Точка опоры

Четыре дня. Или уже пять? Юля сбилась со счета. С того самого утра, когда она, намыливая подмышку в душе, почувствовала острую боль, будто ужалила оса. Тогда она подумала, что просто неаккуратно побрилась или потерла новой кофтой. Подумаешь, прыщик какой-то. Она намазала его кремом и забыла. Но прыщик не забыл. На следующий день он превратился в плотный, болезненный шарик. Красный, горячий на ощупь. Юля снова намазала его — на этот раз цинковой мазью, которую нашла в аптечке. Мама говорила, что она от всего помогает. Не помогла. К третьему дню Юля уже не могла нормально опустить руку. Каждое движение отдавало тупой, ноющей болью, которая простреливала куда-то в плечо. В школе пришлось писать левой рукой, и сосед по парте, Колька, спросил, не заболела ли она. Юля огрызнулась. Она вообще стала огрызаться в последнее время. На маму, на учителей, на саму себя. Шарик под мышкой стал размером с крупную виноградину. Кожа вокруг побагровела и лоснилась. Юля тайком рассматривала его перед зеркалом, с ужасом и отвращением. Что это? Опухоль? Рак? Она, конечно, умная, читала в интернете про всякие страсти. Сердце ухало в пятки, но идти к врачу... Нет. Только не это. Врачи — это белые халаты. Это колючий взгляд поверх очков. Это боль, которая приходит неожиданно и от которой нельзя защититься. Это унижение, когда ты плачешь, а тебе говорят, что ты уже большая. Юля лучше умрет, чем пойдет в поликлинику. На четвертый день боль разбудила ее ночью. Просто вырвала из сна. Казалось, что под мышкой застрял раскаленный гвоздь, и кто-то медленно его проворачивает. Юля лежала в темноте, сжимая зубы, и слезы текли по щекам сами собой. От боли. От обиды. От страха. Утром мама зашла разбудить ее в школу и застала такую картину: дочь сидит на кровати, прижимая руку к телу, бледная, с красными глазами. — Доброе утро! Юля? Что случилось? — Мам, у меня... — голос сорвался. — У меня тут болит. Сильно. Она приподняла футболку. Мама ахнула. Красное, вздувшееся, блестящее пятно размером с перепелиное яйцо выглядело ужасно. — Господи, Юль! Почему ты молчала?! Это же гнойник! Срочно к хирургу! — Не пойду! — Юля дернулась и зашипела от боли. — Я не пойду к врачам! — Прекрати истерику! — мамин голос стал металлическим. Так бывало, когда она теряла терпение. — Смотри, что у тебя! Это опасно! Одевайся, я звоню в поликлинику, отпрашиваюсь с работы. Собирайся! Юля поняла: спорить бесполезно. Мама в таком режиме — это танк. Она сдалась. Но внутри все сжалось в тугой комок, тот самый, из далекого детства. Ее трясло. Она натянула джинсы и свободную футболку, стараясь не задеть больное место. Каждое движение отдавало болью. В поликлинике было шумно, душно и страшно. Знакомый запах хлорки ударил в нос, смешиваясь с запахом духов проходящих мимо женщин и мокрых курток в гардеробе. Сердце колотилось где-то в горле. Мама тащила ее к нужному кабинету, сверяясь с бумажкой, которую дали в регистратуре. — Кабинет хирурга, первый этаж, 31 кабинет, — бормотала мама. — Пошли. Они сели на скамейку напротив двери с табличкой «Хирург детский. Врач-хирург Давыдова Д.С.». На скамейке уже сидела женщина с мальчиком лет семи, который держал замотанный бинтом палец, и девочка-подросток с мамой, у девочки был унылый вид и замотанное горло. Юля смотрела на дверь, как кролик на удава. Ей казалось, что за этой дверью ее ждет пытка. Тот самый кабинет с клеенчатой кушеткой, злая тетя и шприц. В ушах зазвенело от напряжения. Мама что-то говорила, но Юля не слышала. Она сидела, вжав голову в плечи, и чувствовала, как пульсирует боль в подмышке, отсчитывая секунды до неизбежного. — Следующий, — наконец вызвали их. — Проходите. Мама встала и потянула дочку за собой. Дверь открылась. Юля переступила порог кабинета, готовая к самому худшему. И замерла.