Тепло, растопившее лед

      Петр первым сворачивает к бортику и останавливается напротив скамейки, где сидит Аделия с уже зашнурованными коньками. Когда она успела прийти, Илья не понимает, и это его тревожит: он невольно пытается оценить, сколько именно она могла увидеть. Его прокат — нет, в этом он уверен, — но Петра вполне. То, как он сопровождал его по льду, как они замедлились и остановились, не отводя взгляда друг от друга. Следуя за Петром, Илья машинально сжимает в руке его телефон и только сейчас замечает, как это выглядит со стороны — слишком демонстративно.       Петр нарушает паузу ровным тоном:       — Аделия! Доброе утро. Что-то ты сегодня рано. Твоя тренировка только через пятнадцать минут.       Она отвечает сразу, не меняя выражения лица:       — Петя, и тебе доброе утро. А твоя, насколько я помню, должна была быть после обеда. Но вот мы оба здесь. — Она переводит взгляд на Илью. — Привет.       — Привет, — отвечает он и, ощущая неловкость, добавляет уже спокойнее: — Полагаю, в это время на льду действительно должен быть только я. Впрочем, я не против уступить лед пораньше. Я уже закончил.       Поймав момент, когда Петр оборачивается к нему, Илья протягивает телефон.       — Возвращаю.       Аделия, заметив это, продолжает разговор:       — Вы готовились к показательным? И что ты в итоге решил, Петь? Все-таки хочешь катать «Трансформеров»?       Петр сходит со льда и садится рядом с Аделией на скамейку, убирает телефон и принимается расшнуровывать коньки. Илья остается у борта. Сам вопрос кажется ему непростым. Если она пришла раньше, то вполне могла видеть, как Петр повторял «Трансформеров». При этом формулировка звучит так, как если бы она ничего не застала и появилась совсем недавно.       — Да, я готовлю «Трансформеров», — отвечает Гуменник и добавляет: — Я забился с Владом на это, другие варианты пока не рассматриваю, хотя «Спартак», конечно, тоже неплох. К слову, новостей еще нет? Насчет списков. От Этери Георгиевны.       Петр наклоняется ниже, сосредоточенно возясь со шнуровкой.       — Нет, нет, еще нет, — отвечает Аделия слишком быстро и в тот же момент бросает на Илью короткий взгляд. — Думаю, скажут позже.       Илья замечает эту поспешность и то, как она не развивает тему. В ответе чувствуется напряжение — опасение, что Петр продолжит расспрашивать. У Ильи возникает мысль, что она знает больше, чем говорит, что, возможно, Этери Георгиевна действительно уже озвучила ей предварительные списки. Он ловит ее взгляд, и в этом коротком пересечении ясно читается просьба не вмешиваться. Илья понимает намек и решает помочь ей сменить направление разговора.       — Забился с Владом? Дикиджи? — подхватывает он, цепляясь за первую реплику Петра.       Гуменник поднимает на него взгляд и улыбается.       — Да, с ним.       — И на что забился?       — Все-то тебе надо знать. Вот откатаю программу и расскажу, что он проспорил. Впрочем, ты идешь? В раздевалку.       — Да, конечно.       — Тогда догонишь, — отвечает Гуменник и неожиданно уходит, захватив с собой свою сумку.       Илью это удивляет: Петр вполне мог бы дождаться его.       И в тот момент, как только Гуменник скрывается за дверями, сбоку раздается тихое:       — Блин. Прости меня, похоже, он догадался, — говорит Аделия полушепотом и, когда Илья оборачивается к ней, продолжает: — Я хотела поговорить с тобой. Поэтому пришла пораньше. Не думала, что Петя тоже будет тут, обычно он не приходит на арену так рано.       Илья некоторое время смотрит на нее, пытаясь понять, о чем именно идет речь. О его неожиданно участившемся общении с Петром? Или о гала? Судя по ее реакции на упоминание показательных выступлений, эту тему ей обсуждать некомфортно. В любом случае к любому из этих разговоров он не готов, но отступать уже поздно: они остались одни, и Петр, видимо догадавшись о чем-то, оставил им возможность спокойно поговорить.       — О чем поговорить?       Аделия на секунду опускает взгляд, собираясь с мыслями.       — О гала.       Илья едва заметно хмурится.       — Что с ним?       — ИСУ уважает Этери Георгиевну, моего тренера. Я попросила ее сказать мне, если станет что-то известно насчет показательных. Сейчас уже начали постепенно составлять списки.       Он не переспрашивает сразу, но пауза между ними становится тяжелее.       — И?       Аделия поднимает на него взгляд.       — Пети там нет.       Несколько секунд Илья молчит. Мысль звучит слишком неожиданно, чтобы сразу ее принять. Почему-то он даже не задумывался о том, что такое вообще может произойти. Все складывалось как нельзя удачнее: их возобновившееся общение, вчерашняя прогулка по городу, во время которой Петр помог ему снова обрести себя и понять, как именно он хотел закончить эти Олимпийские игры. Сегодняшняя тренировка продолжила этот настрой: он готовил собственное выступление, Петр показал ему свое — и было видно, как сам Гуменник горел идеей откатать эту программу не только для него, но и для всего Милана.       Илья невольно вспоминает, как Петр несколько раз шутил о своей мечте откатать «Трансформеров», как сейчас между делом упомянул, что поспорил с Владом и поэтому окончательно решил, какую программу будет катать. Может быть, это никогда и не было шуткой? Может быть, Петр и правда думал об этом выступлении на протяжении долгого времени? Но что в этой программе было особенного? Да, Илье нравилось это выступление, но, как и номер Шайдорова с пандой, вся эта программа казалась всего лишь веселым номером, без какого-либо заложенного в него смысла. Или какой-то смысл Гуменник в него все же вкладывал?       — Почему? — наконец решается спросить Илья, надеясь услышать какое-либо адекватное объяснение.       — Я не знаю, — честно отвечает Аделия. — Может, дело в тренере: Вероника Анатольевна не имеет такого влияния в ИСУ, как Этери Георгиевна. Может, дело в том, что произошло на произвольной программе, когда Петю откровенно засудили, — твердо добавляет Аделия, не пытаясь смягчить ни формулировку, ни свое отношение к этому факту. — Наконец, может, дело в политике. «Трансформеры» — довольно противоречивый номер, поэтому я надеялась, что Петя передумает и выберет «Спартака».       — Противоречивый? — Илья хмурится, не до конца понимая, что в этой программе могло быть противоречивого: «Трансформеры» — голливудская франшиза, какое отношение она имеет к политике?       — Триколор, — просто отвечает Аделия.       На мгновение Илья теряется, пытаясь понять, что именно она имеет в виду. Он редко слышал это слово в разговорной речи, но ассоциации помогают догадаться: триколор — это три цвета. Она говорит о цветах Оптимуса Прайма — красном, синем и белом. Те же цвета присутствуют и на флаге России.       — И зачем ты решила рассказать это мне? — вырывается у Ильи прежде, чем он успевает подумать о том, как это прозвучит.       Признаться честно, он предпочел бы не знать этой информации, не засорять голову лишними мыслями, тем более негативными. Теперь к ним добавляется и другое знание: Петра, скорее всего, не пустят выступить на гала-концерте, тогда как сам Гуменник до последнего будет рассчитывать на это выступление. Официальные списки объявят либо в день показательных, либо за сутки до них, и до этого момента для него все будет оставаться открытым вопросом — надеждой, которая в конце концов не оправдается.       Ожидая, что Аделия смутится его прямолинейного вопроса, Илья неожиданно обнаруживает, как за привычной скромностью девушки проступает решимость.       — Я вижу, что вы подружились, Илья, — говорит она, умудряясь подчеркнуть слово «подружились» так легко и в то же время достаточно заметно, что Илья застывает, выдерживая ее взгляд с неясным внутренним сопротивлением. — И я подумала, что тебе может быть не все равно.       — Мне не все равно.       Признание вырывается у Ильи автоматически. Неизвестно, чем он руководствовался в этот момент: он мог бы сослаться на наваждение, увидеть в этом ошибку, оговорку, но Илья не хотел обманывать себя такими жалкими оправданиями. Ему не показалось, что вчера у себя дома Аделия смотрела на него с подозрением. Не показалось и то, что сейчас, придя на каток, она вкладывает смысл и в свои взгляды, и в легкие ударения на определенные слова, и в саму идею обратиться с этим разговором именно к нему.       Илья не хотел быть трусом — он никогда им и не был. Поэтому признаться, по крайней мере, в этом, в очевидном небезразличии, он мог. И сделал это сразу, как только возникла возможность.       — Чего ты от меня хочешь, Аделия? — наконец решается спросить он, призывая девушку перестать ходить вокруг да около и перейти к сути разговора. Очевидно, она обратилась к нему не для того, чтобы просто поделиться новостями об участии Петра в гала-концерте — хотя правильнее было бы сказать: о его неучастии.       Может быть, она хочет, чтобы он сам сказал обо всем Петру или по мере возможности подготовил его к плохим новостям. Может быть, Аделия просто не хочет брать на себя эту ответственность. Илья понимает, что такое возможно, но подготовиться к реальному ответу все равно не успевает.       — Возможно, ты мог бы повлиять на это. Заставить ИСУ передумать. Может быть, ты и проиграл в личном зачете, но ты все еще олимпийский чемпион — и не просто чемпион, а чемпион американской сборной. У тебя есть поддержка федерации. Есть связи — через родителей, через тренера. Если бы ты захотел, я думаю, ты мог бы донести этот вопрос до ИСУ. Конечно, я не говорю, что ты обязан что-то делать. Ты не обязан. Но я прошу тебя — прошу за Петю. Сам он этого не сделает, даже если будет знать, что его нет в списках, — рассмотреть возможность помочь включить его в число участников.

***

      Просьба Аделии «помочь включить его в число участников» еще долго повторяется в мыслях Ильи. Он не может вспомнить, что именно ответил ей сразу, что она сказала после этого и как ему самому удалось выйти из разговора, отделавшись неопределенным обещанием подумать. Ясность происходящего возвращается к нему только тогда, когда он заходит в раздевалку и за его спиной захлопывается дверь.       Илья не знает, чего боялся застать сейчас больше — Гуменника, который ждал бы его здесь, догадавшись, что задержался он с Аделией не просто так, или, наоборот, его отсутствия. Мысль о том, что Петр мог уйти, не дожидаясь его, ничего не сказав и сделав выводы самостоятельно, казалась не менее тяжелой. В первом случае Илье пришлось бы подтвердить то, о чем Петр, возможно, уже догадался, во втором — признать, что тот предпочел не задавать вопросов вовсе. Илья не хотел быть для Петра вестником плохих новостей, не хотел разрушать его мечты, когда последние дни Петр только и делал, что помогал ему самому восстановить собственные.       Но, войдя в раздевалку, Илья сталкивается с третьим вариантом.       Внутри никого нет. На одной из скамеек лежит сумка Петра — расстегнутая, оставленная так, будто ее бросили всего несколько минут назад. А из душевых, расположенных в конце раздевалки, доносится ровный шум воды.       Илья останавливается посреди прохода и прислушивается. Этого оказывается достаточно, чтобы понять: Петр не ждал его здесь и не собирался требовать объяснений. Но он и не ушел.       С одной стороны, этому стоило бы порадоваться. Все могло сложиться гораздо хуже: Петр мог выйти из раздевалки раньше, мог не захотеть ждать его, мог просто исчезнуть, оставив после себя только неловкое ощущение недосказанности. Но вместо облегчения Илья чувствует странную растерянность. Эта ситуация оказывается слишком непредсказуемой.       Может быть, Петр действительно не догадался, о чем именно шел разговор с Аделией. Может быть, он просто решил не придавать этому значения. Или, наоборот, догадался обо всем, но не захотел показывать, что его это беспокоит.       Илья невольно возвращается к тому, как Петр вел себя в последние дни. Еще совсем недавно он бы объяснил происходящее просто: Гуменник оставался невозмутимым, потому что воспринимал мир таким, какой он есть, без лишних домыслов и скрытых смыслов. Но теперь это объяснение кажется слишком поверхностным. За время их общения Илья успел убедиться, что Петр замечает куда больше, чем показывает. Он внимателен к деталям, к словам, к интонациям — и слишком умен, чтобы не уловить странность в разговоре у борта. Аделия думала о нем так же, и она знала его гораздо дольше Ильи.       Если Петр действительно решил проигнорировать происходящее, значит, дело было не в невнимательности.       Значит, он просто закрылся.       Эта мысль вызывает у Ильи неприятное напряжение. Он смотрит в сторону душевых, откуда продолжает доноситься шум воды, и понимает, что именно этого момента он и боялся больше всего — того, что произойдет, когда Петр выйдет.       Чтобы не стоять посреди раздевалки в растерянности, Илья подходит к скамейке и начинает разбирать сумку. Он достает одежду, проверяет карманы, перекладывает бутылку воды — действия простые и механические, но они помогают занять руки и создать видимость обычного, спокойного возвращения с тренировки. Ему важно только одно: чтобы Петр не застал его неподвижно стоящим с потерянным выражением лица.       Когда все вещи оказываются разложены, шум воды неожиданно прекращается.       В раздевалке становится тихо.       Илья понимает, что Петр сейчас одевается. Эти несколько секунд тишины тянутся медленно. Он пытается использовать их, чтобы придумать, с чего начать разговор. В голове возникают осторожные, нейтральные фразы. Можно спросить про тренировку. Можно пошутить про спор с Владом. Можно сделать вид, что ничего особенного не произошло.       Он даже успевает мысленно произнести пару таких реплик.       Но как только дверь душевой открывается и Петр выходит наружу — уже одетый, с влажным полотенцем, переброшенным через плечо, — все эти заготовленные слова исчезают.       Илья вдруг понимает, что не сможет спокойно смотреть ему в лицо и одновременно делать вид, будто ничего не произошло. Мысль о том, чтобы соврать, оказывается неожиданно тяжелой. Он замолкает, так и не успев сказать ни слова.       Петр тем временем спокойно подходит к своей сумке, словно ничего необычного не происходит. Несколько секунд в раздевалке стоит молчание.       А потом он первым нарушает его.       — О чем бы тебя ни попросила Аделия, — говорит Петр, не поднимая взгляда, — не забивай себе голову.       — Я… — только и успевает произнести Илья, как Петр неожиданно перебивает его и оборачивается. На лице появляется знакомая улыбка — легкая, дружелюбная, без какого-либо намека на серьезность только что сказанных слов.       — Ты собираешься мыться? Потому что если да — лучше поторопиться. Я хотел еще успеть поприсутствовать на тренировке Аделии. Было бы славно, если бы ты тоже остался. Аделия может и не показывать этого, но ей неловко тренироваться одной среди незнакомых фигуристок. А ты, помимо меня, конечно, — еще одно знакомое лицо.       Петр поправляет полотенце на плече и продолжает тем же спокойным тоном:       — Заодно можем обсудить наряд для твоего показательного выступления. Ты упоминал, что хочешь добавить какой-нибудь акцент. Мне было бы интересно послушать, какой именно.       Илья пытается ответить на улыбку Гуменника своей улыбкой, но чувствует, как фальшиво, должно быть, выглядят его приподнятые уголки губ. Он не знает, что должен сейчас чувствовать. Реакция Петра очевидна: он пытается свести все на нет, отвлечь и себя, и Илью на что-то стороннее — на тренировку, на разговор о будущем прокате Ильи, — но что стоит за этим решением, Илья упорно не понимает.       — Да, хорошо, — стараясь не затягивать паузу, отвечает Илья и, взяв вещи, проходит мимо Петра в душевую.       Прежде чем предпринимать какие-либо действия или что-либо говорить, ему и правда нужно подумать. И в этот момент мысль о душе кажется самым простым способом выиграть немного времени.       В душевой так же тихо, как и в раздевалке. Илья закрывает за собой дверь, включает воду и несколько секунд просто стоит, глядя, как струи ударяются о плитку. Шум воды быстро заполняет пространство, отсекая все остальные звуки, и эта изоляция оказывается неожиданно кстати.       Он не собирается мыться по-настоящему. Вместо этого быстро ополаскивается, как это сделал Петр, стараясь не намочить голову. Холодная вода помогает собраться, хотя мысли по-прежнему возвращаются к разговору с Аделией. Ее просьба звучит теперь отчетливее, и Илья невольно начинает перебирать в уме то, что в принципе мог бы сделать, если бы решился помочь.       Он мог бы поговорить с отцом или с тренером — как и Тутберидзе, они имели свой вес в ИСУ. Он мог бы попробовать подойти к кому-нибудь сам: в конце концов, он тоже был не последним фигуристом на этих Играх. Его имя знали, к его словам могли прислушаться. Но чем дольше Илья размышляет об этом, тем яснее понимает, насколько двусмысленно все это будет выглядеть со стороны. Одно дело — настаивать на принятии Гуменника в команду в компьютерной игре и делать это перед другими фигуристами, своими друзьями. Совсем другое — обращаться к посторонним людям и открыто показывать свою заинтересованность в судьбе русского фигуриста.       Что подумает отец, если он обратится к нему с такой просьбой? Что скажет тренер? Скорее всего, они зададут самый очевидный вопрос: зачем тебе это? Илья не уверен, что сможет ответить. Более того, он не уверен, что выдержит сам этот вопрос — и те недоуменные взгляды, которые неизбежно его будут сопровождать.       Определенно, Илья благодарен Петру. Определенно, он хотел бы помочь. Но жертвовать ради Гуменника своей репутацией — в глазах отца, в глазах тренера, в глазах собственной федерации — он не был готов.       Эта мысль вызывает неприятное чувство, похожее на стыд.       Илья на секунду закрывает глаза и вдруг задается другим вопросом, гораздо более простым и в то же время тяжелым: а что сделал бы Петр на его месте?       Ответ возникает моментально.       Наверное, помог бы.       Илья вспоминает вчерашнюю прогулку по Милану, разговоры, спокойную уверенность, с которой Петр говорил о его прокате, о риске, о праве падать и подниматься снова. Он вспоминает, как Петр без колебаний предложил ему остаться, как будто это было самым естественным решением. В той ситуации Гуменник не думал о том, как его слова могут выглядеть со стороны, не пытался заранее просчитать чужие реакции.       Наверное, он действительно помог бы.       Но эта мысль почти сразу вызывает у Ильи внутреннее сопротивление. Петр не был на его месте, а он не был на месте Петра. Сравнивать их решения, представлять ситуацию, в которой они могли бы поменяться ролями, — неправильно. У каждого из них своя страна, своя федерация, свои отношения с тренерами и семьей. То, что для одного выглядело бы естественным шагом, для другого могло обернуться совершенно другими последствиями.       Илья понимает это разумом, но ощущение внутреннего противоречия от этого никуда не исчезает.       В какой-то момент он ловит себя на том, что продолжает стоять под водой дольше, чем собирался. Мысли начинают путаться: раздражение на ситуацию, на Аделию, на самого себя неожиданно смешивается с другим — с неясным, упрямым чувством, которое он пока даже не может точно назвать.       Илья выключает воду.       Тишина в душевой звучит резко и непривычно после шума струй.       Он вытирается полотенцем быстрее, чем обычно, надевает форму и несколько секунд стоит неподвижно, глядя в стену. В голове остается тяжелый ворох мыслей — о себе, о просьбе Аделии, о собственных сомнениях и о Петре, чье спокойное лицо почему-то продолжает возникать перед глазами.       С этим беспорядком в голове он толкает дверь и выходит обратно в раздевалку.       Петр сидит на той же скамейке, где Илья оставил его раньше. Поверх формы на нем уже накинута бирюзово-белая олимпийская куртка. Он слегка наклонился вперед, держит в руках телефон и смотрит в экран с тихой, рассеянной улыбкой, как будто наткнулся на что-то неожиданно приятное.       Илья на мгновение задерживает взгляд на этой картине, после чего проходит мимо к своим вещам. Он не останавливается рядом, сразу принимаясь приводить сумку в порядок: сначала складывает полотенце, затем накидывает на плечи свою куртку — не олимпийской сборной, а ту же, что и вчера, темную, камуфляжную.       — Я оценил, — вдруг говорит Петр.       Илья оборачивается.       Петр поднимает телефон и поворачивает экран к нему. Илья видит знакомую фотографию, которую сделал на льду. На ней Петр стоит в начальной позе для программы «Трансформеров», приняв упор лежа.       И все-таки Петр нашел эту фотографию раньше, чем Илья ожидал. Впрочем, так даже лучше: появился удобный предлог, чтобы начать разговор.       — Я тоже, — отвечает Илья.       Он застегивает сумку.       Петр слегка приподнимает брови, поворачивая телефон обратно к себе.       — Что тоже?       Илья усмехается и, не поднимая взгляда от сумки, добавляет:       — Тоже оценил. То, что идет в галерее после этой фотографии.       — А что там идет? — без задней мысли спрашивает Гуменник и, не дожидаясь ответа, листает дальше.       Неожиданно в тишину раздевалки вмешивается музыка.       Петр останавливается на следующем файле. На экране начинается короткий эдит: кадры с прокатов Ильи, быстрые переходы, крупные планы, замедленные вращения, наложенные на ритм трека.       Илья замирает на секунду, наблюдая со стороны, как Петр совершенно спокойно досматривает ролик.       Тот листает дальше.       Следующий эдит.       Потом еще один.       Петр смотрит их с тем же спокойным выражением лица, иногда чуть наклоняя голову, словно оценивает монтаж или удачный момент в прокате.       На четвертом ролике Илья не выдерживает.       — Может быть, ты все-таки объяснишь, — говорит он, — откуда это у тебя в телефоне и зачем?       Петр поднимает взгляд.       На его лице нет ни смущения, ни попытки оправдаться — только все та же спокойная, чуть насмешливая внимательность.       — А что тут объяснять? — отвечает он. — Мне нравится, как ты катаешься.       Он на секунду задерживает взгляд на Илье, а потом добавляет тем же ровным тоном:       — И в целом нравишься ты.       Илья замирает.       Эта фраза действует на него неожиданно буквально: он оказывается пригвожден к месту. Он стоит у своей скамейки, одной рукой все еще придерживая сумку, и просто смотрит на Петра.       Петр, напротив, не двигается. Он сидит, чуть наклонившись вперед, по-прежнему держа телефон в руках, и смотрит на Илью снизу вверх спокойно и прямо, без малейшего намека на сомнение в собственных словах.       Илья совершенно не ожидал такого ответа.       Более того, он настолько растерялся, что в первое мгновение даже не понимает, что должен сказать. Отшутиться? Перевести тему? Напомнить о тренировке Аделии? Отвести взгляд, наконец?       Но он не делает ничего из этого.       Он даже не может отвести взгляд.       Растерянность оказывается настолько полной, что Илья застывает на месте, продолжая смотреть на Петра и пытаясь убедиться, что услышал правильно. В голове не возникает ни одной готовой реплики. Вместо слов — тяжелая пауза, в которой он слишком остро осознает собственное молчание.       В какой-то момент ему даже кажется, что он должен ответить. Что в такой ситуации существует естественная реакция — какая-то фраза, жест, хотя бы улыбка. Илья ощущает это почти физически, как импульс, возникающий на границе мысли и речи. Но этот импульс так и не превращается в слова.       Он задерживается на секунду дольше, чем нужно.       И этого оказывается достаточно, чтобы сомнение вмешалось раньше, чем решение.       Что именно Петр вложил в эти слова?       Мысль начинает двигаться сразу в нескольких направлениях. Это могло быть обычное признание симпатии между спортсменами, между людьми, которые несколько дней подряд проводили вместе время и нашли общий язык. Но тон, с которым это было сказано, спокойный и уверенный, не оставлял в нем ни малейшего напряжения. Петр произнес это так, будто говорил о чем-то давно для себя понятном — о чем-то, в чем сам Илья, увы, не мог разобраться.       Нравился ли ему Петр?       Как человек — да, безусловно. Он был добрым, внимательным, харизматичным, всегда готовым помочь — будь то мысль, которую Илья не мог ухватить сам, или поддержка, в которой Илья объективно нуждался.       Как друг — тоже да. С ним было легко проводить время, с ним было интересно разговаривать — будь то о фигурном катании или о чем-то другом, о Милане, о литературе или о компьютерных играх.       Илья не мог отрицать и другое: его интерес к Петру давно вышел за пределы обычного любопытства к человеку и одному из товарищей. Никто другой в олимпийской деревне не вызывал в нем тех чувств, которые вызывал Петр. Именно Петр вдохновил его начать читать «Онегина». Именно за Петром он впервые позволил себе бегать, ждать его ответа, не обижаться на неопределенные «посмотрим». Именно в Петре он первым делом искал компанию после провала.       Он доверял ему.       Доверил свое решение остаться до закрытия Олимпиады. Доверил вчерашнюю прогулку, противоречившую советам отца. Доверил перекраску волос в черный цвет — и даже если бы она оставила следы, он бы не обиделся.       Отрицать было бессмысленно: Петр нравился и ему тоже.       Только вот как облечь все эти мысли в слова Илья не знал. В отличие от Гуменника, который умел лаконично и точно формулировать свои мысли, он этого не умел.       И поэтому сейчас, оказавшись перед выбором — ответить хоть что-нибудь или промолчать, — он промолчал.       И пожалел об этом в тот же момент, как услышал:       — Как фигурист, — наконец нарушает молчание Петр с улыбкой. — Я имею в виду.       — Как фигурист? — переспрашивает Илья, не сразу понимая, к чему это было сказано.       Но когда смысл до него доходит, внутри что-то обрывается.       «Нравишься — как фигурист».       Не как человек. Не как друг. Не как кто-то больший.       Как фигурист.       Петр поднимается со скамейки. Он убирает телефон в карман, подходит ближе и легко хлопает Илью по плечу, как будто разговор завершился самым естественным образом и не оставил после себя ни вопросов, ни неловкости.       — Пойдем.       Илья подхватывает сумку и идет следом.       Они выходят из раздевалки и направляются обратно к тренировочному катку. Первые шаги Илья проходит машинально, не замечая ни коридора, ни людей вокруг. Мысли снова возвращаются к тем нескольким секундам, которые остались позади. Он пытается восстановить разговор в памяти — слово за словом, паузу за паузой. Чем внимательнее он это делает, тем отчетливее понимает: в том разговоре был момент, когда он должен был ответить. Не искать формулировку, не пытаться угадать правильную реакцию, а сказать то, что возникло тогда в голове.       Тот импульс был настоящим. Он помнит его слишком ясно, чтобы сомневаться. В ту секунду у него действительно появилась мысль, практически готовая фраза: «Ты мне тоже». Но вместо того чтобы произнести ее, он начал размышлять — что именно имел в виду Петр, как лучше ответить, как это прозвучит. И пока он размышлял, момент был упущен. Петр сам закрыл тему коротким уточнением, и вместе с этой фразой исчезла та точка, из которой разговор мог пойти иначе.       Вопрос только, почему он так сделал. Потому что решил, что Илья впал в ступор из-за того, что это прозвучало странно и глупо? Или потому что и правда с самого начала имел в виду именно то, о чем и сказал, — фигурное катание, благодаря которому Илья ему и нравился?       Теперь Илья не может отделаться от ощущения, что упустил важный момент. Он не может точно сформулировать, что именно это было — возможность сказать что-то важное, шанс понять Петра или услышать продолжение той фразы, которую Гуменник в итоге оборвал. Но чувство остается упрямым и неприятным.       Когда они возвращаются к тренировочному катку, там уже заметно оживленнее. На льду катается несколько девочек, среди них и Аделия. За бортом стоят тренеры, обсуждают прокаты, время от времени дают короткие замечания. В воздухе звучит музыка — кто-то из тренеров уже включает треки для программ.       Илья и Петр останавливаются немного в стороне от остальных, но рядом друг с другом. Аделия заканчивает вращение, выпрямляется и, заметив их у борта, улыбается. Илья кивает ей в ответ и переводит взгляд на лед, стараясь сосредоточиться на тренировке. Петр, напротив, наблюдает за происходящим спокойно. Он опирается локтями на бортик и следит за прокатами с легкой улыбкой.       Музыка на катке меняется. Одна из девочек заканчивает программу, съезжает к борту, и через минуту очередь доходит до Аделии. Она занимает стартовую позицию, и когда начинает звучать музыка короткой программы, разговоры за бортом постепенно стихают. Илья и Петр внимательно смотрят на лед. Аделия проходит элементы уверенно и чисто: вращения собраны, дорожка шагов точная, без лишней спешки.       Когда программа заканчивается, за бортом раздаются аплодисменты. Илья и Петр тоже хлопают. Петр, повернувшись к нему, говорит:       — Кстати, мы же хотели обсудить твой костюм для показательного. Может, как раз сейчас?       Илья понимает, что разговор требует от него той же легкости, с которой они говорили еще вчера, но сейчас этой легкости нет.       — Может… — начинает он и замолкает. — Давай как-нибудь в следующий раз.       Петр смотрит на него внимательнее, чем раньше. Улыбка остается, но во взгляде появляется сосредоточенность, словно он пытается понять, что именно изменилось.       — Ладно, — спокойно отвечает он.       Они снова переводят взгляд на лед. Через несколько минут Петр добавляет, кивнув в сторону Аделии:       — Давай после тренировки проводим ее. А потом вместе вернемся в деревню.       Илья на секунду задумывается. Мысль о том, чтобы остаться одному со всеми этими мыслями, кажется неприятной.       — Давай, — отвечает он.       Они дожидаются окончания тренировки. Девочки по очереди съезжают со льда, тренеры собирают коньки и сумки, обсуждают прокаты. Через несколько минут Аделия уходит в раздевалку, а Илья и Петр остаются ждать в коридоре у выхода.       Когда она выходит — уже переодетая и с сумкой на плече, — они встречают ее и вместе направляются по длинному коридору к выходу с арены. Поначалу разговор не складывается. Петр идет рядом, время от времени поглядывая в телефон. Аделия держится немного впереди.       Илья начинает замечать одну деталь: она периодически бросает на него быстрые взгляды. Он не сразу понимает, что именно она пытается в нем найти. Возможно, хочет понять, принял ли он какое-то решение. Возможно, по его лицу легко прочитать, что утренний разговор не прошел для него бесследно — ни один из двух: ни с ней у катка, ни с Петром в раздевалке.       В какой-то момент Петр вдруг останавливается и начинает проверять карманы куртки.       — Подождите…       Он достает телефон, заглядывает в сумку, потом снова проверяет карман.       — Слушай, ты не видел, когда я наушники доставал?       Илья качает головой.       — Нет.       Петр задумывается на секунду и усмехается.       — Хм, с утра я пришел в них в раздевалку. Похоже, и оставил где-то там. Я быстро вернусь. Подождете у выхода?       Он разворачивается и уходит обратно по коридору. Илья и Аделия продолжают идти вдвоем. Некоторое время между ними держится тишина.       Потом Аделия все же говорит:       — В итоге. Вы разговаривали с Петей? Он что-нибудь понял?       Илья смотрит вперед.       — Не знаю, догадался ли Петр. По крайней мере, виду он не подал.       Он намеренно не упоминает о том, что Петр прямо попросил его не обращать внимания на ее просьбу. Аделия некоторое время молчит, затем спрашивает уже без обходных формулировок:       — И что ты решил? Ты поможешь?       Илья вздыхает.       За последние несколько часов все как-то слишком быстро стало сложнее. Еще вчера все казалось удивительно простым: прогулка по Милану, разговоры, ощущение, что он наконец нашел здесь кого-то, с кем можно говорить откровенно. Теперь же рядом с этим появились проблемы, о которых он раньше даже не задумывался. Настойчивость Аделии начинает его напрягать. Не потому, что он не понимал, почему она просит, — наоборот, понимал слишком хорошо. Но от этого становилось только тяжелее. Ее просьба требовала от него решения, а он чувствовал, что к этому решению не готов.       Не меньше его напрягает и другое — мысль о том, что помогать он, по сути, не собирается.       — Я пока не решил, — в итоге говорит он. — Я не знаю, как это воспримет моя федерация. И вообще… сначала нужно понять, чем я могу помочь и как это сделать без ущерба для собственной репутации.       Он почти сразу понимает, что этот ответ звучит как уклонение.       Аделия смотрит на него внимательно. В ее взгляде на мгновение появляется разочарование — не резкое, не обвиняющее, скорее тихое и усталое. Она будто ждала услышать что-то другое. Но затем она просто кивает.       Илья сразу понимает: это не тот ответ, на который она рассчитывала.       И вместе с этим приходит еще одна неприятная мысль. Вчера он без колебаний принимал помощь — сначала от Аделии, когда она позволила им воспользоваться ее квартирой и помогла с краской для волос, потом от Петра, который буквально вытянул его из того состояния, в котором он был после произвольной программы. Тогда он не сомневался, не размышлял о последствиях и не задавался вопросами о репутации.       А теперь, когда от него самого потребовалось сделать что-то для них, он при первой же возможности отступил.       Мысль звучит жестко, даже обвиняюще, и от этого становится еще неприятнее. С одной стороны, это казалось очевидно несправедливым. Помощь, о которой просила Аделия, была совсем другого масштаба. Она затрагивала федерации, политику, отношения между странами — все то, во что он никогда не хотел вмешиваться. Сравнивать это с тем, что произошло вчера, было неправильно.       И все же ощущение, что со стороны это выглядит плохо, никуда не исчезает.       Они продолжают молча идти, каждый погруженный в свои мысли и выводы, и не замечают небольшую табличку с предупреждением о скользком полу. В следующую секунду Аделия резко поскальзывается.       Илья реагирует мгновенно. Сначала его пронзает короткий испуг — слишком резкий, чтобы оформиться в мысль. На долю секунды перед глазами возникает картина: Аделия падает на холодный плиточный пол. По спине проходят мурашки, и он вспоминает собственный недавний кошмар — как он разбил голову, упав с сальто на лед. Этого оказывается достаточно, чтобы он дернулся вперед раньше, чем успел что-либо обдумать.       Он хватает ее за руку и удерживает.       Аделия пошатывается, но не падает.       Илья невольно выдыхает, только теперь осознавая, что все обошлось. В коридоре на мгновение стихает разговор — несколько человек оборачиваются на звук.       Аделия выпрямляется, и Илья замечает, что неподалеку стоят Эмбер Гленн и Алиса Лью — американские фигуристки и по совместительству его подруги. Они переглядываются и обмениваются короткой ухмылкой, заметив произошедшее.       Контекст считывается слишком легко: трехкратная чемпионка России, одна из претенденток на олимпийский пьедестал, прямая соперница Эмбер и Алисы — и при этом едва не падает здесь, на обычном полу. И не падает только потому, что ее успел поймать он — американец.       — Спасибо, — тихо говорит Аделия.       Но смотрит на него уже иначе. После его слов о репутации, о федерации, о том, как на это могут посмотреть другие американские фигуристы, этот эпизод оказывается особенно неудачным. Почти как проклятое совпадение, которое окончательно закрепляет уже сделанный вывод.       Аделия осторожно освобождает руку, выпрямляется и снова надевает на лицо привычное спокойное выражение.       — Передай Пете, что я сама вернусь домой.       Она не дожидается ответа и идет дальше по коридору. Проходя мимо Эмбер и Алисы, даже не смотрит в их сторону.       Илья остается стоять на месте. Девушки в ответ лишь усмехаются и продолжают разговор, словно произошедшее стало для них коротким поводом для шутки.       Илья медленно выдыхает и понимает, насколько странно повернулось это утро. Всего за несколько часов отношения с двумя людьми, которые стали для него важными на этих Играх, дали трещину — и в обоих случаях причиной оказалась одна и та же вещь: его собственная нерешительность.