Из блока №7 с любовью

Октябрь

‎ ‎Октябрь встретил блок №7 листопадом и бесконечными дождями. ‎ ‎Листья лип во внутреннем дворе пожелтели и теперь устилали газон золотым ковром, который студенты-ботаники отказывались убирать — «для красоты и фотосессий». Фонтан всё ещё работал, но теперь вода в нём казалась холодной и прозрачной, как стекло. По вечерам над кампусом поднимался туман, окутывая корпуса молочной дымкой, и фонари светили сквозь него мягко, по-осеннему. ‎ ‎Винсент рисовал всё чаще. Эмили стала его любимой моделью — она соглашалась позировать, замирая на несколько минут, а потом обязательно начинала хихикать и портить всю серьёзность момента. ‎ ‎— Ты не можешь сидеть спокойно, — жаловался он, но в голосе не было злости. ‎ ‎— Не могу! Это скучно! Расскажи что-нибудь, пока рисуешь. ‎ ‎— Я не умею рассказывать. ‎ ‎— Тогда спроси что-нибудь. ‎ ‎Винсент задумался. Они сидели в гостиной, залитой серым октябрьским светом, падающим сквозь панорамное окно. За стеклом моросил дождь, по стеклу сбегали капли, и в их узорах угадывались очертания будущих рисунков. Эмили устроилась на подоконнике, подобрав под себя ноги, и терпеливо ждала. ‎ ‎Вопросов было много. Слишком много. Но он боялся их задавать. Боялся, что она сочтёт его странным или навязчивым. ‎ ‎— Почему ты всегда улыбаешься? — спросил он наконец. ‎ ‎Эмили удивилась. ‎ ‎— А что, нельзя? ‎ ‎— Можно. Просто... так не бывает. Чтобы всегда. ‎ ‎Она перестала улыбаться. Впервые за всё время их знакомства. Свет за окном будто потускнел. ‎ ‎— Ты прав, — тихо сказала она. — Не всегда. Просто... если перестать улыбаться, можно развалиться. А мне нельзя разваливаться. Я стою за Агатой. ‎ ‎Винсент опустил карандаш. ‎ ‎— За тобой кто-то должен стоять. ‎ ‎— Что? ‎ ‎— Ты всё время за кем-то. За сестрой, за соседями, за всеми. А кто за тобой? ‎ ‎Эмили смотрела на него широко раскрытыми глазами. В них блестело что-то — то ли отражение дождя, то ли слёзы. ‎ ‎— Никто, — прошептала она. — Наверное. ‎ ‎— Неправильно. ‎ ‎Он подошёл к ней. Совсем близко. Так близко, что видел каждую веснушку на её носу, каждую ресницу, каждый блик в зрачках. ‎ ‎— Теперь есть я. ‎ ‎И вернулся к рисунку. ‎ ‎Эмили сидела неподвижно. Она не смеялась. Она вообще не могла пошевелиться. Только смотрела, как он рисует — уверенно, быстро, точно — и чувствовала, как внутри разрастается что-то большое и тёплое. ‎ ‎В коридоре хлопнула дверь, и в кухню влетела Агата. Она замерла, увидев их — сестру и художника в метре друг от друга, и странную тишину, которая висела в воздухе плотнее тумана за окном. ‎ ‎— Я помешала? — спросила она. ‎ ‎— Нет! — слишком быстро ответила Эмили. — Что ты, нет. Мы просто... рисуем. ‎ ‎— Вижу. ‎ ‎Агата перевела взгляд на Винсента. Тот смотрел в блокнот, но было заметно, что он не рисует — карандаш замер на полпути. ‎ ‎— Ладно, — сказала Агата. — Я пойду. В библиотеку. ‎ ‎Она ушла, и Эмили выдохнула. ‎ ‎— Она знает, — сказала она. ‎ ‎— Что знает? ‎ ‎— Что ты мне нравишься. ‎ ‎--- ‎ ‎В тот же вечер Ричард сидел в своей комнате и тупо смотрел в монитор. Стрим он отменил — сослался на технические проблемы. На самом деле просто не мог заставить себя говорить. ‎ ‎Из-за стены доносилась музыка. ‎ ‎Агата играла на гитаре. ‎ ‎Он никогда не слышал, как она играет. Только Эмили, только лёгкие, солнечные мелодии. А тут было что-то другое — грустное, тягучее, с минорными аккордами, от которых щемило в груди. Звук просачивался сквозь тонкую стену, смешивался с шумом дождя за окном и проникал прямо в душу. ‎ ‎Она пела. Очень тихо, почти шёпотом, но в тишине общежития было слышно каждое слово. ‎ ‎«Мама, ты помнишь, как пахло в то утро? ‎Кофе и слёзы, и дверь нараспашку. ‎Ты уходила так безрассудно, ‎Бросив нам вслед лишь пустую бумажку. ‎Я научилась не плакать, не верить, ‎Я стала крепче, чем старая сталь. ‎Но иногда открываю я двери — ‎Вдруг ты вернёшься? Вдруг мне не жаль? ‎Мама, ты слышишь? Я выросла без тебя, ‎Научилась не плакать, не верить, любя, ‎Я стала колючей, как старый шиповник, ‎Но внутри всё так же — тот маленький комочек, ‎Который ждал у окна...» ‎ ‎Ричард закрыл глаза. ‎ ‎Он никогда не думал о своей матери как о ком-то, кто мог бы уйти. Его родители были просто... фоном. Деньги, подарки, редкие звонки. Но они были. ‎ ‎А эта девушка за стеной пела о том, что её бросили. В семь лет. И она всё ещё ждёт у окна. ‎ ‎Он вышел в коридор. Подошёл к её двери. Поднял руку, чтобы постучать, но замер. ‎ ‎Что он скажет? «Я подслушал твою самую личную песню и теперь хочу тебя обнять»? «Я был мудаком, но твой голос пробирает до костей»? ‎ ‎Он развернулся и пошёл на кухню. ‎ ‎Там сидел Винсент и пил чай. Смотрел в окно, за которым лил дождь, и о чём-то думал. ‎ ‎— Тоже слышал? — спросил Ричард, падая на стул напротив. ‎ ‎Винсент кивнул. ‎ ‎— Она талантлива. ‎ ‎— Она несчастна. ‎ ‎Винсент посмотрел на него долгим взглядом. В полумраке кухни, освещённой только настольной лампой, его глаза казались чёрными. ‎ ‎— Ты тоже. ‎ ‎Ричард хотел возразить, но вдруг понял, что не может. ‎ ‎— У меня всё есть, — сказал он. — Квартира, деньги, подписчики, популярность... ‎ ‎— Кроме того, что нельзя купить. ‎ ‎Они сидели молча, слушая, как за стеной Агата заканчивает песню. Дождь барабанил по стеклу, создавая идеальный аккомпанемент. ‎ ‎«...Но если однажды я кому-то поверю, ‎То это будет не тот, кто стоит у двери. ‎А тот, кто войдёт и останется навсегда, ‎Несмотря на дожди и года». ‎ ‎Последний аккорд затих. Наступила тишина — такая полная, что было слышно, как тикают часы на стене. ‎ ‎— Красиво, — прошептал Ричард. ‎ ‎— Иди к ней, — вдруг сказал Винсент. ‎ ‎— Что? ‎ ‎— Иди. Она сейчас одна. И ей страшно. ‎ ‎Ричард смотрел на него и не понимал, откуда художник знает такие вещи. Как можно читать людей, почти не глядя на них? ‎ ‎— Я не могу. ‎ ‎— Можешь. Ты просто боишься, что она тебя пошлёт. ‎ ‎— А если пошлёт? ‎ ‎Винсент улыбнулся. Очень редко он улыбался, но сейчас это была настоящая улыбка — тёплая, человеческая. ‎ ‎— Тогда будешь знать, что попытался. ‎ ‎Ричард встал. Сделал шаг. Остановился. ‎ ‎— А ты? Ты бы пошёл к Эмили? ‎ ‎Винсент покачал головой. ‎ ‎— Я уже у неё. Она просто пока не знает. ‎ ‎И Ричард пошёл. ‎ ‎Постучал в дверь комнаты девчонок. Тишина. Потом шаги. ‎ ‎Дверь открыла Агата. Красные глаза, но сухое лицо. В комнате за её спиной горел только ночник, отбрасывая мягкий розоватый свет на стены. ‎ ‎— Чего тебе? ‎ ‎— Я... — Ричард замялся. — Я слышал твою песню. Случайно. Стены тонкие. ‎ ‎Она напряглась. ‎ ‎— И? ‎ ‎— И я хотел сказать... это круто. Очень. ‎ ‎Она смотрела на него, не веря. ‎ ‎— Ты серьёзно? ‎ ‎— Агата, я много чего про тебя думал за этот месяц. Плохого, хорошего, разного. Но никогда — что ты бездарна. Ты злая, колючая, невыносимая. Но когда ты поёшь... это что-то с чем-то. ‎ ‎Она моргнула. ‎ ‎— Ты странный. ‎ ‎— Знаю. ‎ ‎— Идиот. ‎ ‎— Бывает. ‎ ‎Она почти улыбнулась. Почти. ‎ ‎— Спасибо, — сказала она тихо и закрыла дверь. ‎ ‎Ричард стоял в коридоре и улыбался как дурак. ‎ ‎Она сказала «спасибо». Не послала. Не обозвала. Сказала «спасибо». ‎ ‎Это была маленькая победа. Самая маленькая и самая большая в его жизни. ‎