Из блока №7 с любовью

Декабрь

‎ ‎Декабрь выдался тяжёлым. Сессия накрыла всех с головой. ‎ ‎Кампус опустел — вечеринки прекратились, студенты сидели по аудиториям и библиотекам, заваленные конспектами. В читальном зале с его огромными окнами, выходящими на замёрзший сад, теперь всегда был занят каждый столик. В воздухе пахло кофе, типографской краской и нервным напряжением. ‎ ‎Эмили зубрила психологию развития и социальную психологию, записывая лекции цветными маркерами и расклеивая стикеры по всей комнате. Агата штудировала теорию литературы и историю критики, делая пометки на полях книг, которые брала в библиотеке стопками. Ричард пытался совмещать подготовку к экзаменам по матанализу и дискретной математике со стримами, и это давалось ему с трудом. Винсент почти перестал спать, доделывая курсовой проект по истории искусств и готовя портфолио к первому серьёзному просмотру. ‎ ‎В блоке №7 воцарился хаос. ‎ ‎Книги валялись везде — на кухонном столе, на полу, на подоконниках, даже в ванной (Эмили пыталась учить термины, принимая душ, и забывала уносить конспекты). Кто-то постоянно пил кофе, кто-то забывал есть, кто-то разговаривал во сне на латыни. ‎

***

‎— Я больше не могу, — простонала Агата в два часа ночи, закрывая очередной учебник. — Если я прочитаю слово «стихосложение» ещё раз, я взорвусь. ‎ ‎— Взрывайся тихо, — буркнул Ричард, не отрываясь от конспекта по математике. ‎ ‎Они сидели на кухне вдвоём. Впервые за долгое время. За окном мела метель, заметая аллеи кампуса, и снег, подсвеченный фонарями, казался голубоватым. Батареи грели вовсю, создавая уютный контраст с зимней стужей. ‎ ‎— Ты вообще спишь? — спросила Агата. ‎ ‎— Нет. А ты? ‎ ‎— Тоже нет. ‎ ‎— Значит, будем не спать вместе. ‎ ‎Она хмыкнула. ‎ ‎— Романтично. ‎ ‎— Я стараюсь. ‎ ‎Они замолчали. За стеной тихо играла гитара — Эмили не могла без музыки даже в сессию. ‎ ‎— Знаешь, — вдруг сказала Агата, — я никогда не думала, что скажу это, но... я рада, что ты здесь. ‎ ‎Ричард поднял голову от учебника. ‎ ‎— В смысле? ‎ ‎— В смысле — в блоке. Ты бесишь, конечно. Но без тебя было бы... пусто. ‎ ‎Он смотрел на неё и видел, как она краснеет. Агата Харрис краснеет. Это было зрелище похлеще северного сияния. ‎ ‎— Ты тоже, — сказал он. — Бесишь. Но без тебя было бы скучно. ‎ ‎— Это комплимент? ‎ ‎— Это правда. ‎ ‎Она улыбнулась. Настоящей улыбкой, без сарказма, без защиты. Впервые на его памяти. ‎ ‎— Спой мне, — попросил Ричард. ‎ ‎— Сейчас? Ночью? ‎ ‎— Агата, уже всё равно никто не спит. Все зубрят. Спой. ‎ ‎Она взяла гитару, стоявшую в углу кухни. Подумала. И запела. ‎ ‎Люби меня долго-долго ‎Чтобы больше не было больно-больно, одиноко ‎Люби меня долго-долго ‎Невозможно, чтобы не в Каспий Волга воды свои несла ‎ ‎Как я тебя ждала ‎Долго-долго-долго ‎ ‎Не грустную песню, не про боль. А что-то новое, что она написала сегодня ночью —  чего уж скрывать, думая о нем. Голос её лился мягко, обволакивающе, смешиваясь с завыванием ветра за окном. ‎ ‎Ричард слушал и чувствовал, как внутри тает лёд. Тот самый, который он носил в себе годами, не замечая. ‎ ‎Когда она закончила, он сказал: ‎ ‎— Знаешь, что я понял за этот семестр? ‎ ‎— Что? ‎ ‎— Что ненавидел тебя только потому, что ты не давала мне покоя. Ты влезла в голову и застряла там. И теперь я не могу без твоего голоса. ‎ ‎Агата замерла. ‎ ‎— Ричард... ‎ ‎— Я знаю. Не надо ничего говорить. Просто знай. ‎ ‎Она кивнула. Точно так же, как Эмили кивнула Винсенту месяц назад. ‎ ‎В ту ночь они просидели до утра. Не касаясь друг друга. Просто рядом. За окном мела метель, в комнатах спали уставшие Эмили и Винсент, а они сидели на кухне и молчали — и это молчание было красноречивее любых слов. ‎