Между строк

Молчание длится уже невесть сколько. И вряд ли это можно назвать чем-то из ряда вон выходящим, правда. Впрочем, от криков до молчанки — моргнуть не успеешь. Пластиковые стяжки — прочные и тонкие — сильно сдавливают конечности даже сквозь слои одежды. За дверью слышны голоса мародёров — разбирают добычу, пока их кинули здесь умирать от ожидания. А ожидание растягивается в гадании будут ли они сегодня съедены или — что бы то ни было — смилуется. И Джон, наверное, взмолился, если бы в нём была хоть капля веры, чтобы первым на мясо пошёл не он, а его непутёвый компаньон, с которым он прямо сейчас связан по рукам. Хотя, кого он пытается утешить? Их руки скрещены одними стяжками, так что если и будут высвобождать пленных, то только вместе. По этому помещению распространилась влага, ржавчина и чёрная плесень. А ещё что-то сладковато-гнилостное, что намекало пленным на то, что они тут не первые. В кривую щель под дверью пробивается рассеянной полоской тёплый свет. Дёргаться оба давно перестали. Бесполезно. К тому же, болезненно. И воздух между ними неприветливо звенел невысказанными обвинениями. — Это ты виноват, — хмыкнул Эбардо севшим голосом. Джон возмущённо усмехнулся: — Прости? Это ты привлёк внимание, поспешу напомнить. — Если бы ты не начал спорить, а просто пошёл за мной, то такого не случилось бы, — огрызнулся Эбардо. — Вечно ты строишь из себя хуй пойми кого. Просчитал он, блять, ага. — Между прочим, это ты привёл нас в тот ангар. И если бы ты хоть глаза открыл и смотрел под ноги, то по грёбаным следам понял, что территория занята! Нет же, будем лезть. — Заткнись. Эбардо резко дёрнул на себя, заставляя напарника удариться затылком о трубу между их спинами. Впрочем, его ждала та же участь. — Нет уж! — воскликнул Джон. — Раз уж мы два идиота, застрявших здесь, дай-ка я тоже исповедуюсь! — Развесил уши, — хмыкнул он в ответ. — Я ненавижу твою манеру лезть напролом! Ты… Ты нетерпелив и тираничен, а ещё думаешь, что постоянно прав, но, поверь мне, если бы мы поступали так, как хочешь ты, то давно бы сдохли, понял?! Мне постоянно приходится прикрывать твою спину, просто потому что ты не хочешь признавать, что я прав. И ты не умеешь проигрывать, даже когда всё очевидно, поэтому перекладываешь вину и ответственность на другого. А точнее — на меня! Потому что у тебя, кроме меня, никого нет. И эта твоя тупая самоуверенность — абсолютно глухая и непробиваемая — как же она бесит! Харрис аж выдохнул после этой речи, а ответ не заставил себя ждать. — Ага, а ты у нас, получается, белый и пушистый, да? Ты хоть раз признавал, что был не прав, а? Ты заносчивый тип, который не уступит, и который считает, что все вокруг в сотню раз тупее! Ты не приспособлен к выживанию, но смотришь на меня свысока. И я ненавижу, когда ты замолкаешь и делаешь вид, что я для тебя пустое место! Тишина. Не слышно даже мародёров за дверью, будто они куда-то ушли или притаились, чтобы послушать спор. Хотя, кажется, у двери никого нет — под щелью всё ещё проникает свет без теней. — Я замолкаю, потому что с тобой иногда бесполезно разговаривать, — тише ответил Джон. — Берегу нервы. — Сноб. Теперь в воздухе звенело что-то другое: обиды высказаны. — Я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня сомневаться в себе. Иногда я смотрю на тебя и думаю: может, не всё нужно анализировать и просчитывать, а просто следовать за тобой? Но меня так раздражает эта мысль. Эбардо долго молчал. — А я ненавижу, когда ты перестаёшь говорить. Чувствую себя слепым. Как будто я бегу в темноте и не вижу, куда. А ты видишь — и молчишь. Джон слегка поёжился и дёрнул рукой. — Ты никогда не просил. — А ты никогда не предлагал, — ответил Эбардо, слегка повернув голову. Сверху хлопнула дверь и послышались голоса. Скоро за ними придут. И если они не успеют что-то придумать, то оба пойдут на мясо. — Когда выберемся отсюда, я тебе этого не прощу, — посмеялся Харрис.