Точка опоры

Первое, что Юля заметила — тишину. Не звонкую, вакуумную, а спокойную, рабочую. За открытым окном шумели машины, но внутри кабинета не было той давящей тишины, которая бывает перед бурей. И запах. Здесь пахло не хлоркой, а чем-то другим. Может, бумагой, может, легким антисептиком, но не резко, а приглушенно. Второе — женщину за столом. Она подняла голову от бумаг, и Юля увидела глаза. Спокойные, серые, очень внимательные. В них не было колючек. Женщина была не старая, на мамину подругу похожа. Волосы убраны под шапочку, на халате бейдж. Но главное — она не смотрела на Юлю как на проблему или как на орган, который нужно починить. Она смотрела на человека. — Здравствуйте, — голос у женщины оказался низковатый, ровный, без фальшивой бодрости. — Проходите, присаживайтесь. Фамилия? — Нароновы, — озвучила мама девочки. — Нароновы, — тихо повторила врач, ища что-то в компьютере. — Меня зовут Дарья Сергеевна, приятно познакомиться. Рассказывайте, что случилось? Юля только кивнула, язык прилип к небу. Она села на стул, стоящий рядом со столом, а не на ненавистную кушетку. Мама села рядом, затараторила: — Здравствуйте, доктор. У нас вот что... У Юли какая-то шишка подмышкой. Уже несколько дней. Она терпела, молчала, а сегодня ночью плакала от боли. Я посмотрела — ужас просто, краснота, опухоль. Мы очень переживаем... Дарья Сергеевна слушала маму, но краем глаза наблюдала за подростком. Она видела, как девочка вжалась в стул, как побелели костяшки пальцев, которыми она вцепилась в край футболки. Плечи напряжены, взгляд исподлобья, полный ужаса и обреченности. Знакомое состояние. «Белая ворона» страха. — Хорошо, — мягко остановила она маму, когда та сделала паузу, чтобы перевести дыхание. — Сейчас я посмотрю, — она повернула голову в сторону девочки. — Как тебя зовут? — Юля, — тихо отозвалась подросток. — Юля, мне нужно будет осмотреть тебя. Это быстро и не больно, но тебе придется показать мне, что там болит. Ты готова? Юля дернула плечом. Она не хотела раздеваться. Не хотела показывать эту гадость чужому человеку. Но боль подмышкой снова кольнула, напоминая о себе. — Я... мне больно руку поднимать, — прошептала она. — Понимаю, — кивнула Дарья Сергеевна. — Тогда давай сделаем так. Ты просто снимешь рукав футболки, оголив подмышку, которая тебя беспокоит, а руку я тебе помогу придерживать. Мама может помочь. Юля нехотя высунула руку из рукава. Дарья Сергеевна, уже успев надеть перчатки, подошла ближе. Ее движения были спокойными и уверенными, без суеты. Она осторожно, кончиками пальцев, попросила Юлю слегка отвести руку в сторону. Девочка вздрогнула и зашипела от боли. — Прости, милая, я понимаю, больно, — тут же сказала врач, убирая руку. — Я просто посмотрю, не трогая. Вижу уже. Она внимательно осмотрела воспаленный участок. Подмышечная впадина была отечной, кожа багрово-красной, в центре возвышался плотный, флюктуирующий (как определила про себя Дарья Сергеевна) инфильтрат. Сомнений не было. Гидраденит. Гнойное воспаление потовых желез. Запущенное, болезненное. Тянуть нельзя. — Юля, мама, — сказала Дарья Сергеевна, возвращаясь за стол и жестом приглашая Юлю снова надеть футболку. — Ситуация серьезная, но не критичная. У девочки гидраденит. Это воспаление потовой железы, проще говоря, глубокий гнойничок. Из-за того, что мы запустили, процесс зашел далеко, образовалась полость с гноем, которая очень сильно давит на ткани, отсюда и боль. Мама ахнула. Юля побледнела еще сильнее. Гной! Полость! Это страшно. — Что же делать? Операция? — испуганно спросила мама. — Пока не обязательно, — успокоила ее Дарья Сергеевна. — Сначала нужно попытаться снять острое воспаление. Очаг еще не до конца созрел. Ему нужно помочь. Я назначу антибиотики широкого спектра, чтобы остановить распространение инфекции, и противовоспалительные. Но, — она сделала паузу, внимательно глядя на Юлю, — чтобы снять боль и быстро доставить лекарство в очаг, я настаиваю на одном внутримышечном уколе прямо сейчас. Это будет сильное обезболивающее и большая доза антибиотика. Так мы выиграем сутки, а потом подключим таблетки. Слова «внутримышечный укол» прозвучали как приговор. Юля вскинула голову, глаза ее расширились от ужаса. Нет. Только не это. Только не игла. Только не в попу. Воспоминание шестилетней давности накрыло с головой: холодная кушетка, злой голос, раскаленная боль. — Нет! — вырвалось у Юли. Громче, чем она хотела. — Я не буду! Я не дам! Не надо! Слезы, которые она сдерживала всю дорогу, хлынули сами собой. Ей было стыдно до жжения в щеках, она большая, ей пятнадцать лет, а она ревет, как маленькая, перед незнакомым врачом. Но остановиться не могла. Панический страх сковал тело. — Юля, прекрати! — одернула мама, но в ее голосе тоже зазвучали панические нотки. — Девочка, что ты делаешь? Доктор помочь хочет! — Нет! Не надо! Я не могу! Я боюсь! — Юля закрыла лицо руками, плечи ее тряслись. Она сидела, сжавшись в комок, и представляла, как сейчас мама и эта врач будут ее ловить и насильно делать укол. Как тогда. Дарья Сергеевна смотрела на эту сцену и видела не капризного подростка. Она видела затравленного зверька, загнанного в угол болью и страхом. Она видела ту самую детскую травму, которая живет в человеке годами. Мамины одергивания и призывы «прекратить» только усугубляли ситуацию. — Мама, — твердо, но негромко сказала Дарья Сергеевна. — Подождите, пожалуйста, в коридоре. Я поговорю с Юлей наедине. Мама открыла рот, чтобы возразить, но встретилась взглядом с врачом. В этом взгляде была такая уверенность и спокойная сила, что спорить не захотелось. Мама вздохнула, посмотрела на рыдающую дочь и вышла, прикрыв дверь. Как только дверь закрылась, в кабинете стало тихо. Только всхлипывания Юли нарушали тишину. Дарья Сергеевна не спешила. Она подошла к кулеру, налила воды в пластиковый стаканчик и пододвинула его к Юле. — Попей, — просто сказала она. Юля подняла на нее заплаканные, опухшие глаза. В них читалось недоумение. Вместо того чтобы ругаться или тащить ее к кушетке, ей просто дают воды. Она машинально взяла стакан, сделала глоток. Вода была прохладной, приятной. — Юля, — Дарья Сергеевна присела на корточки рядом с ее стулом, чтобы быть на одном уровне. — Ты не думай, я не буду тебя заставлять и ловить по кабинету. Это не мой метод. И укол я не буду делать тебе силой, пока ты сама не разрешишь. Юля шмыгнула носом, недоверчиво глядя на врача. — Но я хочу, чтобы ты кое-что поняла, — продолжила Дарья Сергеевна. — Я здесь не для того, чтобы тебя мучить. Я здесь для того, чтобы убрать твою боль. Сейчас тебе очень больно, да? Руку опустить не можешь, ночью не спала? Юля кивнула. — Эта боль — от гноя. Он давит изнутри, распирает ткани. Если мы ничего не сделаем, станет еще больнее. Гнойник может прорваться внутрь, и тогда начнется заражение крови, сепсис. Это опасно для жизни. Ты ведь не хочешь в больницу на неделю, с капельницами? Юля испуганно замотала головой. Больница с капельницами звучала как худший кошмар. — Я предлагаю тебе один укол, — голос Дарьи Сергеевны был ровным и убедительным. — Один. Я сделаю его быстро, профессионально. Обезболивающее подействует уже через десять минут, и та боль, что мучает тебя сейчас, уйдет. Совсем. Антибиотик начнет бороться с воспалением. Ты почувствуешь облегчение. Согласись, это стоит того, чтобы потерпеть пять секунд? — Я... я боюсь иголок, — выдохнула Юля, стыдясь признаться в этом, но страх был сильнее гордости. — С детства боюсь. Мне один раз... в садике... медсестра грубая была, больно сделала, и кричала на меня. Я с тех пор... — Я поняла, — кивнула Дарья Сергеевна, и в ее глазах мелькнуло что-то теплое, понимающее. — Знаешь, я таких детей видела много. И взрослых тоже. У меня у самой в детстве был страх стоматологов. До дрожи. Пока один врач не нашелся, который объяснил мне, что и зачем делает, и дал подержать зеркальце. Страх часто от неизвестности, от чувства, что ты не контролируешь ситуацию. Давай сделаем так, чтобы ты контролировала. Она встала и подошла к столу, взяла шприц в упаковке, ампулы. — Смотри. Вот шприц. Видишь, игла стерильная, в упаковке. Сейчас я ее вскрою при тебе. Вот лекарство. Два: одно обезболивающее, второе — антибиотик. Я наберу их в один шприц. Это немного, меньше пяти миллилитров. Укол делается в верхнюю часть ягодицы, там нет крупных нервов, если делать правильно. Я делаю правильно, обещаю. Она говорила спокойно, деловито, и это действовало лучше любых уговоров. Юля слушала, и паника понемногу отступала, сменяясь настороженным вниманием. — Я буду делать укол медленно, чтобы лекарство распределялось равномерно и не было больно. Но самое главное, — Дарья Сергеевна посмотрела Юле прямо в глаза. — Ты будешь командовать. Скажешь «не готова» — я подожду. Скажешь «больно» — я остановлюсь. Но ты должна понимать: если дергаться, будет больнее и опаснее. Если ты сможешь расслабиться и довериться мне, ты ничего не почувствуешь, кроме легкого укуса комара. Обещаю. Юля смотрела на врача. В ее серых глазах не было ни капли фальши, ни капли равнодушия. Она говорила серьезно, как со взрослой. Она не называла ее «девочкой» и не говорила «не бойся, это не больно». Она просто объяснила, как все будет, и дала право выбора. Боль в подмышке снова напомнила о себе, резкая, дергающая. «Пять секунд», — подумала Юля. — «Пять секунд ради того, чтобы это прекратилось». — Вы правда остановитесь, если я скажу? — тихо спросила она. — Честное врачебное, — Дарья Сергеевна чуть улыбнулась. — Давай договор: ты слушаешь меня, я слушаю тебя. Идет? Юля шмыгнула носом в последний раз и вытерла щеки тыльной стороной ладони. Глубоко вздохнула. — Идет, — еле слышно сказала она.