Из блока №7 с любовью

Сентябрь

‎ ‎Первая неделя сентября выдалась душной и нервной. ‎ ‎Университет встретил первокурсников всей своей мощью: лекции в просторных аудиториях с амфитеатром и современным проекционным оборудованием, библиотека с панорамными окнами на холмы, столовая, где кормили так вкусно, что очередь выстраивалась за полчаса. Эмили впитывала всё как губка — записывалась во все возможные кружки, знакомилась с одногруппниками и успевала забегать в блок между парами, чтобы проверить, как там Агата. ‎ ‎Агата, в свою очередь, делала вид, что её всё устраивает. Филологический факультет располагался в том же крыле, что и психология, так что они с сестрой часто пересекались в коридорах. Агата ходила на пары, молча сидела в аудиториях и так же молча уходила. Ни друзей, ни лишних разговоров, ни даже попытки влиться в коллектив. Только наушники, книги и бесконечные записи в телефоне — туда она сбрасывала строчки будущих песен. ‎ ‎Ричард тоже не спешил сближаться с соседями. У него был стриминг, расписание, обязательства перед аудиторией. К тому же его всё ещё бесила та первая стычка с Агатой. Он ловил себя на том, что специально выходит на кухню, когда там кто-то есть, чтобы показать — ему плевать. Особенно если этим «кем-то» оказывалась она. ‎ ‎— Твой кофе убегает, — сказала как-то Агата, проходя мимо кухни, где Ричард, уткнувшись в телефон, варил себе обычный растворимый. ‎ ‎Ричард действительно прозевал момент, и молочная пенка уже ползла на плиту, противно шипя. ‎ ‎— Спасибо, — процедил он сквозь зубы, хватая тряпку. ‎ ‎— Не за что. Просто в следующий раз следи за собой сам. ‎ ‎Она ушла, а Ричард долго смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри закипает злость. И почему она так действует на нервы? Что в ней такого? ‎ ‎— Стерва, — буркнул он, вытирая плиту. ‎ ‎— Она не стерва, — тихо сказал Винсент, который, как обычно, сидел в углу с блокнотом. Он теперь почти всегда сидел в углу — там, откуда видно всё, и где его меньше всего замечают. ‎ ‎— А кто? ‎ ‎— Просто... другая. ‎ ‎Ричард фыркнул. ‎ ‎— Другая? Она больная на голову. Ходит и смотрит на всех как на говно. ‎ ‎Винсент пожал плечами и вернулся к рисунку. Он не умел спорить. И не хотел объяснять, что иногда люди становятся колючими, потому что боятся, что их снова обожгут. Он слишком хорошо это знал. ‎ ‎Эмили, в отличие от сестры, вписалась в общую жизнь блока мгновенно. Она приносила Винсенту печенье (с шоколадной крошкой, как обещала) и расспрашивала о его рисунках, она пыталась разговорить Ричарда об играх, хотя не разбиралась в них совершенно, и каждый раз её искренние вопросы: «А почему ты выбрал этого персонажа?», «А что значит "прокачать уровень"?», «А можно мне тоже попробовать?» — заставляли его улыбаться. ‎ ‎Она даже оставляла записки на холодильнике. Маленькие стикеры с сердечками и пожеланиями хорошего дня. Для всех. Для Винсента, для Ричарда, для Агаты. ‎ ‎Агата эти записки молча выбрасывала. ‎ ‎— Зачем ты это делаешь? — спросила как-то Эмили, застав сестру за этим занятием. Вечер был тёплый, окно в их комнате открыто, и ветер шевелил занавески. — Они же стараются. Винсент вообще милый. ‎ ‎— Винсент молчит, потому что ему плевать. ‎ ‎— Ему не плевать! Он просто стеснительный! Ты видела его рисунки? Я видела. Он потрясающе рисует. ‎ ‎— Эмили, прекрати. Мы здесь учиться приехали, а не дружить. ‎ ‎Эмили обиженно поджала губы, но спорить не стала. Она знала этот тон — когда Агата закрывалась, пробить её броню было невозможно. Только сидеть рядом и ждать, пока она сама оттает. ‎--- ‎ ‎Середина сентября. Дождливый вечер, когда хочется закутаться в плед и никого не видеть. За окном барабанил ливень, стёкла панорамного окна на кухне покрылись сеткой водяных дорожек, и в комнатах пришлось включить свет даже днём. ‎ ‎Ричард проводил очередной стрим — прохождение хоррор-игры, где надо было орать в микрофон и пугать зрителей. Он вошёл в раж, колотил по столу, кричал на монитор и совершенно забыл, что за стеной спят люди. В наушниках у него был звук игры и чата, а реальность перестала существовать. ‎ ‎В два часа ночи дверь его комнаты распахнулась без стука. ‎ ‎На пороге стояла Агата. ‎ ‎Она была в длинной футболке, босиком, с мокрыми после душа волосами. В полумраке коридора она казалась призраком — бледная, тонкая, с горящими глазами. ‎ ‎— Выруби это немедленно. ‎ ‎Ричард обернулся, не снимая наушников. На экране монитора чат взорвался сообщениями: «О, девушка!», «Рич, кто это?», «Познакомь нас!», «Вау, красотка!» ‎ ‎— Я стримлю, — сказал он, показывая на монитор. — У меня сто пятьдесят тысяч человек. Они меня смотрят. ‎ ‎— Мне плевать на твоих сто пятьдесят тысяч человек. У меня сестра спит. И я сплю. А ты орёшь так, будто тебя режут. У нас стены тонкие, если ты не заметил. ‎ ‎Ричард снял наушники и встал. Он был выше и шире, но Агата даже не моргнула. Стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на него в упор. ‎ ‎— Слушай, — начал он, пытаясь говорить спокойно, — это моя комната. Я плачу за неё. Я имею право делать здесь что хочу. ‎ ‎— Ты имеешь право не мешать другим. Это называется «общежитие». Почитай правила, там всё написано. ‎ ‎— Иди ты. ‎ ‎— Сам иди. ‎ ‎Чат бесновался. Кто-то уже начал записывать, кто-то строил теории, кто-то требовал показать девушку. Ричард краем глаза видел бегущие сообщения, но не мог оторваться от её взгляда. ‎ ‎— Знаешь что, — Ричард шагнул к ней, — ты вообще кто такая, чтобы мне указывать? Приехала тут, королева недотрога, строит из себя защитницу... ‎ ‎— Что ты сказал? ‎ ‎Голос Агаты стал тихим. Очень тихим. И в этой тишине было что-то страшное. Настоящее, древнее, как мир. ‎ ‎— Ты слышала. ‎ ‎Она смотрела на него в упор, и Ричард вдруг понял, что не может отвести взгляд. В её глазах не было злости. Там была такая глубокая, вымороженная пустота, что ему стало не по себе. Как будто он заглянул в пропасть и пропасть заглянула в него. ‎ ‎— Знаешь, — сказала она наконец совершенно спокойно, — ты прав. Ты имеешь право орать по ночам. Ты имеешь право делать что хочешь. А я имею право больше с тобой не разговаривать. ‎ ‎Она развернулась и ушла, тихо прикрыв дверь. Не хлопнула — именно прикрыла, без единого звука. Это было страшнее любого хлопка. ‎ ‎Ричард стоял посреди комнаты и слышал, как в наушниках чат сходит с ума: «Рич, ты жив?», «Что это было?», «Вау, какая дерзкая!», «Найди её, женись!». ‎ ‎— Стрим окончен, — сказал он и выключил компьютер, даже не попрощавшись. ‎ ‎В комнате стало тихо. Только дождь барабанил по стеклу да где-то далеко гуляли ночные студенты. Ричард сел на кровать и уставился в стену. ‎ ‎Винсент, который всё это время лежал на своей кровати и притворялся спящим, тихо сказал: ‎ ‎— Она была права. ‎ ‎— Знаю. ‎ ‎— Ты был мудаком. ‎ ‎— Знаю. ‎ ‎— Извинишься? ‎ ‎Ричард помолчал. ‎ ‎— Завтра. ‎ ‎— Сегодня. ‎ ‎Ричард посмотрел на соседа. В темноте Винсент казался просто силуэтом на фоне окна. ‎ ‎— Ты всегда такой правильный? ‎ ‎— Нет. Просто знаю, как это — когда на тебя орут, а ты ничего не можешь сделать. ‎ ‎Ричард вздохнул, встал и пошёл в коридор. Постучал в дверь девчонок. Тишина. Потом шаги. ‎ ‎Дверь открыла Эмили, заспанная, в пижаме с единорогами. ‎ ‎— Ричард? Что случилось? ‎ ‎— Агата не спит? ‎ ‎— Спит. Я разбужу? ‎ ‎— Не надо. — Он протянул ей листок, на котором написал: «Извини. Я был полнейшим мудаком. Поговорим завтра, хорошо? если захочешь». — Передай утром. ‎ ‎Эмили взяла листок, прочитала и улыбнулась. ‎ ‎— Передам. Иди спать. ‎ ‎Он ушёл, а Эмили ещё долго стояла в дверях, глядя на закрывшуюся дверь парней, и думала о том, что в этом Ричарде, кажется, есть что-то хорошее. ‎ ‎Утром Агата прочитала записку и ничего не сказала. Просто спрятала в карман джинсов и ушла на пары. ‎ ‎Но вечером, когда Ричард вышел на кухню, она сидела там с уже почти пустой кружкой чая. ‎ ‎— Ты прав, — сказала она. — Ты был мудаком. И не только был, но и есть. Но извинения принимаются. ‎ ‎И ушла в свою комнату, оставив после себя запах старой бумаги и чего-то ещё — того самого кофе с корицей, который Винсент уловил в первый день. ‎ ‎Ричард выдохнул. И вдруг понял, что внутри разливается странное тепло — совсем не похожее на то, что он чувствовал, когда зрители ставили лайки. ‎ ‎Это было что-то другое. ‎ ‎Что-то настоящее. ‎