вы ждали зверя (вот, я на пороге)

Сайлен зовет ее зверюгой. Лирен на это только ухмыляется; Лирен выбирает соответствовать — скалиться, шипеть, выпускать когти. Зубами в чужую глотку вгрызаться. Возвращаться в Отстойники, едва выскользнув из лап Клыка и его цепных псов в прошлый раз. Лирен всегда выбирает соответствовать, кем бы ее ни считали. Кем бы ее ни считали, — о, она всегда может стать гораздо, гораздо хуже. Лирен выбирает не держать язык за зубами, не заткнуться вовремя, нет, но вывалить все, что приходит в голову, не фильтруя, не обдумывая ни единого чертова слова, не давая себе ни секунды. Выбирает раздраконить, выбирает выпустить яд, выбирает ударить — всегда, всегда сперва бей, потом беги, потом думай. Выбирает пекло. Резню. Сайлен зовет ее зверюгой. И, в общем-то, — она и есть. И никакой корсет да парчовая юбка, никакая золоченая маска, никакой титул (хоть трижды баронессы, хоть графини, хоть самого ее величества) да оттопыренный за чашкой чая мизинчик леди из нее не сделают. Не заменят ножа в ее ботинке, не станут ее щитом, не протащат ни ее саму, ни полный пьяных матросов и навороченных побрякушек из Нового света корабль, сквозь разлом. Манеры не спасут ее шкуру в Нижнем. В Отстойниках. В Яме. В лучшем случае — раздобудут лишний стаканчик отдающего химией и дерущего горло мулкара, но в Золотом Кракене ей нальют и так, без расшаркиваний, без светских ужимок, без кружев и бархата и взгляда из-под ресниц; в Золотом Кракене ей нальют за пару соларов — и уж с этим-то она может иметь дело. Манеры не дадут ей ни пропуска в Верхний, ни разрешения на переход между Старым светом и Новым. Так и на кой черт они ей нужны? Лирен — не леди. Лирен — зверюга; так ее зовет Сайлен, а она родилась и выросла в Отстойниках, она из них вылезла, выгрызла себе путь с самого городского дна, и там ее звали и похуже да позабористее; Сайлен зовет ее зверюгой — и это в каком-то смысле комплимент. Конечно, Лирен выбирает соответствовать, она же не совсем дура. (И хотя тот же Аши постоянно говорит, что она без мозгов, и Эл — туда же, Лирен все же предпочитает взбалмошная, сумасбродная, безбашенная. Бешеная. Зверюга). Но еще Сайлен зашнуровывает ее корсет, — и затягивает так, что Лирен давится воздухом и зависает на долю секунды между выдохом и вдохом, — поправляет выбившиеся из ее прически локоны и кладет ладонь ей на поясницу, прямо поверх слоев ткани, дорогого кружева и тяжелого лоснящегося черного бархата, туда, где в Верхнем городе уже неприлично, а в порту Нижнего все еще недостаточно. Он легко подхватывает все, что вылетает, не фильтруясь, из ее рта; он ее затыкает (не так, как Аши, не так, как Эл). Он скользит языком по самой кромке зубов, когда говорит ей: — Душа моя, — вскользь и между делом, пока их окружают разодетые в пух и прах богачи. И она думает: ты покойник, если у тебя такая душа, ты — ходячий труп, Сайлен Вейрон. Лирен выбирает это игнорировать, выбирает пропустить это мимо ушей и не задумываться об этом дольше той же доли секунды, когда ей не хватало воздуха. Не задумываться об этом никогда больше. Лирен выбирает зубоскалить. И бежать — обратно на дно, куда рано или поздно сбегается весь городской сброд, на дно, где нет места ни леди в пышных юбках, ни членам Магистериума, ни их хорошеньким мальчикам и девочкам на побегушках. Да и пошли бы они все к чертям.