аккуратно уложена у него на коленях. Петр по-прежнему стоит у борта. Илья делает шаг и подкатывается к ним.       Первым молчание нарушает, как ни странно, Шайдоров.       — Ты готовишь новую программу? — спрашивает он, когда Илья подъезжает ближе.       Илья кивает, не спеша говорить, пока не восстановилось дыхание.       — Это круто. Я бы не решился в такой короткий срок поставить что-то новое.       — Да, хочу выступить с чем-то актуальным. Думаю, люди ждут от меня какого-то объяснения тому, что случилось на одиночных катаниях. Было бы неправильно не оправдать эти ожидания. Спасибо, — отвечает Илья, подбирая слова вдумчиво и аккуратно. Признаваться, что в первую очередь это нужно ему самому и что дело совсем не в чужих ожиданиях, он не хочет.       Миша понимающе кивает, затем поднимается со скамейки, берет коньки и, попрощавшись с Петей и Ильей, направляется в сторону раздевалки.       Когда Илья переводит взгляд на Петра, он замечает, что тот это объяснение не принял. В его выражении читается сдержанное недовольство, оттенок разочарования, но Гуменник решает ничего не озвучивать. Пауза затягивается, и Илья первым берется ее разорвать.       — Ну, что скажешь? — спрашивает он.       Петр, который еще секунду назад казался отстраненным, улыбается уголком губ.       — Что тут скажешь, начало положено, — отвечает он. — Правда, я не понял, куда ты решил деть прыжки. И сальто. Может быть, я ошибаюсь, но мне показалось, что ты просто не решил, куда его вставить, хотя моменты для этого были. Особенно ближе к концу.       — Я… — начинает Илья и на секунду замолкает. — Я подумал, что, может быть, не стоит добавлять в эту программу много прыжков. И насчет сальто я тоже сомневаюсь.       — Почему? — неожиданно спрашивает Петр и, вынув наушник из уха, молча предлагает Илье сделать то же самое. Илья соглашается и отдает свой наушник.       — Не знаю. Я часто видел комментарии, где люди пишут, что я выделяюсь только прыжками. А я не хочу ассоциироваться только с ними. По крайней мере, не в этом прокате.       — А сальто?       Илья замолкает, и когда Петр, убрав наушники, выходит на лед и откатывается в центр катка, он, не раздумывая, следует за ним.       — Я не знаю, стоит ли добавлять сальто в этот прокат, — начинает он, догоняя его. — Когда я только начал его делать, я вкладывал в него смысл своеобразной подписи. Вот моя программа, вот мой прокат, вот я со своим сальто. Я делаю его на показательных, делаю на соревнованиях, пусть за него и не дают дополнительных баллов. Я делаю его, потому что его от меня ждут. Но эта программа об ожиданиях, о том, как сложно и страшно справляться с давлением, которое возлагается на фигуристов, в том числе и на меня. Я не хочу быть Ильей Малининым в этом прокате, понимаешь. Я хочу быть просто…       — Собой. Я прекрасно это понимаю, Илья, — подхватывает Гуменник и разворачивается к нему лицом. — Именно поэтому его и надо прыгнуть. «Is this what you wanted?» — «Это то, чего вы хотели?». Эта фраза повторяется в песне двадцать раз, я даже пересчитал, пока ты катался. NF рассказывает в ней свою историю, но твой голос в этой песне — именно эта строка. Зачем объяснять мне, что ты думаешь о своем сальто, если ты можешь сказать это зрителю. Мой совет — сальто нужно прыгнуть. А насчет прыжков, возможно, ты прав. Не стоит перегружать программу, тем более и без них ты смотришься цельно. Не знаю уж, кто там пишет, что ты выделяешься только прыжками. Артистизма тебе точно не занимать.       — Но я все равно хочу оставить прыжки. Один или два. После того как я упал в произвольной, мне важно показать, что я по-прежнему умею прыгать. Не хуже, чем раньше.       — Согласен. Главное — не придать этим прыжкам чрезмерной значимости. Если попробуешь и упадешь, эффект может оказаться противоположным.       На этих словах Петр улыбается, хотя Илья понимает, что сама перспектива падения едва ли может вызывать улыбку. Но то, как Петр говорит, как обстоятельно разбирает его программу, как вникает не в общие впечатления, а в конкретные детали, производит совсем другое ощущение. Он не смотрит на прокат поверхностно, не ограничивается нейтральной оценкой, а включается в процесс так, будто эта программа касается и его самого. В этом есть доверие и ясное понимание того, что Илья сейчас не один, что работает над этим выступлением не в одиночку, и если он ошибется или снова позволит сомнениям взять верх, рядом окажется человек, который сумеет вовремя вернуть его к равновесию.       — В любом случае, на мой взгляд, тебе лучше не пытаться взять все и сразу. Эта программа не про достижения, а про саморефлексию. И как было с музыкой, тебе бы не переборщить с подготовкой. Такой прокат должен идти изнутри, может быть, он не будет идеальным, но зато точно не будет вымученным. Подумай еще, чего тебе не хватило, и над прыжками тоже подумай. А еще мне показалось…       — Что начало у песни слишком резкое, — перехватывает мысль Илья и улыбается, когда Петр расплывается в ухмылке, довольный тем, как легко Малинин понял его с полуслова. — Да, с этим надо что-то придумать. И с костюмом тоже. Я обычно катаю под NF в чем-то простом, в толстовке, в джинсах, без лишних деталей. Но здесь, кажется, нужен акцент.       На самом деле у него уже есть несколько идей, но озвучивать их сейчас он не хочет. Вместо этого с его губ срывается простое:       — Спасибо.       Петр отмахивается, словно не придавая сказанному особого значения, и этим жестом возвращает разговору прежнюю легкость.       — Это все, конечно, замечательно, — вместо «Пожалуйста» отвечает Гуменник, и Илья настораживается, когда тот добавляет: — Но я хотел бы получить за свою помощь другое вознаграждение…       — Вознаграждение?       — Ну да. Пусть я и встал так рано, чтобы успеть на одну тренировку с тобой, но это не значит, что пришел сюда только ради этого. Мне тоже нужно повторить показательное. Было бы славно, если бы сам Илья Малинин посмотрел его и, может быть, поделился советами.       Илья смеется. То, как Гуменник каждый раз подчеркивает его статус, тем забавнее, что рядом с Петром он не ощущает себя ни олимпийским фаворитом, ни «богом четверных прыжков», ни тем самым Малининым, о котором пишут в новостях и которого сам Петр не устает упоминать.       — С удовольствием посмотрю твою программу, — отвечает он. — Хочешь повторить целиком? Мне включить музыку?       — Да, было бы славно. Возьми мой телефон, я оставил его на скамейке. Музыка скачана, найдешь сам.       Илья выходит со льда, берет телефон и машинально включает его, прекрасно помня, что у Петра нет пароля. Он разворачивается, чтобы уточнить, где искать трек, но замирает: Гуменник уже лежит на льду в позе, с которой начинается его программа, вытянувшись на животе, упираясь локтями в лед, ноги прямые, корпус напряжен в ожидании музыки.       На фоне того, что сам Илья пытался выдать на этом же катке всего несколько минут назад, это выглядит настолько комично, что он не сдерживается:       — Ой, у тебя Android… Сейчас, — повторяет он интонацию Петра, с которой тот накануне комментировал его iPhone, пытаясь сфотографировать его на фоне собора.       Параллельно он открывает камеру и быстро делает снимок: Гуменник лежит на льду, сосредоточенный, с подчеркнуто серьезным выражением лица. Кадр получается удачным, и Илья невольно представляет, как Петр однажды случайно наткнется на него в галерее.       Он заходит в галерею, чтобы проверить фото, и неожиданно натыкается на несколько скачанных видео — эдитов с ним самим, в основном с олимпийскими прокатами, «Принцем Персии» и «Голосом», включая тот самый — неудачный. Илья замирает, не ожидая увидеть это в телефоне Петра. Несколько секунд он смотрит на экран, затем резко выходит из галереи, закрывает приложение и по привычке убирает его из недавно открытых. Вместо этого открывает аудиофайлы и быстро находит дорожку с названием «Трансформеры». К тому, что он только что увидел, он решает вернуться позже.       — Ну что там, скоро? — доносится со льда голос Петра, который по-прежнему лежит в исходной позе.       — Сейчас, — коротко отвечает Илья и запускает трек.       Музыка разносится по катку, и Илья сразу выезжает к Петру, чтобы звук из динамика был ближе. Он держится рядом с самого начала, выбирая траекторию так, чтобы не мешать и при этом сохранять дистанцию. Взгляд он не отводит ни на секунду.       Петр начинает с той самой механической пластики, изображая, как Оптимус Прайм собирается из отдельных деталей. Илья катится параллельно, подхватывая темп и рисунок шагов. Программу он видел всего несколько раз, но тело точно подстраивается под чужой ритм. Он не копирует движения и не пытается их воспроизвести, а просто следует, оставаясь на безопасном, но близком расстоянии, проживая этот прокат вместе с ним. В какой-то момент Илья ясно осознает, что ощущает то же единение, что и тогда, когда они делили его собственную программу для показательных, связанные одной музыкой и одним комплектом наушников. Только теперь он находится по другую сторону, сопровождая и поддерживая. Ему приходит мысль, что тогда Петр держался в стороне и наблюдал издалека, а ему хочется, чтобы однажды они поменялись ролями по-настоящему, чтобы Петр сопровождал его так же, как сейчас он сопровождает его.       Музыка меняется, и по катку разносится знакомый голос: «Я, Оптимус Прайм, и я обращаюсь ко всем выжившим Автоботам, укрывшимся среди звезд. Мы здесь. Мы ждем», вырывая Илью из размышлений. Петр повторяет фразу синхронно с записью, и это вызывает у Ильи тихий смех. Гуменник докатывает программу под саундтрек из «Трансформеров», выдерживая финальную позу, а Илья останавливается рядом, по-прежнему не отводя взгляда.       Когда музыка стихает, Петр выпрямляется и впервые за весь прокат смотрит на него, наконец выйдя из образа Трансформера. На его лице появляется искренняя, открытая улыбка, и Илья отвечает такой же. Они не останавливаются окончательно, продолжают медленно скользить по кругу, удерживая дистанцию и не разрывая зрительного контакта. Несколько секунд они смотрят друг на друга, и это движение по льду лишь подчеркивает, что момент еще не завершен.       Илья хочет что-то сказать, но не находит слов. «Это было круто», — мелькает в голове, однако он сам не до конца понимает, что вкладывает в это «это». Прокат был зрелищным, но дело не только в нем. Сама тренировка тоже имела значение. Утром Илья ждал сообщения от Петра и, не получив его, не думал, что получит большее, что Петр придет сам, по своей инициативе, запишется на неудобное время, которое Илья обычно выбирает, чтобы его никто не трогал, и сделает это ради него. Но радость была и в другом, в том, как они разделили этот момент и как стали ближе, особенно после вчерашнего. Никакое «Удачи» в личных сообщениях не смогло бы этого заменить.       — Как тебе? — первым спрашивает Петр, понимая, что пауза затянулась.       Илья опускает телефон, продолжая улыбаться. Его не смущает, что пауза затянулась и что именно Петр ее прервал. Важно другое — он хочет, чтобы это повторилось.       — На следующей тренировке жду, что ты повторишь номер экипированным.       Петр смеется и тянется рукой к волосам, распуская хвост. Пряди падают на плечи, он привычным движением убирает их назад, а Илья продолжает смотреть, не отводя взгляда. Они делают еще один круг, по-прежнему удерживая зрительный контакт, и, уже собираясь выехать со льда, Илья замечает на скамейке у выхода Аделию Петросян.       Он видит ее внезапно — и это сбивает. Она смотрит на них, но фокус ее взгляда направлен на него. Точно так же, как тогда в подъезде перед ее квартирой: формально — на двоих, по сути — на него. В этом взгляде нет ни улыбки, ни одобрения. Есть оценка. И подозрение, обращенное напрямую к нему.