Fiend

Закрывая за собой массивную дверь кабинета босса, я тихо выдохнул — медленно, сквозь стиснутые зубы, выпуская напряжение, которое копилось внутри всё это время. — Мне показалось, что ещё чуть-чуть — и ты взорвёшься от напряжения, — с ухмылкой подметил Эндзин то, что я предпочёл бы не слышать. — Где мои кинжалы? — спросил я первым делом, проигнорировав его замечание. — В твоей новой «комнате», — ответил он, сверкнув своим фирменным хищным оскалом. Скривившись и тяжело вздохнув, я лишь смирился с его компанией. Спустя пару секунд молчания в голове всплыл вопрос, который не давал покоя с момента рукопожатия. — Эндзин, а какой дзинки у босса? — спросил я, спускаясь по лестнице рядом с ним. Он потёр шею и, расплывшись в игривой улыбке, развёл руками. — Без малейшего понятия. Я застыл на ступеньке и уставился на него с выпученными глазами. — Что это значит? — вырвалось у меня на автомате. Эндзин вздохнул — на мгновение его лицо стало серьёзнее обычного — и ответил: — Я, наверное, должен был сказать тебе это раньше, но... Мы все толком ничего не знаем о боссе. Его способности, его дзинки — для нас неизвестность. И тем не менее, каждый Уборщик уважает Босса. Безоговорочно. Потому что его истинная сила не в дзинки. Она — в абсолютной лояльности, которую он внушает. Люди идут за ним не потому, что боятся, а потому, что верят. «Слепая доверчивость... Он собрал вокруг себя неплохой сброд. Стадо, идущее за пастухом, которого даже не знает», — подумал я, но вслух ничего не сказал. Мы прошли ещё пару коридоров и остановились перед неприметной тёмной дверью — обычной на вид, ничем не отличающейся от десятка таких же. — Вот твоя комната, — Эндзин толкнул дверь и отступил в сторону, пропуская меня вперёд. Я переступил порог — и замер. Комната оказалась куда просторнее, чем я ожидал. Прямо напротив двери стояла кровать — настоящая, с матрасом и подушкой, застеленная чистым, пусть и застиранным до белёсости бельём. Слева от входа тянулась пустая нижняя полка, прибитая к стене — видимо, для вещей, которых у меня пока не было. Стены когда-то были белыми, но время взяло своё: в нескольких местах обои потрескались и отслоились, обнажая кирпичную кладку. Справа от кровати стоял небольшой письменный стол, на котором лежал знакомый свёрток — я мгновенно узнал очертания. Мои любимые кинжалы. Рядом со столом возвышался деревянный шкаф с чуть покосившейся дверцей. Напротив шкафа обнаружилась ещё одна дверь — за ней оказалась крошечная уборная. Потёртое зеркало над раковиной, из крана которой мерно падали редкие капли — кап... кап... кап. В углу стояла мусорная корзина. — Общий туалет — этажом ниже, — добавил Эндзин, прислонившись плечом к дверному косяку. «Неплохое жильё... Раньше я мог об этом только мечтать», — подумал я, медленно обводя комнату взглядом. Своя кровать. Свой стол. Дверь, которая закрывается. Капающая вода — не дождь сквозь дыру в крыше, а обычный подтекающий кран. Мелочь, но от неё почему-то защемило в груди. — А, чуть не забыл тебя предупредить! — Эндзин щёлкнул пальцами. — Ты — участник команды «Акута». — Акута? Это что ещё? — Это название, тупоголовый, — он потёр переносицу и, сдержав усмешку, продолжил: — С Риё ты уже знаком. Но у нас есть ещё один паренёк — правда, он сейчас на задании с другой командой, так что познакомитесь позже. — У вас разделение по командам? — Ага, их у нас несколько. По ходу дела со всеми пересечёшься, — он по-прежнему стоял в дверном проёме, скрестив руки на груди, и наблюдал за мной с тем самым ленивым, чуть насмешливым и самодовольным выражением, которое, кажется, было приклеено к его лицу намертво. Я стоял перед ним, перебирая в голове слова: говорить или не говорить. Борьба длилась несколько секунд. В итоге я сдался, тяжело вздохнул, прочистил горло и, уставившись в пол — куда угодно, только не ему в глаза, — выдавил: — Прости за упрямство и... — каждое слово давалось с таким усилием, будто я вытаскивал их из горла вручную, — ...спасибо. Последнее слово прозвучало почти неслышно. Но Эндзин услышал. Его вечная ухмылка на мгновение смягчилась — превратилась в нечто более тёплое. — Рад, что ты смог это из себя выдавить, — он усмехнулся, но без привычного яда. — Всё в порядке. С этого момента мы — одна команда. Если захочешь есть — столовая на первом этаже, Риё тебе показывала, где что. Осваивайся, обживайся. Риё, может, заглянет к тебе позже, — он отступил за порог и, махнув на прощание, закрыл дверь. Щелчок замка и наступила тишина. Я выдохнул и опустился на стул у стола. Всё моё внимание мгновенно сфокусировалось на свёртке. Я потянулся к нему, развернул — и там были они мои кинжалы. В том же состоянии, что и раньше, — ни царапины, ни пятнышка. Эндзин сдержал своё слово. Я взял их в руки, покрутил — ощутил знакомый холод металла, привычный вес, идеально лежащий в ладони. Потом вложил оба клинка в ножны и закрепил на поясе. Привычная тяжесть легла на бёдра — и что-то внутри наконец расслабилось, словно натянутая до предела струна чуть ослабла. Открыв шкаф, я обнаружил на полке аккуратно сложенную одежду: куртку и штаны светлого цвета, из плотной, прочной ткани. На правом рукаве куртки красовалась эмблема Уборщиков — та же, что на башне снаружи. «Вполне неплохая форма...» — пронеслось в голове, пока я разглядывал её, проводя пальцами по вышитому символу. Слова «моя форма» звучали непривычно и чужеродно. Но... не так отвратительно, как я ожидал. Почувствовав, как усталость наваливается тяжёлой волной, я бросил взгляд в окно. Сквозь мутное стекло пробивался тусклый свет — судя по нему, сейчас был лишь полдень. Но тело не интересовало, который час. Оно требовало одного — сна. Я стянул сапоги, повесил пальто на спинку стула — кинжалы оставил на поясе, и упал на матрас. Он был не новый, пружины слегка скрипнули, но после мотельных лежанок и бетонных полов полузаброшенных домов это казалось роскошью. Чистая подушка. Чистое одеяло. Тишина за дверью, с приглушёнными голосами и шагами по коридору. Закрыв глаза, я провалился в сон почти мгновенно — словно падая в мягкую, бездонную темноту. ---- Проснувшись, я ощутил на своей голове тяжелый груз и резкую, пульсирующую боль в глазах, словно кто-то воткнул в них раскалённые иглы. Я моргнул, пытаясь сфокусировать зрение, но перед глазами всё плыло. Комната тонула в темноте, разбавляемой лишь бледным лунным светом, просачивающимся сквозь мутное окно. «Стал рабом этих Уборщиков... Посмотри на себя. Ты чёртов позорник. Среди всех тех, кто держал эти кинжалы, ты — единственный, кто оказался настолько жалок», — едко прошипел голос в моей голове. Он звучал громче обычного, отчётливее — будто воспользовался моей усталостью, чтобы подобраться ближе. Я с трудом сел на кровати, сжимая виски ладонями. Голова раскалывалась. — Заткнись... Ты лишь мусор, который всё ещё не освободился полностью, — горько огрызнулся я, сплёвывая вязкую слюну на пол. «Да что ты знаешь обо мне, мальчишка?» — голос рассмеялся — низким, дребезжащим смехом, от которого у меня по спине пробежал холодок. — «Ты думаешь, я просто голос? Просто твоё больное воображение? О нет... Я — это то, чего ты боишься больше всего. Я — это правда, от которой ты бежишь. Ты продал свою свободу за койку и миску супа. Ты предал память и мечту своего старшего брата». — Я не предал его! — я вскочил с кровати, едва не опрокинув стул. — Я делаю то, что он хотел! Я пытаюсь изменить этот мир! «Изменить мир? Ты? Ха! Ты даже себя изменить не можешь. Ты надел их форму, взял их подачки, пожал руку их боссу. Ты думаешь, они примут тебя? Думаешь, ты станешь одним из них? Для них ты — инструмент. Полезная зверушка с острыми ножами. Как только ты перестанешь быть полезным — они выбросят тебя, как тот мусор за стеной. И ты это знаешь». Я замер посреди комнаты, тяжело дыша. Лунный свет падал на кинжалы, лежащие на столе. Они блестели холодным и равнодушным блеском. — Они дали мне шанс, — прошептал я, глядя на лезвия. — Дин хотел, чтобы я жил. И я буду жить. По-своему. «Жить...» — голос фыркнул, но в этом звуке проскользнуло что-то новое. Может быть... сомнение? — «Ну что ж, попробуй, поиграй в семью. Но помни, Кер: когда всё полетит к чертям — а оно полетит, уж поверь мне, — я буду здесь. Ждать, когда ты снова сломаешься. Когда ты снова будешь передо мной на коленях просить помощи, а ты попросишь, ведь только я знаю истинный потенциал этих кинжалов». Боль в глазах начала отступать, сменяясь тупой ноющей тяжестью в затылке — такой, будто кто-то медленно сжимал череп изнутри. Я подошёл к раковине, открыл кран и плеснул в лицо ледяной водой. Капли скатились по подбородку, упали на раковину. Я медленно поднял голову и посмотрел в зеркало. Из зазеркалья на меня смотрели мои собственные алые глаза — воспалённые, чужие. Но на мгновение — всего на долю секунды — мне показалось, что зрачки в них были не круглыми, а вертикальными, хищными. Как у твари, которая давно перестала притворяться человеком. Я не сдержался. Кулак врезался в стекло раньше, чем я успел об этом подумать. Зеркало лопнуло неровной паутиной: часть осколков осталась в раме, вцепившись в неё острыми краями, а часть посыпалась вниз, зазвенев о раковину. Костяшки пульсировали, по пальцам потекла тёплая кровь, но боль ощущалась чем-то далёким.. почти желанным. В каждом уцелевшем кусочке разбитого зеркала я видел лишь собственное отражение: бледное и измождённое. «Какой же ты жалкий», — напоследок с нескрываемым отвращением произнёс голос и замолк. Выйдя из уборной и стряхивая с кулака капли воды, смешанные с кровью, я поднял взгляд и застыл. На моей кровати, вальяжно развалившись поверх одеяла, лежала Риё. Она устроилась так, словно эта комната принадлежала ей: одна нога, обутая в тяжёлый ботинок, свешивалась с края, другая была согнута в колене, руки закинуты за голову. Она с интересом рассматривала трещины на потолке, но стоило мне выйти — тут же перевела взгляд на меня. — О, проснулся? А я тут стучала-стучала, никто не открывает. Решила проверить, жив ли ты, пришлось через окно лезть, — она хитро прищурилась, но тут её взгляд скользнул ниже и зацепился за мою окровавленную руку. Улыбка исчезла. Риё резко села, мгновенно сбросив с себя расслабленность. — Ты что, с зеркалом подрался? — спросила она, кивнув на уборную, откуда теперь отчётливо тянуло сыростью и запахом крови. — И, судя по всему, зеркало победило. — Случайность, — буркнул я, пряча руку за спину. — Подскользнулся. — Ага, подскользнулся и случайно ударил кулаком в стекло. Бывает, — она закатила глаза, встала с кровати и подошла ко мне. — Покажи. — Не надо, само заживёт. — Кер, не беси меня. Ты теперь уборщик и мой сокомандник, а значит, твои руки — это не только твои проблемы, но и мои. Покажи, — в её голосе зазвучали те же нотки, твёрдая уверенность, с которой спорить было бесполезно. Я нехотя вытянул руку. Риё взяла её — осторожно, стараясь не задеть ссадины, — и осмотрела костяшки. Кровь уже начала сворачиваться, но порезы были глубокими. В некоторых застряли крошечные осколки зеркала. — М-да. "Случайность", — хмыкнула она. — Пошли. — Куда? — В лазарет. Или ты хочешь, чтобы я вытаскивала стёкла ножницами? Поверь, тебе не понравится. У меня рука тяжёлая, — саркастично сказала она Она потянула меня к выходу, даже не спросив согласия. Я мог бы упереться, мог бы вырваться — но почему-то не стал. Может, потому что устал спорить. А может, потому что её ладонь была тёплой. ------ Лазарет располагался на первом этаже, по соседству со столовой. Это было чистое, насквозь пропитанное запахом антисептика помещение с несколькими застеленными койками вдоль стен. На стенах висели картины — некоторые ровно и аккуратно, а другие покосились так, словно вот-вот сорвутся с гвоздей. — Аеша! — Риё распахнула дверь и увлекла меня за собой. Девушка, которую окликнули, в этот момент протирала пыль с оконной рамы. Услышав своё имя, она слегка вздрогнула от неожиданности. — Риё... — тихо проговорила она, бросив взгляд сперва на неё, а затем на меня. — Аеша, познакомься — это Кер! Он новенький среди Уборщиков! — с неизменным энтузиазмом представила меня красноволосая. — П-приятно познакомиться, Кер. Я — Аеша, — девушка слегка поклонилась. — Мне тоже, — робко ответил я. Она была невысокого роста, среднего телосложения. Короткие светлые волосы обрамляли лицо с мягкими чертами, под правым глазом виднелась аккуратная родинка, а сами глаза были необычного розового оттенка — нежного и прозрачного. На голове сидела высокая серая шляпа, перехваченная крест-накрест белыми бинтами. Наряд начинался с серой водолазки, от которой к шляпе тянулся чёрный шнур, обвивавший шею поверх тонкого чокера. На обеих руках темные повязки с эмблемой Уборщиков. — Он слегка поранился, когда баловался со стеклом. Сможешь помочь? — Риё подтолкнула меня вперёд. Я нехотя протянул руки — покрытые старыми шрамами, с недавно обретённой раной поверх них — и стыдливо отвернулся. Аеша бережно взяла мою ладонь и принялась осматривать повреждения. Ловкими, привычными движениями она обработала рану, извлекла засевшие осколки стекла и аккуратно перевязала кисть бинтом, после чего отступила на шаг. — Это... всё, что я могу сделать, простите, — тихо сказала она, опустив голову. — Ты чего, Аеша! Ты нам просто хоро-о-ошо помогла! — Риё взъерошила мои волосы и повернулась ко мне. — Он ведь больше не будет баловаться со стеклом, верно? Последнее было адресовано мне — с нажимом и прищуром. Не дожидаясь ответа, она перехватила мою руку и двинулась к двери. — Спасибо, Аеша! — помахала она на прощание и закрыла за нами дверь. Чем дольше Риё держала мою ладонь, тем сильнее горело лицо. Хватка у неё была крепкой, из неё не вырвешься, так что оставалось только терпеть и молча краснеть. — А теперь пойдём и пожрём чего-нибудь в столовой! — объявила она. Мы прошли буквально пару шагов и оказались перед двустворчатыми дверями. Риё широко распахнула их, и передо мной предстало просторное помещение. В дальнем конце, напротив входа, тянулась барная стойка, а всё остальное пространство занимали столы: круглые — с четырьмя сиденьями вокруг каждого — и длинные, за одним из которых сидел знакомый блондин Эндзин. Рядом с ним расположился ещё один парень — высокий, по виду его ровесник, с тёмно-русыми волосами, собранными назад в небрежный муллет, по которой пробегали высветленные пряди. Пронзительные тёмно-синие глаза и необычной формы брови придавали его лицу запоминающееся, чуть дерзкое выражение. Все были в обычной повседневной одежде — ни формы, ни эмблем. Риё заметила машущего нам Эндзина, потянула меня за собой и уселась напротив него. Мне досталось место напротив незнакомого парня. — Кер, это Занка. Занка — это Кер, — представил нас друг другу Эндзин. — Приятно познакомиться, Кер. Рад видеть сильных и талантливых новичков, — Занка с улыбкой протянул мне руку. — Мне тоже, Занка, — я пожал её. — Давай, ешь. Знаю, ты голодный, — Риё взяла кусок пиццы и протянула его мне. Тёплый, манящий запах плавленого сыра и специй ударил в ноздри. Я принял его и сделал осторожный, пробный укус. Кусочек словно растаял во рту — горячий и сочный, с тянущимся сыром. Глаза мои расширились, и дальше я уже не церемонился: расправившись с первым куском, тут же потянулся за следующим. — Не припомню, чтобы Риё за кем-то так ухаживала, — с усмешкой заметил Занка. В ответ Риё лишь закатила глаза и продолжила наблюдать за моей трапезой, подперев щёку ладонью. Эндзин зевнул, качнулся на стуле и спросил: — Ну, как провёл свой первый день в штабе? — Я фесь день сфпал, — не отрываясь от еды, пробормотал я с набитым ртом. Эндзин, застигнутый врасплох таким ответом, на секунду замер, словно не расслышал. Потом опомнился, поднялся из-за стола и потянулся. Не говоря ни слова, он достал откуда-то тонкую иглу и уколол себе подушечку пальца — на коже тут же проступила яркая капля алой крови. — Давай сюда свой чокер, — он протянул ко мне раскрытую ладонь, требовательно шевельнув пальцами. Я стянул чокер с шеи и вложил ему в руку. Эндзин поднёс палец к ткани, и капля крови упала на алую поверхность —впиталась и словно стала одним целым с ней, не оставив ничего после себя. Каждый из присутствующих проделал то же самое: укол, капля. Теперь я мог связаться с любым из своей команды через чокер, а потом настала моя очередь... Спустя пару минут Эндзин напоследок окинул меня оценивающим взглядом и неспешно направился к выходу, напевая себе что-то под нос. Занка посидел ещё немного, рассеянно постукивая пальцами по столу — словно отбивал какой-то только ему слышимый ритм, — после чего тоже откланялся, коротко кивнув нам на прощание. Его шаги стихли за дверью, и я остался с Риё один на один. В огромной пустой столовой стало непривычно тихо. Только тихий гул холодильников за барной стойкой да далёкий вой ветра за окнами нарушали молчание. Риё сидела напротив, всё так же подперев щёку ладонью и лениво наблюдая за тем, как я доедаю последний кусок пиццы. Её взгляд был расслабленным, но в глубине глаз плясали хитрые искорки. — Вкусно? — спросила она, когда я проглотил последний кусок и вытер рот салфеткой. — Сносно, — буркнул я, стараясь не выдать того факта, что это была, пожалуй, лучшая еда за последние пару лет. Риё хмыкнула. — "Сносно". Для парня, который питался консервами и крысами, ты слишком привередлив. — Я крыс не ел, — огрызнулся я. — Только консервы. — Ну, это меняет дело, — она потянулась через стол и, не спрашивая разрешения, смахнула крошку с моего воротника. Я дёрнулся, но не отстранился. — Ладно. Теперь серьёзно. Улыбка исчезла с её лица, уступив место тому самому выражению, которое я видел в подсобке — деловому и чуть жестковатому. — Расскажи, что за голос, с которым ты постоянно разговариваешь. Атмосфера в столовой мгновенно изменилась. Гул холодильников за стойкой стал громче. Или это кровь зашумела у меня в ушах. Я замер с салфеткой в руке. Пальцы непроизвольно сжались, комкая бумагу. — Не знаю, о чём ты, — ответил я слишком быстро и ровно. Даже я сам услышал фальшь в собственном голосе. Риё никак не отреагировала. Она просто смотрела на меня — прямо, не отводя взгляд, — в её глазах не было ни хитрых искорок ни привычного озорства. Только спокойная и терпеливая серьёзность. — Кер, — она произнесла моё имя негромко, но так, что оно прозвучало тяжело и серьёзно, будто камень положили на стол. — Ты бормотал во сне, пока мы тебя везли. В подсобке ты дважды сказал «заткнись», глядя в пустоту. В баре, когда Эндзин приставил зонт к твоему лицу, ты ответил «нет» — и это точно не было адресовано ему. И Семиу... — она выдержала паузу, — Семиу сказала тебе слушать своего «дружка» поменьше. Она точно что-то видела. Я — нет. Но я не слепая и не глупая. Так что давай без этого «не знаю, о чём ты». Каждое её слово ложилось точно как удары её же ножниц. Неотвратимо я ощутил будто меня поймали в медвежий капкан. Она собирала улики, выстраивала картину, и отнекиваться дальше означало бы оскорблять её интеллект. «О-о-о, рыженькая оказалась наблюдательнее, чем я думал. Может, расскажешь ей про меня? Опишешь, насколько я силён? Уверен, она в восторге будет — узнает, что в голове у её драгоценного новичка сидит кое-кто поинтереснее, чем он сам», — голос заворковал с ядовитой нежностью, растягивая каждый слог. Я стиснул зубы. Молчание затянулось — на секунду, на пять или на десять. Риё ничего не сказала. Она просто сидела и ждала, подперев подбородок сцепленными пальцами. Будто у неё было все время мира — Ты мне не поверишь, — наконец выдавил я, уставившись на собственные руки — перебинтованные, покрытые старыми шрамами и свежими ссадинами. — Попробуй, — просто ответила она. Я сглотнул. Горло пересохло — будто я снова был тем мальчишкой в мёртвом городе, который неделями не пил воду. Слова не хотели складываться. Они сопротивлялись, цеплялись за стенки глотки, словно знали: стоит им вырваться — и обратно их уже не загнать. — С тех пор как я себя помню... — я начал медленно, не поднимая глаз, — в моей голове есть голос, абсолютно чужеродный. Он говорит со мной, комментирует каждый мой шаг, каждое решение, любит надо мной поиздеваться, провоцирует. Реже всего — советует. — Я сделал паузу, сжимая и разжимая кулаки под столом. Перевязанная рука отозвалась тупой болью. — Он... знает обо мне всё. Каждую мысль, каждый страх. И он хочет контроля, над всем тем, что у меня есть. Тишина. Только капли воды где-то в глубине кухни — кап... кап... Риё сидела тихо, никак не реагируя. Она не посмотрела на меня как на сумасшедшего. Она лишь чуть нахмурилась, и между её бровей пролегла складка — знак того, что она обдумывает услышанное. — Он связан с твоим дзинки? — спросила она тихо. Я дёрнулся. Вопрос был слишком точным. — ...Да. Думаю — да, — я непроизвольно коснулся пояса, где обычно висели ножны. Кинжалов на мне не было, я оставил их в комнате, но фантомная тяжесть ощущалась отчётливо. — Он называет себя их «истинным хозяином». Говорит, что знает потенциал кинжалов. Что я слишком слаб, чтобы раскрыть его сам. Что только через него... «Правильно, правильно, продолжай. Расскажи ей, как ты скулил и просил меня о помощи, когда на тебя в переулке напали четверо с ножами. Расскажи, как я выпотрошил их за восемь секунд, пока ты, трясущийся, блевал в углу. Давай, не стесняйся — пусть знает, с кем на самом деле имеет дело», — голос нашёптывал прямо в ухо — так близко и отчётливо, что мне на мгновение показалось, будто кто-то стоит за моим плечом. Моё лицо исказилось. Я прижал ладонь ко лбу, сдавливая виски большим и средним пальцами. Риё это заметила. — Он сейчас говорит? — спросила она, и в её голосе впервые проскользнуло что-то, похожее на тревогу. — Да, — сквозь зубы процедил я. — Он... всегда говорит. Особенно когда я пытаюсь рассказать о нём кому-то. Ему это не нравится. — И что он говорит сейчас? — Издевается. Как обычно. Риё помолчала. Затем медленно, осторожно — как к раненому зверю — протянула руку через стол и положила ладонь на мою перебинтованную кисть. Я вздрогнул от прикосновения, но не отдёрнул. — Кер, — её голос стал тише, мягче, утратив командные нотки. — Я не буду врать, я не понимаю, каково это — слышать чужой голос у себя в голове. Не буду. Но я знаю одно: дзинки — это продолжение владельца. Не наоборот, хвост не виляет собакой. «Ха-ха, наивная дурочка. Она понятия не имеет, с чем ты имеешь дело, сопляк. Эти кинжалы — не просто железки. Они старше тебя, старше твоего дохлого братца, старше этого жалкого мирка. И я — часть их. Часть, которую ты ни-ког-да не вырежешь», — голос зазвучал жёстче, утратив глумливые интонации. — Он сильнее меня, — вырвалось у меня прежде, чем я успел прикусить язык. Слова повисли в воздухе — голые, беззащитные, постыдные. Я ненавидел себя за эту откровенность, ненавидел собственную слабость, выставленную напоказ перед девчонкой, которую знал меньше двух суток. — Когда он берёт контроль... я перестаю существовать. Просто исчезаю. А когда прихожу в себя — вокруг полный бардак, и я не помню, что произошло. Только чувствую... Я замолчал. — Что чувствуешь? — тихо спросила Риё. Её пальцы чуть сжались на моей руке. — ...Удовольствие. Его удовольствие. Остаточное, как... эхо чужого смеха, — я поднял на неё глаза. Впервые за весь разговор. В столовой стало совсем тихо. Даже холодильники, казалось, притихли, словно вслушивались. Риё долго смотрела на меня. В её взгляде сменилось несколько выражений — одно за другим, быстро, как кадры на плёнке: тревога, задумчивость, что-то похожее на жалость — которую она тут же задавила, зная, что мне это не понравится, и напоследок — решимость. — Послушай, — она убрала руку с моей ладони, выпрямилась и сцепила пальцы перед собой. Голос снова стал твёрдым, но не холодным. Скорее — как фундамент, на который можно опереться. — Я не знаю, что это за тварь у тебя в голове. Может, это побочный эффект дзинки. Может, что-то, с чем мы ещё не сталкивались. Но знаю вот что: ты отказал ему. Там, в баре, с зонтом Эндзина у виска, когда всё висело на волоске — ты сказал «нет». Это значит, что ты сильнее, чем думаешь. И уж точно сильнее, чем он тебе внушает. «Какая чушь...» — фыркнул голос, но впервые, неуверенно. — Ты выбрал. И это был твой выбор, не его, — продолжила Риё, чуть подавшись вперёд. — Вот что важно. Не то, что он говорит. Не то, что он обещает. А то, что ты — каждый раз, когда он давит, выбираешь не подчиняться, и пока ты это делаешь, он проигрывает. И будет проигрывать каждый раз. Я молчал. В горле стоял ком — тяжёлый и болезненный. Глаза жгло, но я не позволил себе ничего. Только опустил голову и несколько секунд смотрел на стол — на крошки, на жирное пятно от пиццы, на трещину в столешнице. Бессмысленные детали, за которые можно зацепиться, чтобы не развалиться. — ...Ты первый человек, которому я об этом рассказал, — произнёс я, не поднимая глаз. Голос звучал хрипло и надломленно, мне хотелось провалиться сквозь пол из-за этого проявления слабости. Риё не стала шутить. Не стала трепать меня по голове и говорить, что всё будет хорошо. Вместо этого она просто откинулась на спинку стула, закинула руки за голову и посмотрела в потолок — так же, как полчаса назад валялась на моей кровати, словно возвращая обстановке толику привычной лёгкости. — Ну вот и хорошо, — сказала она обыденным тоном, будто я только что рассказал ей что-то обыденное. — Теперь знаю, с чем имею дело. Если он снова полезет — скажешь мне, разберёмся вместе — для этого и нужна команда, правда? Она опустила взгляд с потолка обратно на меня — и улыбнулась, абсолютно нормально. Просто улыбнулась. Тепло и спокойно. Так, будто всё, что я только что выложил перед ней — весь этот уродливый, гниющий клубок страха и стыда — ничего не изменил. Будто я по-прежнему оставался тем же человеком. — Ладно, — она хлопнула ладонями по столу и поднялась, разгоняя повисшую тяжесть одним движением. — Хватит душещипательных разговоров на сегодня. У меня лимит, один в сутки, потом я становлюсь невыносимой. Ещё невыносимее, чем обычно. — Это возможно? — вырвалось у меня раньше, чем я успел прикусить язык. Риё замерла. Медленно повернула голову. Прищурилась. — О-о-о, — протянула она, и в её голосе зазвенел знакомый азарт. — Это что сейчас было? Кер, ты только что пошутил? – Её ухмылка становилась всё шире и шире. — Нет, — я отвернулся, чувствуя, как уши предательски начинают гореть. — Конечно-конечно, — она ухмыльнулась и, встав передо мной, по-обычному взъерошила мне волосы. — Уже поздно, я пойду к себе спать, ты тут долго не оставайся, лады? – На прощание помахав мне рукой, она исчезла за дверью. Посидев в столовой ещё пару минут обдумывая произошедшее, выдохнув, я встал из-за стола и направился к себе в комнату. ----- Тусклый утренний свет просачивался сквозь мутное стекло окна, заливая комнату бледными, водянистыми лучами. Моё тело покоилось на кровати в абсолютно беспорядочном положении: правая рука свешивалась с края, болтаясь где-то между матрасом и полом, а левая каким-то образом забралась под футболку и упиралась в рёбра. Когда первые лучи солнца добрались до моего лица, оно непроизвольно скривилось, веки нехотя, с мучительным усилием разомкнулись. Полежав ещё пару секунд в тщетной надежде, что мир исчезнет, я всё-таки встал, потянулся с хрустом в позвоночнике и широко зевнул. «Надеюсь, сегодня ты сдохнешь», — по-утреннему поприветствовал меня голос. — И тебе доброе утро, — саркастично ответил я. Подойдя к раковине и наскоро умывшись — стараясь не смотреть на паутину трещин, оставшуюся от вчерашнего зеркала, — я вышел из уборной и оглядел комнату. Взгляд остановился на шкафу. Распахнув покосившуюся дверцу, я снял с вешалки форму Уборщика и натянул её на себя. К моему удивлению, она села неплохо: куртка из плотной ткани облегала плечи, длинные рукава доходили ровно до запястий, а на каждом из них красовалась вышитая эмблема Уборщиков. Я прицепил к поясу кислородную сумку — необходимую вещь на случай, если окажешься в локации с загрязнённым воздухом, — а затем вложил кинжалы в ножны, спрятанные под полами куртки. Привычная тяжесть на бёдрах настигла меня, теперь можно двигаться дальше. Выйдя из комнаты, я направился в столовую, чтобы позавтракать. На полпути навстречу мне по коридору шли двое. Первый был лишь слегка выше меня, поджарый, с заметным шрамом, пересекавшим глаз. Но второй... Если я считал, что босс Уборщиков огромен, то этот парень был настоящим гигантом. Невероятно мощные руки, каждая толщиной с моё бедро, бритый наголо череп, на котором сидела широкополая шляпа. Он возвышался надо мной, как башня над сторожевой будкой. Однако моё внимание привлёк не здоровяк, а тот, что шёл рядом с ним. Его лицо казалось мне до боли знакомым — что-то в чертах, в посадке глаз, в развороте плеч цепляло память, но я никак не мог ухватить, где видел его раньше. Мысль ускользала, как рыба из мокрых рук. Мы остановились друг напротив друга. Нас разделяло не больше пары метров. — Привет. Я Кер, из команды «Акута», — выдавил я из себя и протянул руку здоровяку. Он шагнул навстречу, обхватил мою ладонь обеими своими — каждая размером с небольшую лопату — и разразился таким рёвом, что стены коридора, казалось, дрогнули: — КЕР! Я СЛЫШАЛ ИСТОРИЮ ТВОЕЙ ЖИЗНИ! ЧЕРЕЗ КАКИЕ УЖАСЫ ТЕБЕ ПРИШЛОСЬ ПРОЙТИ, НЕПРОСТИТЕЛЬНО! Я ВОСХИЩАЮСЬ ТВОЕЙ ТЯГОЙ К ЖИЗНИ! МНЕ НРАВЯТСЯ ЛЮДИ, В КОТОРЫХ ГОРИТ ТАКАЯ СТРАСТЬ! ТЫ ДОЛЖЕН СТАТЬ СТРАЖЕМ! Каждое его слово обрушивалось на меня физически ощутимой волной — я покачнулся назад, едва удержав равновесие. Из его рукопожатия моя ладонь вышла слегка онемевшей. — Достаточно, Дэлмон, — второй парень подошёл ко мне и, слегка приобняв за плечо, мягко отстранил от великана. — Кера сюда привёл Эндзин, так что он теперь в «Акуте». Он повернулся ко мне и протянул руку — уже по-человечески, без попытки раздавить кости. — Прости за Дэлмона. Несмотря на устрашающий вид, он добрейшей души человек, просто... громкий. Впрочем, должен признать — я тоже ценю людей со страстью, — он улыбнулся — спокойно и по-дружески. — Меня зовут Тамзи. Приятно познакомиться. Я пожал его руку и невольно скользнул взглядом по его наряду: расстёгнутое, мешковатое серое пальто с чёрной полосой вдоль спины. На лацкане красовалась приметная жёлтая пуговица с эмблемой Уборщиков, а длинные, похожие на крылья рукава почти полностью скрывали кисти рук. Чувство узнавания снова кольнуло — настойчиво, но расплывчато. Я мысленно отбросил его: если мы и встречались раньше, рано или поздно вспомню. Обменявшись ещё парой фраз, они двинулись дальше по коридору. До меня донеслось приглушённое ворчание Дэлмона, Тамзи что-то тихо ответил ему, и их голоса растворились за поворотом. Спустившись на первый этаж, я вошёл в столовую. Знакомых лиц не обнаружилось — только несколько Уборщиков в форме, молча жующих за разными столами. Взяв поднос с едой, я присел за свободный столик у стены. Трапеза была незатейливой — три куска пиццы, но после вчерашнего первого знакомства с этим блюдом я уже знал, чего ожидать. Расправившись с последним куском и удовлетворённо погладив живот, я убрал за собой поднос и вышел из столовой. Посередине коридора виднелась одинокая фигура Семиу — как обычно, она сидела за стойкой ресепшена, неспешно листая неизвестного мне содержания журнал. Я прошёл мимо, стараясь не привлекать внимания. После вчерашнего «осмотра» её очками мне не особо хотелось ловить на себе этот пронизывающий взгляд. Миновав пару дверей, я остановился перед двустворчатым входом в общую комнату Уборщиков. В прошлый раз, когда я заглядывал сюда вместе с Риё, помещение пустовало. Но тогда рядом была она. Сейчас — только я. «Если там больше пяти человек — просто не захожу...» — пообещал я сам себе и, набрав воздуха, толкнул двери. Петли отозвались протяжным скрипом. Комната оказалась просторной — куда больше, чем представлялось из коридора. В дальнем конце тянулись шкафы, уставленные книгами — корешки разноцветные, потёртые, некоторые стояли вверх ногами. По стенам, как и везде в штабе, висели картины, хотя здесь их было меньше, чем в других помещениях. Слева от входа расположилась зона отдыха: пара глубоких кресел, низкие столики и ещё один шкаф. Справа обнаружилось подобие мини-бара — скромнее, чем в столовой: стойка, шкаф с бутылками и стоящий отдельно красный холодильник, выделявшийся ярким пятном на фоне приглушённых тонов комнаты. Посередине стоял длинный стол, по обе стороны от которого расположились два потёртых синих дивана. На одном из них сидел крупный светловолосый мужчина с окладистой козлиной бородкой и повязкой, обхватывавшей лоб. Он выглядел расслабленно, откинулся назад, раскинув руки по спинке дивана, и наблюдал за происходящим с ленивой полуулыбкой. Справа от него сидел... малыш? Мальчик совсем юных лет — на вид ему было не больше одиннадцати. Во рту торчала соска, а пронзительные глаза буравили пространство перед собой с такой свирепой серьёзностью, которая совершенно не вязалась с детским лицом. Одет он был в синий мешковатый комбинезон с длинными рукавами, на которых красовались эмблемы Уборщиков. Напротив них, на втором диване, расположилась девушка невысокого роста в тёмно-сером мешковатом костюме кайдзю. У неё был хвост. И когти. Самый настоящий хвост — гибкий, подвижный, нервно подёргивающийся из стороны в сторону, и когти на кончиках пальцев, поблёскивающие в свете ламп. Прямо вылитый кайдзю в миниатюре. Девушка и мальчик, судя по всему, спорили из-за чего-то лежащего на столе. Точнее — девушка яростно что-то доказывала, жестикулируя когтистыми руками, а малыш лишь молча буравил её грозным, недетским взглядом, не вынимая соску изо рта. Бородатый мужчина, похоже, давно смирился с ролью стороннего наблюдателя. Скрип распахнутой мною двери привлёк их внимание. Три пары глаз одновременно уставились на меня. Девушка-кайдзю среагировала первой. Оборвав спор на полуслове, она сорвалась с дивана, в два прыжка оказалась передо мной и, чуть не врезавшись в меня с разбегу, уставилась снизу вверх с искорками в глазах. — О-о-о! Ты Кер, да?? Тот самый! Я — Гуйта Фантазёрка!!! Приятно познакомиться! — выпалила она, протянув мне когтистую лапу. Я посмотрел на протянутую «руку» — когти были длиннее моих пальцев. Помедлив секунду, я всё же пожал её. Её ладонь оказалась вдвое больше моей и обхватила мою кисть целиком, будто варежка. — Приятно... — Привет, Кер. Я Брот Санта — старший в команде «Дети». Ну... скорее ответственный за них, — к нам неспешно подошёл бородатый мужчина, протягивая руку для рукопожатия. «Команда "Дети"? Они серьёзно?» — подумал я, мысленно усомнившись в критериях подбора кадров нашего босса. Я прошёл к дивану и сел напротив малыша. Тот впился в меня грозным, немигающим взглядом, не прекращая при этом жевать то, что лежало на столе. Соску он, видимо, временно отложил ради еды. Слева от меня плюхнулась Гуйта — она физически не могла перестать на меня пялиться, и её хвост радостно мотался из стороны в сторону. «Каким образом он вообще мотается..» — пронеслось у меня в голове. — И правда!!! Глазища такие краснющие!! Прямо как у меня... но у тебя ещё краснее!!! — она придвинулась, чтобы разглядеть мои глаза. Близко. Слишком близко. Я инстинктивно отклонился назад, но она подалась следом. Не переставая дёргать меня за плечо и заваливать вопросами: «А ты правда убивал людей?», «А кинжалы покажешь?», «А почему ты такой бледный?» — она не давала мне вставить ни слова. Моё внимание переключилось на то, что лежало на столе. Небольшие разноцветные предметы, завёрнутые в яркие хрустящие обёртки. Не похоже на обычную еду. — А что это? — я указал пальцем на стол, воспользовавшись секундной паузой в потоке вопросов. — Это? Это сладости!! Ты что-о-о, не знаешь?! — она уставилась на меня с таким искренним шоком, будто я только что сообщил ей, что не знаю, как дышать. — Э-э... нет, — признался я. Гуйта схватила со стола первую попавшуюся сладость — и тут же получила убийственный взгляд от малыша, чьи запасы она, очевидно, разоряла. — На! Попробуй! — она развернула обёртку и сунула мне сладость прямо под нос. Я осторожно откусил кусочек — и на меня обрушилось что-то невообразимое. Сладость растаяла на языке, обволакивая рот нежной, тягучей волной вкуса. Глаза расширились. Челюсть на мгновение застыла. А потом, словно одержимый, я потянулся за следующей, и за следующей, и за следующей — разворачивая обёртки с лихорадочной жадностью наркомана, дорвавшегося до дозы. Малыш напротив сверлил меня взглядом, полным праведного гнева, но мне было уже всё равно. Мою вакханалию прервал резкий скрип двери. В дверном проёме стояла Риё — в полной форме Уборщика, руки уперты в бока, на лице знакомая хищная полуулыбка. — О! Вот ты где! А я тебя повсюду ищу! — она подошла к нам, окинув компанию быстрым взглядом. — Привет, Риё! — поздоровались с ней все присутствующие — почти хором, как с завсегдатаем. — Вижу, успел со многими познакомиться, а? — сказала она с улыбкой, обхватывая мою шею рукой и бесцеремонно подтягивая к себе. — У нас новый запрос! Я его заберу. Бывайте, дети! Она помахала им свободной рукой и потащила меня к выходу. Вырвавшись из её хватки уже в коридоре, я потёр шею, поморщившись от лёгкой боли. — А это обязательно было? — буркнул я. — Ещё как, — улыбнувшись, она взъерошила мне волосы — привычным, уже почти ритуальным жестом — и зашагала вперёд. Мы направились к ресепшену. Коридор тянулся прямо и гулко, наши шаги отражались от мраморного пола. У стойки нас уже ждали: Занка, привалившийся плечом к стене со скучающим видом, — у его ноги небрежно стояла длинная палка, прислонённая к бедру. Скорее всего, это и был его дзинки. Рядом с ним расположились трое в форме Поддержки, которых я видел впервые. Первым бросился в глаза светловолосый мужчина лет тридцати — высокий, хорошо сложенный, двигавшийся с уверенной неторопливостью человека, привыкшего к собственной силе. Волосы были уложены в маллет, острые брови придавали лицу хищное выражение, а подбородок обрамляла аккуратная козлиная бородка. Светло-голубые глаза смотрели цепко, оценивающе — и первое, на чём задерживался взгляд при встрече с ним, был ровный шрам, рассекавший левый глаз сверху вниз, словно прочерченный линейкой. Он заметил меня и неспешно двинулся навстречу. Вторая — молодая женщина среднего роста, привлекательная, с хорошим телосложением. Длинные тёмно-русые волосы были заплетены в косу, перекинутую через левое плечо, а две толстые пряди выбились спереди, обрамляя лицо. Карие глаза с необычными оливково-зелёными кольцами вокруг зрачков перебегали с предмета на предмет, словно всё вокруг сканировали и записывали. Лицо оставалось спокойным, почти безразличным, но за этим безразличием чувствовалась собранность. На спине висела кислородная сумка, руки — по швам. Третий стоял чуть поодаль от остальных — высокий, стройный парень с короткими чёрными волосами. Острая чёлка падала на лоб, рассекаясь надвое и ныряя между золотистых глаз, а задняя часть волос была длиннее, спускаясь на шею наподобие маллета. На голове сидела серая кепка, поверх которой покоилась пара прямоугольных очков в серо-чёрной оправе — не на носу, а именно на козырьке, словно запасные глаза. — Наконец-то, — Занка оттолкнулся от стены и подхватил свою палку одним ловким движением. — Я уж думал, вы решили позавтракать второй раз. — Может, и решили бы, если бы кое-кого, — Риё выразительно ткнула в меня пальцем, — не пришлось вылавливать из общей комнаты. Он там сладости у «Детей» воровал. — Я не воровал, — буркнул я. — Мне предложили. — Ага, и ты «из вежливости» съел половину запасов Диа. Благородно, — подметила Риё. Занка лишь усмехнулся, перекинув палку с одного плеча на другое. Семиу, не отрываясь от журнала, протянула руку за стойку и без единого слова выложила на поверхность потрёпанную карту Поверхности. Затем, всё так же не поднимая глаз, заговорила ровным, размеренным голосом: — Озвучу детали запроса. Он поступил от обитателей города, расположенного неподалёку от Загрязнённой зоны. Цитирую: «Вблизи баррикад замечено скопление крупных мусорных зверей. Необходимы Уборщики для их зачистки. Как можно скорее». — Она сделала паузу и наконец подняла взгляд поверх очков. — Так или иначе, при входе в Загрязнённую зону старайтесь не снимать респираторов. Токсичные вещества в воздухе способны вызвать серьёзные заболевания даже при кратковременном вдыхании. Удачи. Мы двинулись в гараж, знакомясь на ходу. Светловолосого со шрамом звали Грисс — при ближайшем рассмотрении его руки оказались невероятно мощными, с набитыми костяшками и мозолями от ударов. Как я выяснил, он и дрался исключительно голыми руками — никакого оружия, никаких дзинки. Просто кулаки. Девушку с косой звали Тум — она оказалась координатором, следила за обстановкой и писала отчёты. Черноволосый с золотистыми глазами — Фолло. Его оружием служил молоток средних размеров, увесистый, с укреплённым бойком. Он не был гивером, пока что, но, как он сам обмолвился, упорно работал над тем, чтобы им стать бережно ухаживая за своей вещью. Погрузившись в джип, мы выехали из гаража и двинулись к точке назначения. Машина привычно подпрыгивала на ухабах, вздымая за собой шлейф пыли. ----- Дорога заняла около часа. Когда джип наконец остановился, перед нами раскинулась опустошённая равнина — выжженная, безжизненная и покрытая потрескавшейся землёй, из которой тут и там торчали обломки чего-то, что когда-то было постройками. Все выбрались из машины и направились к краю обрыва, где начиналась лестница вниз. Я остановился у самого края и замер, поражённый картиной, открывшейся передо мной. Внизу, насколько хватало глаз, тянулись огромные, уродливые груды мусора — бескрайние, громоздящиеся друг на друга, будто горные хребты, слепленные из отбросов. Воздух даже на расстоянии казался тяжёлым, маслянистым, пропитанным невидимой отравой. Спустившись вместе со всеми, я разглядел баррикаду, отделявшую нас от мусорного моря. Она состояла из трёх слоёв защиты: первый — густые колючие заросли, переплетённые до непроходимой плотности, второй — ряд массивных деревянных кольев, заострённых и наклонённых в сторону нападающего, словно оскаленные клыки, третий — железная стена из сплетённой проволоки, местами проржавевшей, но всё ещё крепкой. Фолло, задержавшийся на лестнице, приложил к глазам бинокль и несколько секунд вглядывался вдаль. Затем опустил прибор и невозмутимо доложил: — Присутствие мусорных зверей подтверждено, — он убрал бинокль, перехватил свой молоток поудобнее и продолжил спуск. Оказавшись внизу, я надел респиратор и осмотрел местность полностью — оценил расстояние до баррикады, прикинул пути отхода, отметил возможные укрытия. Привычка наёмника, въевшаяся в подкорку. И тут из зарослей за баррикадой полезли они. Мусорные звери — маленькие, размером с крупную собаку, составленные из спрессованного хлама и перекрученного металла. Они слепо тыкались рогами в баррикаду, со скрежетом и лязгом пробуя её на прочность. Десяток, может полтора — суетливые, тупые, но настырные. — А вот и виновники торжества, — спокойно произнёс Занка. Он крутанул свою палку в руках, и на моих глазах она начала преображаться: древко стала металлом, утолстилось, превращаясь в массивный посох, на конце которого развернулся широкий полукруг — наподобие серпа или полумесяца. По его поверхности проступили светящиеся надписи, а вдоль внешнего края выросли короткие, хищно загнутые шипы, вот оно, Дзинки Занки. «А они поменьше, чем я себе представлял», — подумал я, глядя на копошащуюся у баррикады мелочь. Но что-то подсказывало мне, что мелочью дело не ограничится. Так и случилось. На горизонте, из-за самых высоких мусорных гряд, показались несколько массивных силуэтов. Они двигались медленно, тяжело, неотвратимо — как айсберги, плывущие сквозь свалку. Даже на расстоянии земля под ногами начала вибрировать от их поступи — мелко, ритмично, как пульс больной планеты. Они были такими же, как в тот день. Невероятно огромными. Моё тело застыло. Не от страха, а от узнавания. Бесформенные громады вонючего хлама, из которых торчали обломки труб и прутья арматуры. Скрюченные конечности из переплетённых кабелей и стальных балок. Те самые «пасти», набитые ржавыми зубами. Я видел такую тварь однажды — вблизи, в десяти метрах, когда от неё несло жаром разложения и ржавым привкусом смерти.. Воспоминание ударило, как обухом — наотмашь, без предупреждения. Перед глазами всё поплыло. Руки, сжимавшие рукояти кинжалов, задрожали. «О-о-о... Узнаёшь? Конечно узнаёшь. Такую же тварь ты уже видел. Только в тот раз ты лежал на коленях и скулил, пока она жрала останки твоего дорогого братца. Что, снова собрался поскулить? Или на этот раз позволишь мне...» — голос зазвучал вкрадчиво, почти ласково, так змея шипит перед укусом. — Заткнись, — прошептал я сквозь стиснутые зубы. — Кер! — голос Риё прорезал внутренний хаос, как нож сквозь ткань. Я вздрогнул и обернулся. Она стояла в трёх шагах от меня, ножницы уже активированы — чёрное лезвие хищно поблёскивало. Её глаза впились в моё лицо — цепко и оценивающе. — Ты со мной? Простой вопрос. Но он вернул меня в настоящее — выдернул из трясины воспоминаний, как рука помощи утопающему. Я сглотнул, разжал побелевшие пальцы на рукоятьях и снова сжал — уже осознанно, уже с контролем. — С тобой, — ответил я. Голос звучал хрипло и твёрдо. Риё кивнула — коротко, без лишних слов и вернулась к делу. — Считаю три крупных, — доложил Фолло, не отрываясь от бинокля. – Высота — около шестидесяти-семидесяти метров каждый. Скорость передвижения невысокая. Занка присвистнул, постукивая посохом о землю. — Не самый приятный подарок для первого задания новичка, а, Риё? — Зато запомнит надолго, — она оскалилась — той самой хищной улыбкой, от которой по спине бежали мурашки. — Занка, ты берёшь левого. Я возьму центрального. Кер – бери того с права. Я кивнул и, собрав всю мощь в ногах, прыгнул на левого мусорного зверя. Ветер ударил в лицо, сорвал дыхание. На долю секунды мир замер; небо, земля, мусорные горы — всё слилось в размытую полосу. Потом гравитация напомнила о себе, и я понёсся вниз, к туше левого зверя, как выпущенный из рогатки камень. Приземление вышло жёстким. Ноги врезались в бок зверя — в месиво из спрессованного пластика и ржавого железа. Подошвы сапог проскользнули, я едва не сорвался, но успел вогнать оба кинжала в корпус и повис, вцепившись в рукояти. Лезвия вошли по самые гарды — и тварь это почувствовала. Зверь дёрнулся. Утробный рёв прокатился по всему его телу, это была вибрация, от которой у меня застучали зубы. Он был оглушительным и первобытным. Мусорная шкура подо мной заходила ходуном — пласты хлама сдвигались, перетасовывались, пытаясь вытолкнуть инородное тело. Я выдернул правый кинжал, вонзил его выше, подтянулся, выдернул левый — вонзил ещё выше. Так, поочерёдно втыкая клинки и карабкаясь, я полез вверх по туше зверя, как альпинист по отвесной стене. Только стена эта была живой, воняла ржавым металлом и активно пыталась меня убить. «Ха! Посмотри на себя — ползёшь по этой куче дерьма, как таракан по стене! Жалкое зрелище!» — голос захлёбывался от восторга. — «Давай, руби её, руби! Хочу посмотреть, как далеко ты заберёшься, прежде чем она тебя стряхнёт!» Я стиснул зубы и продолжил подъём. Мышцы рук горели, каждый рывок вверх давался тяжелее предыдущего. Респиратор плотно сидел на лице, но даже сквозь фильтры пробивался сладковато-тошнотворный запах разложения. Где-то внизу, у подножия второго зверя, мелькнула тёмная фигура Риё — она двигалась совершенно иначе: не карабкалась, а скользила по поверхности, как по льду, используя раскрытые ножницы в качестве опор. Её чёрное лезвие оставляло за собой глубокие борозды. С другой стороны поля Занка уже добрался до своего зверя. Его посох рассекал воздух широкими, хлёсткими дугами, каждый удар отсекал от туши целые пласты спрессованного мусора, которые обрушивались вниз с грохотом маленьких лавин. Шипы полумесяца вгрызались в тело твари, вырывая из неё куски арматуры и бетона. Светящиеся надписи на оружии пульсировали при каждом ударе, заливая всё вокруг холодным голубоватым светом. Внизу, у баррикады, Грисс молча, с методичностью машины, разбирался с мелкими мусорными зверями. Его кулаки были в перчатках, без особой защиты, они обрушивались на тварей с такой силой, что их тела разлетались на составные части, как взорванные изнутри. Удар, и рогатая голова отлетает в сторону, разбрасывая ошмётки ржавчины. Ещё удар, и следующий зверь складывается пополам, впечатываясь в землю. Фолло работал рядом с ним: его молоток, хоть и лишённый свойств гивера, крушил черепа мелких тварей не хуже кувалды. Каждый замах был до боли точным. Тум стояла поодаль, у подножия лестницы, крича им: — Грисс, двенадцать мелких справа от тебя, идут волной! Фолло, прикрой его фланг! — её голос звучал ровно и отчётливо, без тени паники. Я забрался уже достаточно высоко, на спину мусорного зверя. Ветер здесь был сильнее и злее, хлестал порывами, норовя оторвать от поверхности. Подо мной зверь продолжал двигаться медленно, неумолимо прямо к баррикаде. Если он доберётся до неё, от защитных укреплений не останется ничего. Мне нужна была его голова. Или то, что у этих тварей заменяло голову — бесформенный нарост в верхней части туловища, из которого торчали обломки труб и арматурные зубы. Именно оттуда исходил рёв. Именно там, по моей интуиции, находилось что-то жизненно важное. Я рванул к его шее намного быстрее и резче, вгоняя кинжалы по самые рукояти и выдёргивая их одним рывком. Руки дрожали от напряжения, пальцы онемели, но я не останавливался. Поверхность зверя менялась по мере подъёма: внизу она была относительно плотной — спрессованный пластик, металл и бетон. Чем выше я забирался, тем рыхлее становилась структура, тем чаще из неё проступало что-то органическое — пульсирующие жилы, похожие на перекрученные кабели, наполненные той самой чёрной маслянистой жидкостью. Они тянулись вверх, к голове, как корневая система наизнанку. Внезапно зверь резко повернулся всем корпусом с оглушительным скрежетом. Инерция швырнула меня в сторону. Я потерял опору, кинжал в левой руке выскользнул из хлама, и на мгновение я повис на одной правой. Моё тело болталось над пропастью, подхваченное ветром. Далеко внизу земля казалась нарисованной, мелкие фигурки людей, крошечные силуэты мелких зверей казались нереальными. Если сорвусь, то даже костей моих не соберут. Я вцепился в рукоять правого кинжала обеими руками, подтянулся и, раскачавшись, вогнал левый клинок обратно в тушу. Лезвие вошло с влажным хрустом и задело одну из чёрных жил. «Больно, да? А представь, каково было твоему братцу, когда его размазало о машину. Думаешь, он тоже шипел? Или сразу захрипел, захлёбываясь собственной...» — Я СКАЗАЛ — ЗАТКНИСЬ! — заорал я, и ярость, полыхнувшая внутри, придала сил. Я рванулся вверх с удвоенной скоростью. Втык, рывок, втык, рывок и через несколько секунд вскарабкался на относительно плоский выступ, где можно было удержаться стоя. Отсюда до головы зверя оставалось метров двадцать. Я видел её отчётливо: массивный, бесформенный нарост, из которого веером торчали арматурные зубы и обломки труб.. Зверь снова взревел. Звуковая волна обрушилась с такой чудовищной силой, что меня сорвало с места и отшвырнуло на спину. Респиратор съехал набок, и в ноздри хлынул ядовитый воздух, сладковатый и химический, мгновенно прожёгший носоглотку, словно я вдохнул раскалённый пар. Лёгкие взорвались надрывным кашлем. Я судорожно поправил маску, перекатился вправо — арматурный прут вонзился в то место, где я лежал мгновение назад и, оттолкнувшись от поверхности, поднялся на ноги. — Используй дзинки, Кер! — голос Риё был слышен сквозь рёв и скрежет — далёкий, но отчётливый. Я успел бросить короткий взгляд вниз, она висела на шее своего зверя, рассекая его морду крест-накрест раскрытыми ножницами. Чёрное лезвие вспарывало мусорную плоть, как бумагу, оставляя за собой глубокие, дымящиеся борозды. «Чёрт возьми, если бы это было так просто...» — я стиснул зубы, и в памяти всплыл последний раз, когда я попытался активировать кинжалы по-настоящему. Вспышка красного, ощущение невероятной мощи — а через считаные секунды я лежал на полу, опустошённый дотла, не способный пошевелить даже пальцем. Моё тело было выжато как тряпка. Кинжалы пожирали энергию своего владельца с жадностью, которую невозможно утолить. Семиу не зря назвала их «монстром». Но сейчас выбора не оставалось. Зверь подо мной снова содрогнулся, баррикада внизу трещала под натиском мелких тварей. Время заканчивалось. Закрыв глаза на долю секунды, я направил всё — каждую каплю энергии, каждый отголосок силы, теплившийся в моём измождённом теле, в мои кинжалы. Не осторожно, как пытался раньше, а целиком, одним яростным, отчаянным рывком. Кинжалы отозвались. Лезвия вспыхнули и обратились зловещим, густым алым свечением, пульсирующим в такт моему сердцебиению. Красный свет разлился по клинкам, пополз по моим пальцам, обхватил запястья, словно живое пламя. Мои глаза загорелись тем же цветом — ярко, нестерпимо, заливая всё вокруг багровым отблеском. Воздух вокруг клинков задрожал и пошёл рябью, как над раскалённым асфальтом. Ветер стих и будто сама атмосфера отпрянула от того, что пробудилось в моих руках. Сила хлынула из тела стремительно и неудержимо. Я почувствовал, как мышцы начинают деревенеть, как ноги слабеют, как зрение по краям подёргивается тёмной пеленой. Энергия утекала из меня. Считаные секунды — всё, что у меня было. «О-О-О! ВОТ ЭТО ДРУГОЙ РАЗГОВОР, СОПЛЯК! Чувствуешь?! ЧУВСТВУЕШЬ ЭТУ МОЩЬ?! ДА! ДА! ДАВАЙ! ВЫПУСТИ ВСЁ!!!» — голос взревел с экстатическим восторгом, от которого загудело в черепе. Я рванулся вперёд — к голове зверя. Не побежал, а метнулся, оттолкнувшись с такой силой, что мусорная поверхность под ногами просела, вмялась и разлетелась трухой. Заложив оба клинка за спину для замаха, я оттолкнулся от поверхности в последний раз, из несуществующих уже сил, взвился в воздух и, полностью перевернувшись через себя, обрушил двойной удар. Два алых росчерка прорезали воздух одновременно — крест-накрест, сверху вниз, как две молнии, столкнувшиеся в одной точке. Лезвия вошли в нарост глубоко — по самые рукояти. На месте пореза вспыхнули две яркие, пульсирующие раны, они были ослепительно-красные, словно выжженные калёным железом. Из них хлынула не жижа, а что-то иное — густой чёрный дым, смешанный с искрами, — и вместе с ним по телу зверя побежали алые линии-трещины. Они расходились от головы стремительно, жадно — как паутина молний по грозовому небу, — расползаясь по шее, по его спине и конечностям, пронзая тушу насквозь. Каждая линия пульсировала тем же багровым светом, что и мои кинжалы. Зверь взревел оглушительно, надрывно, с такой болью, что от этого звука задрожал воздух. Его тело содрогнулось раз, другой — мощными, конвульсивными толчками, словно сердце, бьющееся в последней агонии. Его голова раскололась надвое по линии моего удара, и из разлома выплеснулся столб чёрного дыма, устремившийся в грязное небо. В этот момент моё тело сдало. Сила иссякла мгновенно, как обрезанный провод. Алое свечение на кинжалах погасло, будто кто-то задул свечу. Руки разжались сами, пальцы перестали слушаться, превратившись в бесчувственные, ватные придатки. Оба клинка выскользнули из ладоней и, завертевшись, полетели вниз. Ноги подкосились. Я рухнул на колени прямо на рассыпающемся наросте. Мусор под ногами уже крошился, проваливался. Зрение потемнело по краям, сузившись до крошечного островка света. В ушах стоял звон, он был тонким и пронзительным, заглушающий всё остальное. Во рту появился привкус металла, горький и отвратительный. Зверь падал. И я падал вместе с ним. Тело обмякло окончательно. Я опрокинулся на спину и почувствовал, как поверхность под мной уходит, рассыпается, утрачивает опору. Гравитация подхватила меня и потянула вниз. Мир вокруг превратился в калейдоскоп обломков. Куски металла, осколки бетона, тучи пыли, чёрный дым — всё это неслось мимо, закручиваясь в хаотичный вихрь. Ветер ревел в ушах. Небо и земля менялись местами. Я не мог пошевелиться. Тело не слушалось, ни руки, ни ноги, ни даже пальцы. Полная, абсолютная опустошённость. Словно кто-то вычерпал из меня всё содержимое, до последней капли, и оставил пустую, невесомую оболочку. «Видишь... к чему приводит... твоё жалкое упрямство...» — голос прохрипел это едва слышно, надломленно. Он тоже был истощён. Впервые с тех пор, как я себя помнил, голос звучал устало. Невообразимо. Сквозь меркнущее сознание я услышал далёкий крик — приглушённый, словно пробивающийся сквозь толщу воды: — КЕР!!! Потом меня настиг удар, не боли, а просто давление. Чьи-то руки, стальные и беспощадные, перехватили моё тело в полёте, вырвав из потока обломков. Рывок был резким, от которого хрустнули рёбра. Приземление было тяжёлое, с глухим ударом, от которого содрогнулась земля. Грисс. Он поймал меня.. Он опустил меня на землю бережно, несмотря на свои медвежьи лапы, и отступил, заслоняя собой от летящих обломков. Туша зверя рушилась в нескольких десятках метров с протяжным, агонизирующим стоном рвущегося металла, с грохотом маленького землетрясения. Земля содрогнулась. Ударная волна из пыли и мелких осколков прокатилась по равнине, и Грисс, не моргнув, принял её на себя, стоя ко мне спиной и прикрывая от потока. Я лежал на спине, раскинув руки. Небо надо мной было грязно-серым, безразличным, медленно качалось из стороны в сторону. Грудь поднималась рывками — неглубоко, с хрипом. Каждый вдох давался с таким усилием, словно я дышал не воздухом, а густым сиропом. — Цел? — спросил коротко голос Грисса. Я попытался ответить, но из горла вырвалось лишь невнятное сипение. Даже на слова сил не осталось. Я моргнул медленно и тяжело и слегка шевельнул пальцами правой руки. Это было всё, что я мог выдавить из себя. Грисс, видимо, расценил это как «условно жив» и коротко кивнул. За спиной был грохот. Туша зверя наконец рухнула. Гигантская масса мусора обрушилась на равнину, взметнув в воздух тучу пыли и обломков, которые ещё долго сыпались с неба мелким железным дождём. По всей туше зверя, от головы до хвоста светились затухающие красные трещины, оставленные моими кинжалами. Они мерцали всё слабее, всё тусклее, пока не погасли окончательно. Мусорный зверь был мёртв. Справа — зверь Занки лежал неподвижной грудой, разрубленный на сегменты с почти хирургической точностью. Занка стоял на вершине одного из обломков, тяжело опершись на посох. По центру — зверь Риё ещё вздрагивал, но агония уже подходила к концу. Она висела на его шее, методично состригая последние жилы. Каждое смыкание ножниц издавало влажный хруст, и центральный зверь осел, рассыпаясь. Риё спрыгнула, перевернулась в воздухе и приземлилась на ноги так легко, как кошка. Мелкие мусорные звери, оставшиеся без своих гигантских собратьев, заметались в панике, утратив последние остатки звериного рассудка. Часть бросилась обратно в мусорные горы. Тех, кто не успел убежать, добили Грисс и Фолло. Тишина меня настигла. Густая, звенящая, оглушительная тишина, которая наступает только после боя, когда последний звук наконец отгремел. Я по-прежнему лежал на спине. Руки раскинуты в стороны. Кинжалов не было, они где-то в завалах, среди обломков поверженного зверя. Тело не слушалось, я даже голову повернуть не мог, только глазами водил по тускнеющему небу. Лёгкие саднили, каждый вдох отдавался жжением в груди. Пальцы были слегка онемевшие и бесчувственные и подрагивали. Веки наливались свинцовой тяжестью, мир вокруг расплывался и тонул в мутной пелене, я медленно, неотвратимо соскользнул в темноту. ---- «Храни эти кинжалы как зеницу ока». Я распахнул глаза. Несколько мгновений просто лежал, уставившись в потолок, пока рассудок по крупицам собирал реальность воедино. Знакомые трещины над головой. Тусклый свет из окна. Запах сырости и машинного масла. Моя комната. Я быстро осмотрел себя: свежих бинтов было минимум, серьёзных ран нет. Тело ныло глухо и устало, словно после затяжной лихорадки, но ничего критичного. Скорее всего, меня просто донесли до комнаты и оставили восстанавливаться. Сколько я проспал? Судя по полоске света за окном — не меньше суток. И тут меня прошибло. Кинжалы. Я рывком сел на кровати, слишком резко, в глазах потемнело, и суматошно обшарил комнату взглядом. На столе был знакомый свёрток. Я узнал его мгновенно: оба клинка лежали бок о бок, бережно обёрнутые тканью, вычищенные до блеска. Ни пылинки, ни следа боя. Кто-то потратил время, чтобы привести их в порядок. Из груди вырвался долгий, расслабленный выдох. Напряжение, скрутившее внутренности в узел, медленно отпустило. Поднявшись с кровати, я натянул форму Уборщика, куртка села привычно, облегая плечи, и вложил оба кинжала в ножны на поясе. Знакомая тяжесть легла на бёдра, и что-то внутри встало на место, как возвращённый на полку предмет. Наскоро умывшись ледяной водой, стараясь не смотреть на паутину трещин, оставшуюся на месте бывшего зеркала, я вышел из комнаты и двинулся вниз по лестнице. На втором этаже мне навстречу попался Тамзи. Он шёл в сторону общей комнаты неспешно, но, заметив меня, остановился и приветственно вскинул ладонь. — Рад, что ты снова на ногах, — он улыбнулся, коротко и по-дружески, — но тут же чуть склонил голову набок, и в его взгляде мелькнуло нечто, чего я не мог сходу распознать. Любопытство?... — Кстати... Твои кинжалы весьма необычны. Он произнёс это ровным тоном, будто просто констатировал факт, но что-то в его голосе заставило меня насторожиться. Не угроза, скорее осторожное прощупывание, словно он пытался понять, знаю ли я сам, чем владею. — Спасибо... — протянул я, и слово прозвучало скорее вопросом, чем благодарностью. Я выждал пару секунд, надеясь, что он продолжит, но Тамзи лишь кивнул с той же мягкой, непроницаемой улыбкой, и зашагал дальше. Длинные рукава его пальто, похожие на сложенные крылья, качнулись в такт шагам и скрылись за поворотом. Чувство узнавания снова кольнуло как заноза и опять ускользнуло. Спустившись на первый этаж и приблизившись к ресепшену, я заметил Эндзина. Он стоял у стойки, облокотившись на неё с привычной небрежностью, и о чём-то негромко переговаривался с Семиу, которая, как всегда, листала свой бесконечный журнал. Но моё внимание тут же переключилось на третьего, незнакомого парня, стоявшего чуть поодаль. Его я здесь точно раньше не видел. Худощавый — нет, тощий. Болезненно тощий, из тех, у кого кости проступают сквозь кожу, как рельеф под тонкой тканью. На затылке топорщился небрежный белый пучок, собранный кое-как, словно наспех. Обе руки, от запястий до костяшек были плотно перебинтованы и поверх обтянуты перчаткам. На тыльной стороне перчаток темнел какой-то символ. Я скользнул по нему взглядом и замер. Что-то в этом знаке показалось мне до боли знакомым, словно я видел его раньше, но где и когда вспомнить не удавалось. Одет он был просто: тряпичная безрукавка, выцветшая до неопределённого серого цвета, и мешковатые штаны, подвязанные верёвкой. Я поприветствовал Эндзина и кивнул Семиу. Та ответила едва заметным наклоном головы, не отрываясь от журнала. Затем я остановился перед новичком и что-то внутри меня сжалось. Узнавание. Нет — не его. Я никогда не видел этого парня. Но в нём я словно увидел собственное отражение, искажённое и вывернутое наизнанку. Те же красные глаза — алые, горящие, как тлеющие угольки. То же измождённое, истощённое тело, на котором форма висела бы как на вешалке. Почти такие же волосы, только там, где мои были чёрными, его оказались белыми с затемнеными кончиками. Он смотрел на меня и, судя по его лицу, видел ровно то же самое. — Ох, Кер! — спохватился Эндзин, оттолкнувшись от стойки. — Совсем забыл представить! Это Рудо — наш новичок. Прибыл, пока ты валялся без сознания. — Привет... Рудо, — произнёс я, и имя незнакомца прозвучало непривычно на языке, словно слово, которое я знал, но никогда прежде не произносил вслух. Я протянул ему руку. Рудо не шевельнулся. Он стоял, вытаращив на меня алые глаза — широко, неотрывно, с выражением, балансирующим между потрясением и чем-то, что я не мог прочитать. Его взгляд метнулся с моего лица на мою протянутую ладонь, обратно на лицо, снова на ладонь, словно он пытался убедиться, что я реален. Что перед ним не зеркало и не мираж. Наконец его перебинтованная рука медленно потянулась вперёд и обхватила мою. Хватка была слабой — осторожной, почти невесомой, — как у человека, отвыкшего от прикосновений. — Привет... Кер.