вы ждали зверя (вот, я на пороге)

Когда растешь в трущобах Нижнего, быстро учишься не сносить удары и не подставлять вторую щеку, но бить в ответ так, чтобы никто больше и не подумал замахиваться; учишься орудовать ножом и словами — поострее да похлеще, учишься вгрызаться зубами — в чужую плоть, в любую возможность выбраться, вылезти из этой сточной канавы, не остаться тут под косым забором; учишься возводить стены без сколов и трещин в каменной кладке, без потайных ходов, стены, через которые не пробраться, в отличие от той, что разделяет Аркадис, — той, в которой любая крыса дыру найдет. В трущобах нижнего, в Отстойниках, в Яме учишься быстро, — или, ну, подыхаешь в первой же подворотне посреди бела дня, напоровшись на чей-то ножичек или на остро заточенные клыки. Ну, и под чужим сапогом тоже можно, да. Лирен Аверрис пока жива; она, как оказалось, быстро учится на практике. Нож у нее всегда под рукой, — на поясе, и под курткой, и еще в правом ботинке, — слова, считай, уже сорвались с языка, без раздумий, без доли сожалений после. Она знает, что нельзя выпускать из виду входы-выходы, нельзя опускать броню, нельзя подставляться, нельзя поворачиваться спиной. Нельзя ослаблять бдительность. Она знает все это так же хорошо, как знает каждый гвоздь в обшивке Айвери и каждый грязный угол в Отстойниках. Она все это знает, так и какого же черта она так легко позволяет Сайлену улечься ей на колени? Какого же черта она позволяет ему не просто уснуть в ее каюте на этом странном живом корабле ремезаров, — это она бы еще могла допустить, — но нет, почему-то она, Лирен Аверрис, сумевшая выбраться с самого дна Нижнего города, позволяет ему уснуть на ее коленях. Да еще и рассказывает о себе всякое. Лирен, конечно, не привыкать травить байки — перед измочаленной командой на корабле или за стаканом мулкара в Золотом Кракене перед Роной и Калебом, и, может, еще парой-тройкой развесивших уши зевак, — о своих похождениях, о бесчисленных переходах между Старым светом и Новым, обо всех грузах, живых и техномагических, что видел трюм Айвери. Что же поделать, если вся ее жизнь — одна сплошная байка, история, которую не расскажешь без литра мулкара? Но здесь и сейчас, — на чужом корабле; на чертовом корабле чертовых ремезаров, где ни шагу лишнего не ступи да движения неосторожного не сделай, лишь бы не задеть тонкую душевную организацию самого корабля, — она говорит не о переходах и не о контрабанде, она говорит о своем детстве и об Элиане, о том, что это брат всегда был капитаном, а она — командой, он вел и она следовала за ним всюду, и о том, что только когда он исчез, капитаном стала она, — о том, что она не хотела, но ей пришлось. Она говорит о том, о чем не говорит никогда, ни с кем, даже с Роной, — хотя та, конечно, обо всем знает. Так какого же черта с Сайленом она позволяет себе говорить; позволяет ему слушать, позволяет ему спать на ее коленях, (и Лирен пытается вспомнить, делала ли так сама когда-нибудь, хоть с кем-то, но быстро понимает, что нет, нет, она даже у Элиана на коленях в детстве не засыпала, даже когда выматывалась за день так, что хотелось только одного, — лечь и тихонечко сдохнуть), так какого же черта с ним это дается ей так легко? Она все ловит и ловит себя на этой мысли, — когда каллиграфические строчки из скучной ремезарской книжки снова начинают плыть перед глазами, когда ладонь сама собой соскальзывает к волосам Сайлена, зарывается в светлые пряди и так там и остается, пока его дыхание медленно выравнивается, а у Лирен у самой наконец не начинают слипаться глаза. Так, будто для них двоих это обычное дело; будто в этом нет ничего такого; будто она не помнит — не знает — всего того, чему жизнь так хорошо учит в Отстойниках. Это опасные воды, думает Лирен, устраиваясь у живой стены каюты поудобнее, так и не убирая руки́, так и не разбудив Сайлена, не отправив его к себе, но позволив прижаться щекой к ее бедру и закрыть глаза, даже не задумываясь о жестоких законах трущоб, где она выросла, чертовски опасные, капитан, так что постарайся не вывалиться за борт. А потом проходят долгие, долгие, утомительные часы, и Ашриэль Карн из самых лучших побуждений бросает ей в лицо слова острее, чем нож в ее правом ботинке; жестокие, злые, слишком правдивые слова. Он говорит: — Ты ищешь опору там, где под ногами лишь зыбучий песок. И Лирен только скалит зубы, думая: это не открытое море, здесь под ногами и правда не знакомый настил Айвери, и какой из тебя капитан на суше? И молчит, понимая, что вывалиться за борт может оказаться проще простого.