Кофе с молоком, пожалуйста!

Тим нанес еще одну татуировку с экспериментальным составом. Смесь крови демона с чернилами — он колдовал над ней три часа, выпаривая, смешивая, настаивая, пока в воздухе мастерской не запахло серой и старой медью. Он не сообщил, откуда взял материал — только хитро прищурился и сказал: «Доверься старому пердуну». Я не стала спрашивать. С ним это было бесполезно: если Тим молчал, значит, либо источник был слишком опасен, либо слишком личным. Цвет краски был таким, как всегда, — чёрным, густым, с едва заметным маслянистым отливом, будто в него подмешали деготь. Тим предлагал нарисовать сигил — какой-то сложный, с изломами и петлями, которые, по его словам, должны были усилить проводимость, — но я остановилась на нейтральном варианте: просто обруч. Замкнутая линия, без начала и конца. Мне казалось, что это безопаснее. Что я не призову ничего лишнего, если не начерчу лишних знаков. Нанесение было крайне болезненным. То ли место — внутренняя сторона предплечья, где кожа тоньше и чувствительнее, то ли сама формула, в которой демоническая кровь вступала в реакцию с моей собственной, выжигая микроскопические каналы под эпидермисом. Игла жглась так сильно, будто Тим водил по моей руке раскалённым медным прутом. Каждый прокол отдавался пульсирующей волной, которая поднималась до плеча и там затихала, оставляя после себя зудящее онемение. Я сжимала зубы и челюсть заныла, свободной рукой мне пришлось вцепиться в край стола — дерево жалобно скрипнуло под пальцами, оставляя следы от ногтей. Под конец я хотела уже прекратить эксперимент, дёрнулась, чуть не сбив его руку, но Тим лишь цокнул языком и сказал: «Терпи, девочка, почти готово». И закончил, несмотря на мои сдавленные вздохи. Когда он отнял иглу, я выдохнула так глубоко, что закружилась голова. — День прошел, число сменилось, нихуя не изменилось, — грустно произнесла я, закрывая новую работу рукавом от лонгслива — чёрного, мягкого хлопка, который приятно холодил раздражённую кожу. За окном уже давно стемнело, луна висела низко и жёлто, словно больной глаз, а в кабинете пахло спиртом и железом. Никаких вспышек, никаких изменений в самочувствии. Только саднящая боль и лёгкое головокружение. — Подожди. Мы только сделали. — попытался успокоить Тим, убирая инструменты в кожаный саквояж с медными заклёпками. — Дай формуле время впитаться, вступить в реакцию с твоей кровью. Это не быстро, это алхимия. Старик всегда пытался ободрить. Голос у него был низкий, хрипловатый — прокуренный и проколдованный до такой степени, что казалось, будто он говорит не только ртом, но и грудью. Мы уже третий год почти бились над формулой, когда удавалось найти донора. А уговорить демона просто так дать кровь, прах, кусочек плоти или хотя бы сломанный коготь — то еще испытание. Это были недели переговоров, сделок, маленьких и больших уступок. Мое терпение подходило к концу. Хотелось орать от отчаяния, швырнуть что-нибудь в стену и провалиться сквозь землю. Впрочем, мозг — та его холодная, расчётливая часть, — понимал: вся эта затея была экспериментом. Значит, не там копаем. Значит, татуировки на руках Пожирателей — это не демоническая структура. Древняя магия бывает разной, ведь ещё столько не изучено: руны, древесные письмена, кровные узы, что тянутся из седой старины. Может быть, мы смотрели не в ту сторону. Я поправила непослушные пряди, вновь используя спицу вместо шпильки — металл скользнул по каштановым волосам и закрепил их в небрежном узле на затылке. Тимофей опять хихикнул и начал болтать на русском — быстро, гортанно, будто ругался или рассказывал анекдот самому себе. Признаюсь, это меня тоже подбешивало. Он всегда говорил с кем-то, но этого кого-то я не видела. Не получалось. Глазами я видела пустоту рядом с ним, а ушами слышала диалог. Иногда мне казалось, что это уже не живое существо, а что-то, что Тим придумал, чтобы не сойти с ума от одиночества. Или что он болен психологически. Его «голоса в голове» — просто воображение и больная психика. Таких лечить нужно, а мы используем, как ходячий артефакт. Я отводила взгляд, когда он начинал шептать кому-то невидимому, и делала вид, что сосредоточена на своих записях. День подходил к концу. С работы меня встречал Тео. Он всегда это делал — будто чувствуя, когда особенно необходимо. Выходил из тени у входа или возникал у дверей мастерской с букетом полевых цветов или без — просто смотрел на меня своими зелёными глазами, и я уже знала, что всё будет хорошо. Красивый, высокий, с тёмными, чуть вьющимися волосами и родинкой у виска, которую я любила целовать, когда никто не видел. Конфетти и искры всё ещё не появлялись — никакой магии, никакого фейерверка чувств, — но вместо них была опора и спокойствие. Его ладонь, когда он брал меня за руку, была сухой и тёплой, пальцы переплетались с моими так естественно, будто всегда там были. Была среда, и этот вечер был обещан ужину с его отцом. Мистер Нотт почему-то всегда радовался, когда мы приходили вместе: накрывал стол плотнее, доставал из погреба вино на пару десятилетий старше обычного, улыбался так, что морщины у глаз собирались в тёплые лучики. Слава Темной Богине, он не требовал внуков. Хотя, возможно, я просто не в курсе их разговоров. Тео никогда не говорил про их отношения — только коротко «папа в порядке» или «он спрашивал о тебе». Мне они видятся только нежными. Старший Нотт души в нём не чает, смотрит на сына так, будто тот — единственное чудо, которое он совершил в этой жизни. Во время ужина моё предплечье начало гореть. Сначала слабо — просто тепло, будто приложили грелку. Потом сильнее, с пульсацией, которая совпадала с биением сердца. Я отлучилась в туалет, извинившись перед мистером Ноттом, который как раз рассказывал какую-то историю про своего деда и его любовь к драконьим скачкам. В тусклом свете настенной лампы, когда рубашка была снята, а я осталась в простой хлопковой майке, увидела: обруч на предплечье покраснел, набух, будто его только что набили заново. А за ним и остальные татуировки — даже летающие рыбы на рёбрах начинали светиться тусклым алым светом, проступая сквозь ткань майки. По коже пробегали мурашки, волоски на руках встали дыбом, а воздух вокруг словно стал плотнее, тяжелее, будто перед грозой. Видимо, это была та самая реакция, которую я ждала. Та смесь, попавшая в моё тело, сработала. Активизировались даже старые письмена — те, что Тим наносил ещё три года назад, когда мы только начинали, даже сигила Лилит, выведенная на внутренней стороне левого запястья, запульсировала в такт чужому ритму. Я смотрела в зеркало — мутное, с налётом извести на углах, — изучала переливы кожи и терпела боль. Трогать не решалась: казалось, если дотронуться, взорвусь или провалюсь сквозь пол. Всё тело начинало гореть и будто всасывать само в себя — каждый сантиметр, от макушки до пяток. Оно зудело, невыносимо, как при аллергии на что-то, чего не существует. Требовало чего-то. Словно голод, только не желудка — души. До меня дошло не сразу, что это призыв как он есть. Ведь Пожирателей призывали таким образом — через татуировки. Всегда. Когда хозяин звал, метка начинала гореть, и ты чувствовал, как мир переворачивается. Невыносимое ощущение — быть вещью, которую дёргают за ниточку. От невозможности понять, что делать, я закричала, сорвав голос на высокой ноте: — Кто ты? Наверное, Нотты посчитали меня сумасшедшей. Но никто не рвался в туалет, не стучал в дверь. Только слышно было, как за стеной мистер Нотт сказал что-то успокаивающе Тео, и тот ответил: «Она скоро выйдет, отец, всё в порядке». А ответ на вопрос пришёл через зеркало. Я изменилась в нём. Мои глаза изменили цвет, став красными — яркими, как раскалённые угольки. Мои губы искривились в улыбке — чужой, слишком самоуверенной, слишком широкой. Отражение будто стало жить самостоятельно, крутясь вокруг себя, рассматривая помещение с моей головы. Оно наклонило голову, провело рукой по моим волосам, и я почувствовала чужое прикосновение к собственной коже. — А ты как думаешь, милая? — заигрывая произнесла другая я. Голос был моим, но с тягучими, певучими интонациями, от которых по спине побежали мурашки. Она светилась изнутри — радостью, предвкушением, будто открыв давно утраченную возможность. — Я самое лучшее, что с тобой случилось! — сущность засмеялась — низко, хрипловато, с присвистом, и смех этот эхом разнёсся по кафельной плитке, многократно отражаясь. — И это не ответ. Кто ты? — попыталась вновь спросить я, сжимая край раковины. Между тем неприятные ощущения от татуировок прошли, словно кто-то перекрыл вентиль. Кожа успокоилась, зуд исчез, осталось только лёгкое тепло. Всё стало нормально. Кроме того, что моё же отражение не было мной. И от этого внутри нарастала холодная паника, которую я пыталась запихнуть в самый дальний угол сознания. — Милый кусочек глины не знает, кого призвала, — изобразив кулаками подтирание слёз, передразнила меня девушка. Она скорчила рожицу, притворно шмыгнула носом, разыгрывая оскорблённую невинность. — Я та, кого ты так ждала и хотела. Дать подсказку? — Уж будь добра, — процедила я сквозь зубы. Пальцы начали мелко дрожать, и я спрятала руки за спину, чтобы не показывать свой страх. Отражение поменялось. Стекло моргнуло, пошло серебристыми разводами, и теперь там стояла не я. Высокая, безумно красивая женщина с длинными чёрными волосами, спадающими почти до пола, с лёгкими, едва заметными рожками над головой — изогнутыми, как у горного козла, но изящными, словно ювелирное украшение. Она была идеальной — лицо точеное, скулы высокие, глаза огромные, цвета тёмного янтаря. Разве что ногти на руках были слишком длинными, загнутыми, как у хищной кошки, а взгляд — пристальный, жадный — кричал: «Я тебя съем и не подавлюсь». Подсказка, если таковой и была, не помогала вспомнить, кто это мог быть. Демонов мало описано в таком виде — в человеческом, почти божественном. Я перебирала в голове книги, свитки, старые манускрипты, но ни один образ не совпадал с этой женщиной, стоящей в зазеркалье. — И сейчас нет? — разочарованно спросила она. Её большая грудь даже подпрыгнула от возмущения, когда она всплеснула руками и поставила их в боки. — Лилит, мать демонов. Ну? Ты что, не читала свои же книги? Я удивилась. Лилит. Та самая, о которой слагали легенды. Первая, беглая, проклятая. Я ожидала чего угодно — рогатой твари с копытами, клыкастой пасти, шерсти и запаха серы, — но не этого. Не идеальной женщины с улыбкой голливудской актрисы и глазами, которые смотрели на меня с насмешливым любопытством. — Разве ты не должна выглядеть безобразно, с копытами, длинными рогами и, цитирую, «уродливыми бородавками по всему телу, аки язвы»? — выпалила я, с трудом шевеля языком. Хотелось выглядеть спокойной. Лилит посмотрела на меня как на идиотку. Очень тяжёлый взгляд — такой, что я почувствовала его физически, будто она сжала меня за затылок. На её идеальном лице отразилось нечто среднее между оскорблением и скукой. — Это обо мне кто такое написал? Он ещё жив? — голос её прозвучал угрожающе, но с оттенком усталости, будто ей надоело отвечать на этот вопрос каждые несколько столетий. — Нет, он умер 600 лет назад, — пожала я плечами, пытаясь все еще казаться спокойнее, чем была на самом деле. — Говорил, будто тебя заточил в какой-то чудо-камень и победил. Демон даже как-то разочарованно вздохнула. Её плечи поникли, она повертела головой, разминая шею, и изящно зевнула, прикрыв рот ладонью с длинными когтями. Впрочем, её не волновало это всё. Скорее, лёгкое отхождение от темы — как у человека, которому рассказали старую, скучную историю, которую он слышал сотню раз. — Ну и скатертью ему. Земля пуховиком, — обидчиво произнесла Лилит и даже отмахнулась, будто отгоняла муху. Она поправила тем временем свои длинные волосы, перекинув их на правое плечо — жест, который я узнала. Я делала так же, когда нервничала. Её платье — чёрное, струящееся, с идеальными драпировками — подчёркивало все очертания тела, но при этом было будто невесомым и полупрозрачным, открывая взгляду бледную кожу с серебристыми шрамами, которые выступали довольно отчётливо, будто карта неведомых земель. Я смотрела на них и изучала: некоторые выглядели старыми, как будто их нанесли века назад, другие — свежими, розовыми, ещё не успевшими побелеть. Впервые видела, чтобы демон был человеком или хотя бы выглядел как человек. Это было гипнотически и жутко одновременно, как смотреть в глаза змее. — Зачем ты вышла на контакт со мной? Что тебе нужно? — произнесла я, переходя к делу, потому что откладывать неизбежное больше не было сил. Моя собеседница улыбнулась, обнажив клыки — тонкие, острые, с едва заметной влажной искоркой на кончиках. — Помощь. Вернее, мне нужна твоя помощь. — Лилит игриво посмотрела на меня, а затем увлеклась изучением собственных ногтей — чёрных, блестящих, словно отполированный обсидиан. — А у тебя передо мной есть должок, милая. Я закусила губу — до лёгкой солоноватой крови, которая выступила на месте укуса. О чём-то таком у меня были мысли. Тот дурацкий сон, который преследовал меня уже семь лет, повторяясь из раза в раз: тёмная комната, чей-то шёпот, и я, стоящая на коленях перед невидимой силой. В этом сне я всегда просыпалась с мокрым лицом и чувством огромного долга, который не могла объяснить. Определённо, он не мог появиться просто так. — У нас нет контракта. — Я сделала шаг назад, ударившись поясницей о полочку шкафа. Теплое дерево впилось в кожу через майку. — Почему я должна помогать тебе? Лилит будто ждала этого. Её глаза сверкнули — и в них мелькнула тень, похожая на уважение. Или на что-то более опасное. — Тебе он не нужен. У нас с тобой особая связь, дорогая. — Демон прищурилась, и её голос стал мягче, почти человеческим, с ноткой грусти, которая показалась мне неожиданно искренней. — Видишь ли, семь лет назад я спасла жизнь одной милой девушке, а второй — дала то счастье, которое она так хотела. Не припоминаешь? Лилит подмигнула — медленно, со вкусом. Она знала больше, чем я. Хотя, конечно, оставался вариант, что как демон она просто врала мне. Беспардонно несла неправду — у них это в крови, в их самой природе. Но в глубине души, в той части, где живут страхи и самые тёмные догадки, я чувствовала: она не врёт. — Что же делать? Видишь ли, так нельзя поступать. — Лилит на секунду показалась мне грустной. Её лицо изменилось, отражая неуверенность — брови чуть дрогнули, уголки губ опустились, в глазах промелькнула усталость, которой не должно быть у бессмертной сущности. — Смерть должна была прийти за вами двумя, но обе выжили. Я нарушила баланс ради своей выгоды. Старуха очень ругалась. Так что ты мне в какой-то степени обязана. Демон впилась когтями себе в руку — длинные чёрные ногти оставили тонкие кровоточащие полосы на бледной коже, и я завороженно смотрела на эту царапину, чувствуя странный резонанс в своей собственной руке. Так знакомо — как это делаю я, когда злюсь или когда пытаюсь не закричать. Мы синхронно дёрнулись — я тоже сжала своё предплечье, чувствуя под пальцами успокаивающую пульсацию татуировок. — А какая мне выгода? — спросила я, хотя уже знала, что соглашусь. Что-то внутри тянулось к ней, как к родной. — Дорогая, ну это просто. — Лилит очаровательно улыбнулась, и все волнения с её лица исчезли, будто ничего и не было. Она снова стала идеальной, весёлой, насмешливой, с хитринкой в янтарных глазах. — Получишь ответы на все свои вопросы и даже моё благословение как Темной Богини. Она склонила голову, глядя на меня с высоты своего зазеркалья, и я поняла, что у меня нет выбора. Только не тогда, когда семь лет сна, боли и поисков наконец начали складываться в картину. Я кивнула — медленно, осторожно, и она улыбнулась в ответ, обнажив клыки ещё шире. — Умная девочка, — прошептала Лилит, и её образ начал таять, сворачиваясь в серебристую спираль, которая втянулась обратно в мою кожу — прямо в обруч на предплечье. Я осталась одна, тяжело дыша, прижимая руку к груди, чувствуя, как татуировка пульсирует в такт чужому сердцу. Из-за двери донёсся голос Тео: «Гермиона, ты там в порядке?». Я не сразу нашла в себе силы ответить. — Тео, у меня были гости. Ты не поверишь. Прошло три месяца, прежде чем она вышла на контакт еще раз. Сама я призвать ее не могла, сколько не пыталась. Даже использовала живого (упокой его душу) петуха. Лилит не приходила. Правы были те, кто писал, что она сама решает когда и кому отвечать. Во мне ничего не изменилось внешне. Внутреннее, прочем, тоже. Разве что знание, о том как смесь сработала. Но не так, как мне хотелось. Никто кроме меня и Тео не был в курсе случившегося. Потому что на мой взгляд, это не имело смысла. Лилит пришла ночью, когда Теодор спал рядом. Она разбудила меня, шлепнув по щеке. Была крайне недовольной, что я не сразу ответила. — Ты совсем офигела?! — спросоня ответила я. Щека горела. Богиня же выглядела раздраженной и взволнованной. Ей было явно плевать на Тео, который спал, обнимая меня. — Просыпайся, дорогая. Пора. — Что пора? Ночь на дворе. — злобно оскалилась я. Лилит занесла еще раз руку для пощечины, но мне удалось увернуться. Она довольно улыбнулась. Знаете как это начинало бесить? Вечная идеальная улыбка. Хотелось ее прибить. — Пора помогать. Ты же хотела узнать про контракты, где используется связь с высшими демонами? У меня для тебя есть подарок. — На последнем слове демон сделала особое ударение. Произнеся его, она даже щелкнула пальцами. Игриво, будто это шалость. — Мой дар в честь этого, возможность призвать меня в трудную минуту. Там сейчас довольно людно и мерзко. Я ничего не понимала, а Лилит не планировала, видимо, меня просвещать в своих идеях. Она явно чувствовала мои мысли. — Одевайся, я тебе все расскажу. Твоя цель - найти чертов гримуар и контракт у одного мерзейшего человека. Он ужасная тварь, но ты в его сексуальном вкусе. Надеюсь, сможешь очаровать и забрать то, что нужно мне. Я начала одеваться и собирать вещи. Информации было мало, поэтому спросила: — Кто этот он и почему ты сама не можешь? — Потому что, — Лилит стала серьезной и обеспокоенной, — за мной следят. У нас тут свои игры, дорогая. А за тобой они следить не могут. У тебя особая душа. — Демон отряхнула рукой место, где спала я, а затем села. Оперевшись двумя руками, она закинула голову назад и откинулась слегка. Лилит смотрела в потолок. А я — на нее. — Долохов. Тебе нужен Антонин Долохов в своем замке. Эта зона охраняется фанатиками культа Жнеца. Знаешь таких? — Читала. Однажды. — процедила я, запихивая в свой рюкзак склянки с зельем, листки с рунами и самодельные бомбы из запасов Уизли. Спасибо Рону за особые смеси, храни его Мерлин. Лилит вновь тяжело вздохнула. Ее это все утомляло. Серая кожа переливалась в свете луны еле видимым красным огнем. Пахло серой в смеси с пачули. Отвратительное сочетание. — Эти твари служат одному высшему демону. У них чудесная сделка, подкрепленная верой и жертвами. — Лилит резко вернула голову в нормальное положение и распахнула глаза. — Мне нужно имя и условия. Все просто. Только это. И я тебя не потревожу. — Долохов нифига не простой чувак, дорогая. — Я постаралась передразнить ее. Но выходило не очень. — Аврорат не может до сих пор его отследить и поймать. — Ну видишь как здорово. Заодно исполнишь свое желание подняться повыше. Ты же любишь власть, моя хорошая? — Лилит подмигнула. Все это было похоже на ловушку, но мое эго кричало сжать яйца в кулак и сделать в лучшем виде. Ведь я столько лет училась демонологии и лучшая ученица Хогвартса. Даже освоила стрельбу из лука. В конце концов… эта самонадеянность всегда исключала разум. Лилит не дала больше указаний или подсказок. Она начертила в воздухе крест в виде буквы Х — жест ленивый, будто отпускала меня за хлебом, а не швыряла в неизвестность. А дальше я оказалась прямо в замке. В подземелье. Было сыро. Пахло серой и чем-то сладковатым, органическим — как скисшее зелье или старая кровь. Подо мной был пепел, оседавший на подошве, и волосы слегка подгорели на концах. Запах был омерзительный — такой, который не просто чувствуешь носом, а будто пробуешь на вкус. Когда Люмос сработал (это было не с первого раза), тусклый луч выхватил из темноты довольно потрёпанного Драко, прицепленного к стене с капельницами. Из него исходили трубки и нитки — одни прозрачные, другие мутно-бурые, и по ним что-то медленно текло. Он будто застрял в паутине, сплетённой безумным пауком-хирургом. Зрелище было так себе. Судя по его виду, мне оставалось действовать быстро. Я была уверена, что Лилит знала, куда меня закинула. И зачем тоже. Просто не сочла нужным делиться планом. Драко был плох: бледнее обычного, что казалось невозможным, с кучей порезов — не аккуратных, хирургических, а рваных, будто его рвали на части и потом собирали обратно. Волосы слиплись в какой-то жиже — то ли зелье, то ли гной, разбираться не хотелось. Глаза были закрыты, грудная клетка двигалась едва заметно. На запястьях — следы от цепей. Кто бы это ни сделал, он не собирался его убивать. Он собирался его использовать. Освободить его было на удивление легко. Трубки отделились с тихим чмоканьем, капельницы опустели, нитки осыпались, как гнилые нити заклятия — будто кто-то специально сделал так, чтобы пленника можно было забрать. Все говорило лишь о том, как будет тяжело выбираться потом. Ещё ни разу не было иначе. Лёгкий вход — это всегда обещание тяжёлого выхода. Лилит судя по книгам любила такие шутки. В своих запасах быстро отыскала пару амулетов, останавливающих кровь, — повесила один на шею, второй прижала к самому глубокому порезу на предплечье. Залила в него несколько зелий сразу: восстанавливающее, кроветворное, обезболивающее — на глаз, без мерной ложки, потому что времени не было. Помогло, но не так эффективно, как я предполагала. Раны затягивались медленно, кожа вокруг оставалась бледной. Сознание в него вернулось — он открыл глаза, мутные, бессмысленные, посмотрел на меня и казалось не узнал. Или узнал и не поверил. Сил, однако, было не больше чем уйти отсюда. И то — с моей помощью. — Малфой, — я щёлкнула пальцами перед его лицом. — Если ты сейчас же не встанешь, я оставлю тебя здесь. Я знала, что не оставлю. Он что-то прохрипел. Похоже на «Грейнджер». А может, на «иди к чёрту». Сложно сказать. А знаете, очень сложно планировать кражу документов с неизвестной планировкой, без карты, без прикрытия — и на перевес с раненым, который еле стоит на ногах? Я взяла его под руку, и он обмяк на мне, как мешок с мокрым песком. Нужно было его доставить в безопасное место. Желательно тихо. Я взяла его под руку, и он обмяк на мне, как мешок с мокрым песком. Каждое движение давалось с трудом — его ноги подкашивались, он спотыкался о собственные ступни, и я чувствовала, как его дыхание становится всё более поверхностным. «Очень сложно планировать кражу документов с неизвестной планировкой, без карты, без прикрытия — и на перевес с раненым, который еле стоит на ногах», — пронеслось у меня в голове, и я чуть не рассмеялась. В любой другой ситуации я бы рассмеялась. Но сейчас я боялась, что если начну смеяться, то не смогу остановиться — и тогда сломаюсь окончательно. Мы прошли через какой-то зал замка. Драко показывал как мог куда идти. Хвала Темной Богине, что он хотя бы так помогал. Каменные стены там всё ещё блестели от капель какого-то зелья, и я знала, что это была не вода. Меня пугала очень тишина. Напоминало, будто сейчас начнется охота. Когда мы вышли на поверхность, ночной воздух ударил в лицо ледяной свежестью, и я вдохнула полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются чистотой. Но облегчение не наступило. Я оглянулась на замок, который возвышался на холме, чёрный и зловещий на фоне тёмного неба, и поняла: это была лишь первая часть кошмара. Долохов знал, что я приду. Знал, что я заберу Малфоя. И если лёгкий вход был его ловушкой, то тяжёлый выход — это то, что ждало нас впереди. И где-то за спиной, в темноте, я услышала смех. Тихий, хриплый, с металлическим отзвуком. Он эхом разнёсся по ночному воздуху, и у меня по коже побежали мурашки. Это была охота. Я побежала. Драко как раз почувствовал силу амулетов и зелий. Это дало нам шанс скрыться. Дальше вы знаете. 🎃🎃🎃 Думала ли я бросить Драко и убежать? К сожалению, этот козел все еще был слишком красивым и возбуждающе родным. Даже спустя пять лет. Даже, мать вашу, после его выходки и предательства. Скотина. Но вам, Люциус, я этого никогда не расскажу.