вы ждали зверя (вот, я на пороге)

Лирен слишком привычно орудует ножом над доской посреди просторной кухни в квартире Селесты, — разделывает рыбу, режет притащенные Сайленом овощи и зелень, — и все продолжает травить байки; говорит о глупостях, конечно, — о том, как впервые взялась за нож не в пылу драки, не для защиты и не для нападения, а только чтобы ее команда не сдохла с голодухи в открытом море, и о том, как однажды их кок вдогонку к похлебке наварил полную кастрюлю собранных в Новом свете и порядком залежавшихся в трюме корешков и травок, да так, что матросы от них потом два дня отходили (два дня простоя, кривится Лирен, на секунду откладывая разрезанный пополам помидор и возмущенно жестикулируя свободной рукой под смеющимся взглядом Сайлена, два! и все из-за этого кулинарного шедевра, черт бы его побрал), и о том, как совершенно случайно это повторилось снова, — и ей пришлось самолично пустить заботливо припрятанный кем-то в тайнике новосветский запас на корм рыбам. Сайлен смеется, запрокинув голову, и совершенно не боясь потревожить ни Селесту, ни Рону, даже когда Лирен бросает в него пучком базилика и косится на едва прикрытую дверь. Сайлен ловит несчастный базилик на лету и быстрым и точным движением отправляет его в рот, жуя слишком, слишком тщательно, будто это пережаренный стейк в дешевом трактире Нижнего, а не собранная черт знает где трава. Лирен громко фыркает, когда он показательно сверкает клыками. О, так они точно перебудят весь дом; и если Селеста еще наверняка придет к их нехитрому ужину, то Роне лучше бы и правда поберечь силы, отлежаться, восстановиться хоть немного перед этой маячащей все ближе и ближе сомнительной авантюрой Ашриэля Карна; так что Лирен широко улыбается и вскидывает нож, прижимая самый его кончик к груди Сайлена, точно посередине его модного фартучка, и снова кивает на дверь. Сайлен сдается без борьбы, Сайлен со смешком поднимает руки и вполголоса тянет: — Вас понял, мой капита-а-ан. (Все дело, конечно, в Роне, в том, что ей нужно отдохнуть в тишине, в том, что Лирен сама себе не простит, если бросит подругу в самое пекло, пока не затянулись раны; дело совсем не в том, как Сайлен на нее смотрит, когда зовет капитаном; совсем нет). Лирен прижимает нож чуть сильнее, — самую малость, — скользит им по верхнему краю фартука и ухмыляется: — Напомни, — говорит, — почему всю грязную работу делаю я, а фартук у тебя, а, белобрысик? Сайлен пожимает плечами: — Не могу представить тебя в нем. — Ты прав, — отвечает Лирен, тут же отступая на шаг; другой; третий, — кто в Нижнем жил, тот грязи не боится. А ты мне потом еще десяток платьев принесешь, да? — Для тебя, душа моя, да за счет Аши? Хоть все платья Старого света. Он снова улыбается ей, снова говорит это — это чертово душа моя — и Лирен едва заставляет себя вернуться к помидорам; и кромсает их так ловко, что Сайлен присвистывает; и это не должно так выбивать из колеи, — все это, все его слова, все, что он себе позволяет, все, что она ему позволяет, — но все же выбивает, так сильно, что Лирен покрепче цепляется за рукоятку ножа и принимается болтать еще усерднее, заговаривая зубы и ему, и себе. Лирен говорит о глупостях, и Сайлен, конечно, не упускает возможности ее подколоть по поводу и без, а потом он вдруг отламывает кусок хлеба, обмакивает его в соус, за которым Лирен доверила ему присматривать, и подносит к ее губам. И Лирен перехватывает его запястье, ест прямо с руки и даже умудряется разбрасываться шутками направо и налево, (только вот пальцы сжимаются все сильней).