Кофе с молоком, пожалуйста!

В гробовой тишине можно было услышать, как трещит фитиль от свечи, и этот звук казался раздражающим, отдаваясь в барабанные перепонки. Гермиона чувствовала, как каждая секунда молчания терзает её изнутри, заставляя гореть от стыда и раздражения. Она хотела провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, стать невидимой — лишь бы не видеть перед собой эти две ледяные маски. Рядом с ней находились представители древнего чистокровного рода, которые умели скрывать эмоции профессионально, словно надевали непроницаемые доспехи при рождении. Их с детства учили держать лицо, не показывать слабости и никогда, даже в мыслях, никогда не давать противнику и намёка на уязвимость. Люциус явно о чём-то размышлял, его взгляд был устремлён сквозь неё, в какую-то неведомую даль, где складывались его собственные пазлы, а Драко почти сразу после первых слов повести отдёрнул руку и отошёл обратно в тень угла, словно боялся её. Волшебница поймала себя на том, что этот жест кажется ей почти забавным — защитная реакция на стресс в виде иронии и смеха начала пускать корни в сознание. Ей безумно хотелось съязвить, сказать колкость, разрядить гнетущую атмосферу, но она сдерживала этот порыв. Не самый лучший момент для шуток. Старый лис глубоко погрузился в размышления, переваривая сказанное Грейнджер. Пазлы начинали собираться в его голове, но картина, которая вырисовывалась, больше походила на полотно Иеронима Босха: безумное переплетение деталей, аллегорий и смыслов, которые на первый взгляд казались лишёнными всякой логики. Его пальцы стали нервно постукивать по подлокотнику, и этот звук эхом разносился по комнате. — Получается, — проговорил он, сглатывая слюну в пересохшем горле, и его голос прозвучал хрипло, словно он долго молчал, — даже так... Ты утверждаешь, что Лилит вышла на связь с тобой? Её интерес совпадает частично с нашим? Прекрасно. — Он сделал паузу, и его глаза вспыхнули ледяным пламенем, прожигая её насквозь. — По-твоему, я идиот?! Голос сорвался на рык, и в этом звуке было не столько ярости, сколько унижения от мысли, что его пытаются обвести вокруг пальца, что Гермиона на мгновение потеряла дар речи. Большей чуши он не слышал за всю свою жизнь — это читалось в каждой морщинке его лица, в каждой дрожащей жилке на виске. Она оказалась совершенно не готова к такому исходу. Она ждала чего угодно: сомнений, уточнений, даже холодного скепсиса, — но только не этого откровенного обвинения во лжи, которое ударило её под дых. — Можете применить хоть зелье правды, — хмуро парировала волшебница, и её голос прозвучал, как натянутая струна, готовая лопнуть. Она резко встала с кресла, и ножки с противным скрежетом царапнули старый пол. — Услышите то же самое. — Мы ещё не закончили, Грейнджер! — Люциус вскочил с кресла так резко, что оно отлетело назад и ударилось о стену. Даже если бы он пригрозил ей смертью прямо сейчас, Гермиона не обернулась бы. Она была слишком импульсивна, слишком распален. Она изо всех сил старалась сдерживаться, чтобы не наговорить лишнего, который мог бы стоить ей карьеры. Бред? Как он посмел хотя бы на секунду усомниться в ней? За все их годы взаимодействия по работе, видит Мерлин, Гермиона ни разу — ни разу! — не солгала и даже не приукрасила факты. Провал — значит провал, успех — значит успех. Никаких воздушных замков, никакой лести ради похвалы. Да и не нужно ей это, не ради этого она живёт. Она шла по коридору министерства уверенно и зло, сжимая кулаки. Вернуть то, что случилось в замке, уже невозможно — это прошлое, остывший пепел, но нужно было выжать из этой ситуации хотя бы крупицу пользы. Гермиона почти бежала к своему кабинету. Ей необходимо было в экспериментальную часть, туда, где можно выдохнуть, пострелять из лука, почувствовать, как тетива режет пальцы, побить манекены заклинаниями, срывая на них всю свою злость. Или хотя бы выпить травяной чай — тёплый, успокаивающий, чтобы хоть немного унять дрожь в руках. Её окликнули. Первый раз — тихо, почти неуверенно. Второй — громче, с нотками раздражения. Третий раз — требовательно, резко, как удар хлыста. Грейнджер знала, кто это, поэтому даже не пыталась обернуться. Семейство Малфоев достаточно испило её крови на сегодня, и она не была намерена давать им ещё один глоток. — Stupefy! Защитный талисман сработал быстрее, чем она успела вытащить палочку, и яркая вспышка магии ослепила на мгновение. Повезло, что амулет был при ней. Жаль, что после активации он превратился в бесполезный кусок пепла. Со свойственным ей спокойствием, которое она выработала годами боёв, «жертва» метнула ответное заклинание: — Expelliarmus! По ту сторону коридора стояла разгневанная нимфа. Увы, нет — скорее даже Горгона, готовая превратить её в камень одним лишь взглядом. Тёмные волосы Астории разлетались в стороны, словно живые змеи, мантия хлопала и парила в воздухе от порывов магии, исходящей от неё. Она явно была настроена продолжать перепалку, и её глаза горели чистым, первобытным бешенством. — Как ты смеешь, чертова грязнокровка! — выплюнула она, и каждое слово звучало как пощёчина. Гермиона лишь пожала плечами, стараясь сохранить невозмутимость, хотя внутри всё кипело от негодования. Стоит ли напоминать, кто начал первым? Но палочку она сжала крепче, чувствуя, как древко отзывается теплом, словно живое существо, поддерживая её. С момента их первой встречи в кафе и до сегодняшнего дня они соблюдали приличия — максимально холодно и подчёркнуто вежливо. Поклоны, милые беседы, острые словесные шпильки под видом светского общения. Гермиона всегда видела, насколько Астория ненавидит её, но рядом всегда был кто-то — Нотт, коллеги, случайные свидетели, — и это спасало ситуацию. Сейчас же, в пустом коридоре министерства, они были вдвоём, и ненависть выплеснулась наружу, как прорванная плотина. — Отвечай, тварь! — Астория завизжала, теряя последние остатки своего шарма легкой и невесомой феи Хогвартса. Её голос эхом разнёсся по каменным стенам, и Гермиона внутренне содрогнулась от этой истерики, но не показала виду. Она хотела уйти, развернуться и просто исчезнуть, но интуиция, закалённая годами войны, кричала ей, что если она сделает это сейчас, то в спину прилетит Авада. Астория была способна на такое — в ней было столько злобы и боли, будто Грейнджер убила всю её семью собственноручно. — Миссис Малфой, — произнесла Гермиона, стараясь придать голосу максимальную дружелюбность, хотя сама едва сдерживала дрожь, — извините, не заметила вас. Думала, это кто-то из мелких демонов решил пошутить. Она даже улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. Боевую стойку она не поменяла, ноги стояли на ширине плеч, палочка направлена в пол, но готова к мгновенному взмаху. Круговое дыхание — вдох, медленный выдох, вдох — помогало удерживать контроль, но ярость внутри нарастала, как пожар, пожирающий сухой лес. По телу пробежал горячий поток, и кожа начала зудеть, будто вот-вот вспыхнет. Астория выплюнула из себя ещё несколько заклинаний — одно за другим, как проклятия. Гермиона отбила два из них ловким щитом, но третье, острое, как бритва, лезвие магии, полоснуло её по щеке, оставляя жгучую рану. Капельки крови выступили на коже, скатились по подбородку и упали на мантию, оставляя тёмные пятна. Грейнджер даже не вздрогнула, но внутри всё сжалось от понимания: эта женщина не остановится. — Что вы хотели? — тяжело дыша, выдавила из себя Грейнджер. — Убирайся из нашей жизни, шлюха. Умри уже! — выкрикнула она, и каждое слово было пропитано такой ненавистью, что Гермиона на миг почувствовала себя грязью под её ногами. — Ты проклятие! Ты чуть не угробила моего мужа! Видимо, слова, которые она держала в себе, наконец нашли выход, и это помогало ей расслабиться. Астория чуть опустила плечи, и палочка в её руке дрогнула. Гермиона отзеркалила движение, понимая, что в ближайшее время Авада не прилетит — по крайней мере, сейчас. — Миссис Малфой, — тихо, но твёрдо проговорила Гермиона, вытирая тыльной стороной ладони кровь с щеки, — вы, видимо, не в курсе, но именно я призвала медиков и вытащила его из подземелья. Ваши сведения неверны, увы. — Она сделала паузу, чувствуя, как внутри всё кипит, но голос остаётся ровным. — Впрочем, вас там не было. Благодарю за внимание. Могу идти? — Конечно, ты «спасительница», — прошипела Астория, выворачивая это слово так, будто оно было самым омерзительным в мире. — Ты везде ползёшь за ним, как опарыш за гнилью! Не даёшь проходу, жизни! Из-за тебя… — Он остался жив, — раздался холодный, стальной голос, который оборвал её на полуслове. Драко появился из тени и его лицо было бледнее обычного. Он сильно сжал кисть руки жены, которая держала палочку, так, что Астория скривилась от боли, и силой опустил угрожающий инструмент вниз. Затем, развернув её к себе лицом, он отчеканил каждое слово, как приговор: — Дорогая, тебе пора домой. Его жена всхлипнула — тихо, надрывно, и Гермионе показалось, что она услышала в его голосе едва сдерживаемую угрозу, обращённую к избраннице. Астория нервно дернула рукой, освобождаясь от его хватки, на её запястье остались красные следы. Спрятав палочку, она прибрала растрепавшиеся волосы дрожащими пальцами, стараясь вернуть себе хотя бы видимость достоинства. — Будь ты проклята, Грейнджер, — прошипела она, и в её глазах блеснули слёзы злости. — Мы не закончили. Она развернулась и ушла быстрым, почти бегущим шагом в противоположную часть коридора, оставляя за собой шлейф гнева и горечи. Воздух сгустился до предела, став вязким и тяжёлым, как патока. Усталость накатила на Гермиону большой, давящей волной, и она почувствовала, как ноги начинают подкашиваться. Драко кивнул ей — коротко, почти извиняясь, — и уже собрался уходить, сливаясь с тенями, когда её голос, хриплый и уставший, разрезал тишину: — Типичные Пожиратели... Она произнесла это с такой горечью, с такой усталой насмешкой, что слова повисли в воздухе тяжёлым камнем. Драко замер на мгновение, его плечи напряглись, но он не обернулся. Он просто исчез в полумраке коридора, оставляя Гермиону одну — со своей кровью на щеке, с болью в груди и с ощущением, что она зря, конечно, произнесла последнее.

🐔🐔🐔

Особняк стоял на холме, утопая в вековых дубах и серебристых ивах, чьи ветви касались земли, словно оплакивая ушедшие времена. Каменные стены, выложенные из тёмного, почти чёрного гранита, дышали сыростью и вековой прохладой. Казалось, само здание впитало в себя горечь и разочарование своих хозяев — оно не стремилось поразить величием, но внушало уважение своей мрачной, гордой красотой. За массивной кованой оградой, украшенной родовой символикой, которую Драко приказал сделать менее вызывающей, простирался запущенный, но всё ещё прекрасный парк. Дорожки, усыпанные белым гравием, вели к мраморным фонтанам, давно не работающим, и к заросшим кустарником беседкам, где когда-то звучали смех и музыка. Теперь там царила только тишина, нарушаемая лишь карканьем воронов и шелестом листвы. Внутри усадьба казалась ещё более холодной. Просторный холл с высокими, стрельчатыми окнами, пропускающими тусклый, серый свет, напоминал склеп. Камин, сложенный из грубого камня, был разожжён, но его пламя почти не давало тепла — оно лишь отбрасывало на полированный паркет зыбкие, дрожащие тени, которые плясали в такт ветру, гуляющему по коридорам. Вдоль стен тянулись семейные портреты — поколения Малфоев и Гринграссов, чьи лица хранили надменную сдержанность. Но теперь, в отличие от былых времён, их взгляды были не такими пронзительными; в них сквозила усталость, будто даже предки утратили веру в величие своих родов. Каждый уголок усадьбы был безупречен, но без жизни. Вазы с цветами, которые по идее должны были привносить уют, стояли будто потерявшие цвет и аромат. Шторы на окнах, тяжёлые, бархатные, бордовые, были задёрнуты так плотно, что солнечный свет с трудом пробивался сквозь их складки. В воздухе витал запах воска, старого дерева и чего-то неуловимого — то ли горя, то ли тоски, въевшегося в обои. Гостиная, куда изредка приглашали гостей, поражала своей напыщенной роскошью: мраморный камин, инкрустированный серебром, хрустальные люстры, которые, казалось, никогда не зажигали, и массивная мебель красного дерева, покрытая тонким слоем пыли, которую, видимо, забывали стирать. На стенах висели гобелены, изображавшие сцены охоты и древние битвы, но их цвета поблёкли, и теперь они казались призраками былого величия. Драко ненавидел все это, но Астория любила. Обожала. Считала, что так правильно подчеркнуть статус. Как и чертовы приемы для пустой, по мнению Драко, публики. Здесь всё дышало одиночеством. Дом был слишком велик для двоих — слишком много пустых спален, слишком много запертых дверей. Кухня, некогда наполненная ароматами изысканных блюд, теперь использовалась редко; домовики, которых осталось всего двое, двигались бесшумно, как тени, стараясь не попадаться на глаза хозяевам. Меньше всего хотелось быть убитым от ярости хозяйки поместья. В кабинете Драко, расположенном в восточном крыле, царил особый хаос. Стопки книг и свитков громоздились на полу, на письменном столе, на подоконниках. Свечи оплывали, оставляя восковые разводы на дорогой кожаной обивке кресел. Здесь, среди этих бумажных руин, он проводил большую часть своего времени — спасаясь от тишины, от разговоров, от взгляда Астории. И в этом хаосе чувствовалась отчаянная попытка найти опору, хоть какую-то точку в безбрежном море своей собственной жизни. Из ярких вещей там была только маленькая желтая утка в смешной шапке, которую подарила Гермиона, когда увидела его дом. Она пыталась протащить еще розовый леопардовый ковер, но Драко взмолился. Сейчас же, когда он жил с Гринграсс, но будто один - сожалел об этом. В противоположном крыле располагались покои Астории. Там было слишком много зеркал, слишком много флаконов с духами и забытых украшений. Шкафы ломились от нарядов, которые она надевала всего раз, чтобы затем вешать обратно. В воздухе витал стойкий, приторный аромат цветочных духов — почти удушающий, словно она пыталась заглушить этим запахом что-то другое, что таилось в стенах. Её гостиная была похожа на клетку, отделанную шёлком и бархатом: красивая, дорогая, но абсолютно пустая. Здесь не было книг, не было личных вещей, только бесконечные флаконы, шкатулки и статуэтки, которые не имели никакого значения. Астория шла по аллее, и гравий хрустел под её тонкими каблуками, разрывая тишину. Тени деревьев казались длинными, хищными пальцами, тянущимися к ней. Она касалась ладонью шершавой коры старого дуба, чувствуя, как холод проникает в кожу, и в этом прикосновении было что-то почти молитвенное. Будто она пыталась выпросить у природы ответ на вопрос, который мучил её каждую бессонную ночь: почему? Почему она так отчаянно любит человека, который даже не смотрит на неё? Почему она продолжает цепляться за призрак брака, который превратился в обузу? Воспоминания нахлынули, заставляя её остановиться и прикрыть глаза. Она помнила ту встречу до мельчайших деталей — каждое слово, каждый взгляд, каждый жест. Ей было шестнадцать, когда отец привёз её в поместье Малфоев на званый ужин. Тогда она ещё не знала, что это была не просто светская встреча, а смотрины. Он стоял у камина, такой же бледный, как и всегда, но в его глазах горел странный огонь — не угасший полностью, вопреки всему. Они виделись в школе, но всегда очень вежливо и отстраненно общались. Драко ни разу не флиртовал с ней в Хогвартсе. Ему будто было не до того. Да и зачем? Она подошла к нему, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В тот момент он показался ей самым красивым на свете: эти острые скулы, этот вызывающий изгиб бровей, эта маска равнодушия, которая только подогревала её интерес. Астория протянула ему руку для приветствия, и когда его прохладные пальцы коснулись её ладони, мир перевернулся. «Мисс Гринграсс, вы невероятно похожи на свою мать. Такая же... холодная красота». В его голосе не было тепла — только вежливость, отработанная до автоматизма. Но она не заметила этого. Она видела только то, что хотела видеть. Она не знала тогда, что в его сердце уже живёт другая. Не знала, что в тот самый вечер, пока она мечтала о будущем, Драко думал о грязнокровке с копной непослушных волос и дерзким языком. Что он сравнивал каждую девушку, каждую женщину с ней — с Грейнджер. Астория узнала об этом позже, уже будучи его женой, когда нашла в его кабинете фотографию в книге. Там они были вместе — Драко и Гермиона, сидящие где-то, смеющиеся. Его рука лежала на её плече, и в его глазах было то, чего он никогда не дарил Астории. Жизнь. И теперь это знание разъедало её изнутри, как кислота. Она покупала дорогие духи, носила платья, которые он, казалось, даже не замечал. Она приглашала его на ужины, на прогулки, пыталась завести разговор — но он отвечал односложно, его взгляд был устремлён в пустоту, а мысли — далеко, туда, где была та, другая. И тогда она решила пойти ва-банк. Ей хотелось, чтобы он ревновал. Чтобы он увидел в ней женщину, которую могут хотеть другие. Она начала спать с другими мужчинами — сначала робко, с одним из его друзей детства, потом смелее, с теми, кто приходил к ним в дом на обеды и приёмы. Она делала это специально, с расчётом, что он узнает, что он увидит. Иногда она даже подстраивала всё так, чтобы он стал свидетелем её «измен». Она привела одного из его коллег в спальню, когда Драко был дома — оставила дверь приоткрытой, чтобы звуки разносились по коридору. И сама почти задыхалась от боли, надеясь, что это его заденет. Но Драко не реагировал. Вообще. Он лишь посмотрел на неё холодным, пустым взглядом, когда они столкнулись в холле на следующее утро, и сказал: «Тебе стоит быть осторожнее, Астория. Ты позоришь своё имя». И всё. Ни тени ревности, ни злости, ни даже отвращения. Просто констатация факта, без эмоций. Словно она была не женой, а неудобной мебелью, которая иногда мешает проходить. И это было больнее любых упрёков. Больнее, чем если бы он кричал на неё, угрожал разводом. Его безразличие убивало медленно, но верно. Она чувствовала, как рассыпается на части, как теряет себя в этом браке, который стал для неё тюрьмой. Но она не могла уйти. Потому что любила. Потому что надеялась, что когда-нибудь он очнётся и увидит её. Что когда-нибудь ему станет больно — так же, как и ей. Но теперь она знала — не станет. Потому что он никогда не принадлежал ей. Даже в день их свадьбы, когда она стояла под венком из белых лилий и смотрела в его глаза, она видела там пустоту. Он целовал её перед алтарём, и его губы были холодными, словно он касался не живой женщины, а ледяной статуи. Она помнила, как после церемонии он ушёл в свой кабинет, оставив её одну среди гостей. Ночь они провели раздельно, как и все последующие. А наутро он даже не поздоровался с ней, просто прошёл мимо, словно она была стеной. И теперь эта женщина спасла ему жизнь. Она была с ним там — в подземельях, в опасности, в той пропасти, где решается судьба. Астория знала: если бы Грейнджер не было рядом, Драко бы погиб. И этот факт разрывал её на части, потому что даже в смерти он предпочёл бы находиться рядом с той, другой, а не с ней, законной женой. Астория остановилась у старого фонтана, глядя в мутную воду, где отражалось её собственное лицо — бледное, с красными от слёз глазами. Она чувствовала, как внутри неё бушует ураган из боли, ненависти и бессилия. Она ненавидела Грейнджер за то, что та заняла место в сердце Драко, которое должно было принадлежать ей. Ненавидела мужа за то, что он оказался настолько слепым, чтобы не увидеть её любви. Но больше всего она ненавидела себя — за то, что продолжала ждать, надеяться и любить того, кто никогда не полюбит её в ответ. Она провела пальцами по холодному мрамору фонтана и прошептала в пустоту, зная, что никто не услышит: — Чем я хуже её? Чем? Но ответа не было. Только ветер шуршал в кронах деревьев, да где-то вдалеке залаяла собака. Астория подняла голову к небу, пытаясь сдержать новые слёзы, и в этом мгновении была вся её жизнь — вечное ожидание чуда, которое никогда не случится. И в груди разрасталась пустота, куда она сама загнала всю свою любовь, чтобы не сойти с ума от отчаяния.