Fiend

Маленький мальчик в рваной одежде брёл по пустынным улицам полузаброшенного города, то и дело поднимая взгляд к небу — словно надеялся отыскать там ответ, которого не существовало. По обе стороны тянулись остовы полуразрушенных домов: пустые глазницы окон, просевшие крыши, стены, изъеденные временем и сыростью. В какой бы дом он ни заглянул — повсюду ждало одно и то же: пыль, тишина и ничего. Ни крошки еды, ни глотка воды. Ни единого признака жизни. Он надеялся прожить ещё один день. Просто ещё один — чтобы снова увидеть тусклый луч солнца, падающий на его лицо сквозь грязную пелену неба. Этого было достаточно. Тонкие руки мальчика были испещрены порезами и ушибами, некоторые свежие, некоторые уже подёрнутые тёмной коркой. Он брёл по пустынной дорожке вдоль зданий, и со стороны казалось, будто он ищет кого-то — а может, кто-то искал его. — Кер! — мальчик мгновенно обернулся на голос, вздрогнув всем телом. Навстречу ему быстрым, пружинистым шагом направлялся светловолосый паренёк — чуть выше ростом, чуть старше, одетый в куда более приличную, хоть и потрёпанную одежду. О бедро ритмично билась холщовая сумка, лямка которой была перекинута через плечо. В руках он что-то нёс. Подойдя ближе, старший присел на корточки, опустившись до уровня глаз младшего, и раскрыл ладони. — Вот! Смотри, что я тебе принёс, братишка! Руки, наверное, болят от ран, верно? Эти бинты помогут немного унять боль! — он бережно взял ладони мальчика, перевернул их тыльной стороной вверх, осмотрел ссадины и осторожно вложил в них два рулона бинтов. Кер с удивлением и непониманием разглядывал свёртки, будто видел подобное впервые. Осторожно потрогал их кончиками пальцев и ощутил мягкий, чуть шершавый материал — и нашёл его приятным на ощупь. Решив воспользоваться подарком, он просто приложил рулон к тыльной стороне ладони и замер, не понимая, что делать дальше. Старший брат тихо рассмеялся, взъерошил ему волосы и забрал один из рулонов. — Кер! Ты делаешь это совсем неправильно. Давай покажу, как надо! — радостно воскликнул он, разматывая край бинта. Присев рядом, он аккуратно взял левую руку младшего и принялся перевязывать: сначала обмотал ладонь — плотно, но не туго, — затем перешёл на пальцы, пропуская бинт между ними восьмёркой, снова вернулся к запястью и, сделав ещё пару аккуратных витков, ловко завязал узел. Каждое движение было уверенным, отработанным — будто он проделывал это десятки раз. — Вот! А теперь посмотрим, насколько внимательно ты наблюдал. Попробуй перевязать вторую руку сам! Черноволосый мальчик лишь озадаченно уставился на старшего, моргая алыми глазами. Потом перевёл взгляд на свою перебинтованную руку, затем на свободную — и поразмыслив, взял правой рукой неиспользованный рулон. Медленно, прикусив от усердия нижнюю губу, он начал повторять увиденное. Неуверенно обмотал бинт вокруг ладони — слишком свободно, с перехлёстом; кое-как обвил пальцы, пропустив один, прошёлся по руке ещё раз и завязал слабый, неровный, кривой узел. Посмотрел на результат и чуть нахмурился — получилось совсем не так аккуратно, как у брата. — Давай помогу, — старший брат мягко подхватил узел и затянул его покрепче, надёжно закрепив повязку. Поправил пару съехавших витков и удовлетворённо кивнул. — Для первого раза — отлично. — Спасибо, старший брат, — тихо проговорил Кер. Голос у него был хриплый — то ли от жажды, то ли от того, что он слишком редко им пользовался. — Да не за что! Когда моему братишке плохо — я всегда рядом! — ответил тот, улыбнувшись во все зубы, и легонько щёлкнул Кера по носу. Они пошли дальше по улице, осматривая пустые магазины и дома в надежде найти какую-либо съедобную еду. Большинство полок были давно разграблены — оставались лишь пыль, битое стекло и следы тех, кто побывал здесь до них. Старший брат заглядывал в каждый угол, простукивал стены, проверял подвалы — с упорством, которого младшему не хватало. Кер просто брёл следом, стараясь не отставать. Ноги гудели от усталости, а в животе давно перестало урчать — желудок, похоже, смирился. — О! Кер, иди сюда! Быстрее! — донёсся возбуждённый голос из глубины очередного разорённого магазина. Мальчик ускорил шаг и нашёл брата за прилавком. Тот сидел на корточках, держа в руках помятую жестяную банку. Этикетка давно облезла, но крышка была цела — значит, содержимое ещё могло быть пригодным. — Видишь? Говорил же тебе — нужно всегда проверять за прилавками. Люди хватают то, что на виду, а сюда никто не заглядывает, — он потряс банку у уха и удовлетворённо кивнул, услышав, как внутри что-то хлюпнуло. — Удача! Достав из сумки короткий нож, он ловко поддел крышку. Внутри оказалась тушёнка — комковатая, бледная, но вполне съедобная. Запах был слабый, чуть кисловатый, однако для двух голодных мальчишек это было пиршество. — Держи. Ешь первым, — он протянул банку Керу. Кер посмотрел на брата, потом на банку. Его пальцы, обмотанные свежими бинтами, неуверенно сомкнулись на жестяном краю. Он зачерпнул немного и отправил в рот. Вкус был так себе — пресный и с лёгкой горечью, — но тело отозвалось мгновенно: по нему разлилось тепло, а руки перестали дрожать. — А ты? — тихо спросил Кер, протягивая банку обратно. — Я потом! Мне не так сильно хочется, — беспечно отмахнулся старший, хотя тёмные круги под его глазами говорили об обратном. Кер молча пододвинул банку ближе к брату и уставился на него не моргая. Светловолосый рассмеялся и потрепал его по макушке. — Ладно, ладно, уговорил. Только потому, что ты так страшно на меня смотришь своими глазищами, — он зачерпнул тушёнку и принялся жевать, преувеличенно причмокивая. — М-м-м! Кухня высшего класса! Передай мои комплименты шеф-повару! Кер не засмеялся, но уголок его губ едва заметно дрогнул — этого было достаточно. Доев и спрятав пустую банку в сумку — «железо всегда пригодится», как любил говорить старший, — они выбрались обратно на улицу. Солнце уже сползало к горизонту, окрашивая пыльное небо в мутный рыжий цвет. Тени домов вытянулись, превращая улицу в лабиринт из полос света и мрака. — Нам нужно найти место для ночлега до темноты, — старший осмотрелся, прикрывая глаза ладонью от закатных лучей. — Помнишь, что я тебе говорил? — Ночью выходят... те, — негромко ответил Кер. — Правильно. Мусорные твари. Они лезут из Запретных зон активнее когда темнеет. Здесь нет ни стен, ни уборщиков, ни-че-го. Так что ночью — только за закрытой дверью. Идём, я приметил один дом, когда мы проходили мимо, — дверь была целая, и на окнах решётки, — он схватил Кера за руку и потянул за собой. Они двинулись обратно по улице, свернули в переулок и остановились перед двухэтажным зданием. Стены были испещрены трещинами, а штукатурка осыпалась грязно-белыми хлопьями, но дверь — массивная, металлическая — действительно была на месте. Старший толкнул её плечом. Та поддалась со скрежетом. Внутри пахло сыростью и старой древесиной. Когда-то это был жилой дом: на стене висел покосившийся портрет в треснувшей рамке — лица на нём уже не разобрать, — а в углу стоял перевёрнутый стол на трёх ножках. Брат обошёл первый этаж, заглянул в каждую комнату, проверил окна. — Чисто. Заночуем здесь, — объявил он и закрыл дверь, подпёрев её тем самым столом. Расстелив на полу своё потрёпанное пальто, он усадил на него Кера, а сам устроился рядом, прислонившись спиной к стене. Сумку положил под руку — так, чтобы нож был в мгновенной доступности. — Старший брат, — Кер повернулся к нему. Алые глаза поблёскивали в полумраке. — М? — Почему мы не можем пойти в город? Там, где стены и... другие люди. Светловолосый помолчал. Привычная улыбка на секунду исчезла, и в его взгляде мелькнуло что-то взрослое, усталое — то, что он старательно прятал от младшего. — Потому что в городах нас никто не ждёт, Кер. Мы — никто. У нас нет денег, нет родственников, которые за нас поручатся. Для них мы — мусор. Такой же, как тот, что падает сверху, — он кивнул в сторону потолка, подразумевая Небесную Твердь. — Нас просто не замечают. Кер опустил глаза на свои перебинтованные руки. Бинты уже слегка потемнели от грязи, но всё ещё держались крепко — так, как завязал их брат. — Но я обещаю тебе, — голос старшего вдруг стал твёрже, и он положил ладонь Керу на макушку. — Я найду способ. Заработаю, накоплю, что-нибудь придумаю. И мы войдём в этот город через парадные ворота. Не как бродяги, а как люди. Ты мне веришь? Кер посмотрел на него. Брат снова улыбался — широко, открыто, так, будто всё в этом гнилом мире было поправимо. И, несмотря на голод, усталость и страх, Кер ему верил. Потому что больше верить было некому. — Верю, — прошептал он. — Это хорошо... — он приостановился на пару секунд и сунул руку в сумку. Порыскав, он достал оттуда сверток небольших размеров. — Братишка, если что-то случится, — он развернул свёрток и показал два кинжала заточенных до остроты. — Какая бы ситуация ни была — используй эти кинжалы, чтобы защитить себя, хорошо? Храни их как зеницу ока, — он произнёс это негромко, но твёрдо, глядя младшему прямо в глаза. Мальчик разинул рот от удивления. Его алые глаза вспыхнули — ярко и по-детски, вспыхнули словно когда получаешь то, о чём даже не смел мечтать. Он перевёл взгляд на кинжалы, потом обратно на брата, не решаясь притронуться — словно боялся, что это окажется шуткой или сном. — Откуда это у тебя, старший брат? — голос мальчика прозвучал чуть громче обычного — верный знак того, что он по-настоящему взволнован. — Нашёл, когда обыскивал один из домов. Лежали под половицей, завёрнутые в тряпку, — как будто кто-то специально спрятал их. Видимо, ждали своего хозяина, — он подмигнул младшему и бережно передал ему свёрток. — С этого момента они твои. И только твои. Кер принял свёрток обеими руками — осторожно, почти благоговейно. Пальцы, обмотанные бинтами, скользнули по холодному металлу лезвий. Кинжалы оказались неожиданно тяжёлыми для его тонких рук, но эта тяжесть была правильной. Надёжной. Он прижал свёрток к груди и тихо выдохнул. — Спасибо... Дин — прошептал он имя своего неродного брата, и в этом единственном слове уместилось больше, чем мальчик мог бы выразить целыми фразами. Старший брат улыбнулся — мягко, тепло — и легонько щёлкнул его по лбу. — А теперь спи. Завтра ещё один день... — он мягко надавил на плечо младшего, укладывая его. Кер прижал свёрток с кинжалами к груди — крепко, обеими руками, словно боялся, что кто-то отберёт. Холодный металл ощущался сквозь ткань, но мальчику это нравилось. Впервые за долгое время у него было что-то своё. Где-то снаружи, за металлической дверью и решётками на окнах, раздался далёкий протяжный вой — нечеловеческий, вибрирующий на краю слышимости. Мусорные твари просыпались. Старший брат чуть крепче сжал рукоять ножа и придвинулся ближе, заслоняя собой младшего. Мальчик с алыми глазами закрыл веки и провалился в сон. Впервые за долгое время его сны были без кошмаров. ----- Утро началось с тишины — той неестественной, давящей тишины, которая бывает только в мёртвых городах. Ни ветра, ни далёкого воя, ни скрежета металла. Даже пыль, казалось, застыла в воздухе. Кер проснулся от того, что брат осторожно тряс его за плечо. — Подъём, братишка. Нам пора двигаться, — голос старшего звучал бодро, хотя тёмные круги под глазами стали ещё заметнее. Он явно не сомкнул глаз всю ночь из-за того что караулил. Мальчик поднялся, протирая слипшиеся веки. Свёрток с кинжалами по-прежнему был прижат к груди. Старший помог ему засунуть их в сумку, затянул лямку на худом плече и, отодвинув стол от двери, выглянул наружу. Прислушался. Принюхался. Только после этого вышел, жестом позвав Кера за собой. — Сегодня попробуем добраться до восточной окраины. Там, говорят, есть поселение — небольшое, но живое. Люди торгуют едой в обмен на хлам, — он зашагал по улице, держа нож в правой руке, а левой крепко сжимая ладонь младшего. — Идти далеко, так что береги силы. Кер молча кивнул и поплёлся следом. Они шли около часа. Полузаброшенный город постепенно редел: дома становились всё ниже, всё более разрушенными, пока не сменились пустынями, заваленными мусором. Привычный пейзаж Поверхности — бескрайние горы мусора, сброшенных с Небесной Тверди. Ржавый металл, гнилой пластик, осколки чего-то, что когда-то имело форму и назначение. Здесь не было ни дорог, ни ориентиров — только бесконечные дюны хлама под грязно-серым небом. Старший ориентировался по солнцу — или, точнее, по тусклому пятну света, которое едва проступало сквозь вечную пелену. Он уверенно вёл Кера между мусорных холмов, обходя самые высокие нагромождения. — Старший брат, — Кер дёрнул его за рукав. — Я устал. — Знаю. Ещё немного. Видишь тот проём? — он указал на остов полуразвалившегося склада впереди. — Передохнём там. Они не успели дойти. Звук пришёл первым — низкий, утробный рокот, от которого завибрировал мусор под ногами. Жестянки задребезжали. Ржавые листы железа зазвенели, как колокола. Старший брат замер. Его рука мгновенно сжалась на ладони Кера до боли. — Не двигайся, — прошептал он. Из-за ближайшей мусорной горы, неторопливо и тяжело, выползло нечто. Сначала показалась голова — если это можно было назвать головой: бесформенная масса спрессованного хлама, из которой торчали обломки труб и прутья арматуры, словно зубы в разверзнутой пасти. Затем — туловище: громадное, составленное из смятого металла, битого бетона и чего-то органического, что раньше использовали как еду, что просачивалось сквозь щели, как гной из незаживающей раны. Тварь передвигалась на четырёх конечностях — скрюченных, составленных из переплетённых кабелей и стальных балок. Мусорная тварь. Порождение Запретных зон. Одна из тех, от которых нормальные люди прятались за городскими стенами. Она была размером с дом. — Кер... — голос старшего едва заметно дрогнул. — Когда я скажу «беги» — ты побежишь. Прямо, не оглядываясь, до того склада. Спрячешься внутри и не выйдешь, пока я не позову. Понял? Мальчик стоял как вкопанный. Ноги вросли в землю. Алые глаза были распахнуты так широко, что белки обрамляли радужку сплошным кольцом. Он видел мусорных тварей и раньше — издалека, мельком, силуэтами на горизонте. Но не так. Не в десяти метрах. Не когда от неё несло жаром разложения и ржавым привкусом вонючего мусора. Тварь повернула голову — медленно, с протяжным скрежетом, словно поворачивался ржавый механизм. Из глубины её «пасти» вырвался тот самый утробный рокот — теперь оглушительный, заполнивший собой всё пространство. Она их заметила. — БЕГИ!!! — старший толкнул Кера в спину с такой силой, что тот пролетел несколько метров и упал, ободрав колени. Мальчик вскочил и побежал. Ноги несли его сами — чистый, животный ужас, выжигающий всё остальное. Он слышал за спиной грохот — тварь рванулась вперёд, и под её тяжестью мусорные холмы рассыпались, как карточные домики. Он слышал крик брата — переходящий в вопль: — СЮДА, ТВАРЬ! НА МЕНЯ СМОТРИ! НА МЕНЯ!!! Кер споткнулся, упал, перекатился. Свёрток с кинжалами больно ударил по рёбрам. Поднявшись, он обернулся — и увидел. Его брат стоял перед мусорной тварью — крошечный, нелепый, с коротким ножом в руке, который на фоне этого чудовища выглядел как зубочистка. Он кричал, размахивал руками, швырял в неё всё, что попадалось, — привлекая внимание, уводя от Кера. Тварь замахнулась одной из конечностей — скрюченной стальной лапой, обросшей кабелями. Удар пришёлся сбоку. Тело старшего брата взмыло в воздух — легко, как тряпичная кукла, — пролетело несколько метров и с влажным, тошнотворным звуком впечаталось в остов сгоревшего автомобиля. Металл прогнулся от удара. Тело сползло на землю и замерло. Мир для Кера словно остановился. Кер стоял, не дыша. Ноги отказывались двигаться. Звуки исчезли — остался лишь гул крови в ушах и стук собственного сердца, бьющегося где-то в горле. Он смотрел на скомканную фигуру у разбитой машины — на светлые волосы, потемневшие от чего-то тёмного, на руку, вывернутую под невозможным углом, нож, отлетевший в сторону. Сумка была разорвана. Её содержимое рассыпалось по земле. Мусорная тварь утратила интерес к неподвижному телу. Её голова снова начала поворачиваться — медленно, с тем же ржавым скрежетом. Она искала второго. Кер не побежал. Он упал на колени. Из его горла вырвался звук — надломленный, хриплый, задушенный вой, от которого на мгновение замерла даже тварь. Слёзы хлынули из алых глаз — горячие, обжигающие, заливая лицо и капая на пыльную землю. Он полз. На коленях, раздирая кожу о ржавые обломки и битое стекло, волоча за собой свёрток с кинжалами. Полз к брату. Потому что больше ничего не мог сделать. Когда он добрался, тварь была уже в нескольких метрах. Земля тряслась от её шагов. Горячий, смрадный воздух обдавал лицо. Кер упал рядом с братом и схватил его за руку. Ладонь была тёплой. Ещё тёплой. Светловолосый паренёк лежал на спине. Глаза были полуоткрыты — мутные, расфокусированные, но живые. Ещё живые. Из уголка рта стекала тёмная струйка. Грудь поднималась рывками — неровно, с хрипом, с бульканьем, от которого у Кера всё внутри сжималось в ледяной ком. — К... Кер... — губы старшего шевельнулись. Голос был едва слышен — тонкий, сиплый, как шёпот сквозь воду. — Ты... ты... убежал? Хоро... — Старший брат! Старший брат, пожалуйста! Не засыпай! — Кер тряс его за плечо, размазывая слёзы по грязному лицу. — Я перевяжу! Я... я умею! Ты меня научил! Я сейчас!.. Он судорожно оглянулся, ища бинты. Рулоны валялись в нескольких метрах, среди рассыпанного содержимого сумки. Мальчик рванулся к ним, схватил один, вернулся. Трясущимися пальцами попытался размотать — бинт не поддавался, путался, намокал от крови. Старший брат медленно поднял руку — ту, что ещё слушалась — и накрыл ею ладони Кера. Остановил. — Не... не надо, братишка, — он попытался улыбнуться. Получилось криво, слабо. Кровь на губах пузырилась. — Бинтами... тут не поможешь... — Нет! Нет-нет-нет! Я сейчас! Я... — Кер. — Голос стал твёрже. На одно мгновение — как вчера вечером, когда он давал обещание. — Послушай меня. Послушай... Мальчик замер. Слёзы продолжали течь, но он замолчал, вцепившись в руку брата обеими ладонями. — Кинжалы... — старший с усилием перевёл взгляд на свёрток, лежащий рядом. — Помнишь... что я сказал? Храни их... как зеницу ока. Они... тебя защитят... когда меня... — он закашлялся. Тело выгнулось дугой. Кровь хлынула изо рта, забрызгав подбородок и шею. Приступ прошёл, и он обмяк, тяжело дыша. Тварь была уже совсем близко. Её тень накрыла обоих. — ...Живи, Кер. Ты должен... жить. Обещай мне, что будешь жить ради меня, я вижу, ты сможешь изменить этот дерьмовый мир... — Обещаю! Обещаю, только не уходи! Пожалуйста! Старший брат!!! Ладонь, сжимавшая его руку, дрогнула. Пальцы чуть сжались — в последний раз, слабо и почти неощутимо. Это было его прощание. И медленно разжались обмякнув. Глаза старшего остановились. Взгляд, ещё секунду назад цеплявшийся за лицо младшего брата, застыл и медленно погас — так гаснет последний уголёк в остывающем костре. Рука упала. Кер сидел неподвижно. Слёзы высохли. Лицо стало пустым — пугающе пустым для ребёнка. Алые глаза, широко раскрытые, смотрели на мёртвое лицо брата и не видели ничего. Тварь нависла над ним. Раскрыла пасть — из неё пахнуло гнилым металлом и разложением. Арматурные зубы скрежетали друг о друга. Мальчик не шелохнулся. И тогда что-то внутри него — сломалось Нет. Не сломалось. Проснулось. Проснулась ненависть — слепая, первобытная и испепеляющая. Гнев за всех, кого он любил и кого у него отняли. За мать, раздавленную мусорным контейнером, сброшенным с безразличных небес. За Дина — его дорогого старшего брата, пусть и не родного по крови, но ставшего роднее любых кровных уз. За каждую улыбку, которая больше никогда не озарит это лицо. За перевязанные бинтами руки. За пустую жестяную банку в разорванной сумке. За обещание, которое Дин уже никогда не сможет исполнить. Ненависть вгрызлась в самое нутро мальчика — раскалённая, неутолимая — и навсегда пустила корни. К мусорным тварям, порождениям этой гниющей земли, — истребить их всех до единой, вырезать, выжечь, чтобы ни одна из них больше не отняла чью-то жизнь. К Небожителям, восседающим на своей сияющей Тверди и равнодушно засыпающим Поверхность мусором, — к тем, кто породил этих тварей, эту смерть. Ко всему миру, который молча смотрел, как двое детей подыхают в пустыне, и не шевельнул даже пальцем. В этот день проснулся именно он.