За стенами дворца

Два дня пролетели, словно на крыльях. В замке Турмэрика жизнь текла привычным чередом: король принимал советников, принцы готовились к новым заданиям, слуги носились по коридорам. Но одного человека в этих стенах уже не было. Майлз покинул дворец ещё до рассвета, когда двор спал, а первые лучи солнца лишь слегка касались куполов. Его отправка на Запад была тщательно скрыта: король лично приказал никому не говорить о настоящем направлении принца. Даже ближайшие генералы считали, что Майлз занят делами при дворе. Лишь он и король знали правду. Первые часы пути Майлз провёл в тишине, наблюдая за дорогой и окрестностями. Он пересекал лесные тропы, обходил населённые пункты стороной, оставляя за собой только лёгкий шорох сапог по гравию. Он шёл скрытно, как тень, без рыданий и спешки — всё его движение было рассчитано. Каждый взгляд, каждый шаг — стратегия. На Западе его никто не видел. Ни стража герцога, ни местные купцы, ни крестьяне. Он словно растворился в утреннем тумане, который ещё держался над долинами. Каждый дом, каждый укреплённый пост казался ему картой, по которой нужно было провести невидимую линию действий. Майлз знал, что его присутствие должно оставаться тайной. Никто не должен знать, что он уже ступил на землю герцога, что слухи и недовольство могут вспыхнуть в любой момент, если кто-то случайно заметит чужого человека. Он готовился действовать, наблюдать, ждать момента, когда маленькая искра спровоцирует настоящую бурю. И пока двор Турмэрика продолжал жить своей привычной жизнью — шумные балы, обсуждения помолвок, уроки с принцами, — Майлз был там, где никто не ожидал. На Западе, среди чужих стен и чужих людей, он уже начал плести сеть слухов, недовольства и интриг. Он был словно ветер, тихий и незаметный, но способный поднять ураган. И в эти два дня Майлз не просто приближался к цели. Он уже начал её формировать, создавая первый камень в сложную мозаику будущего захвата.

***

Уилл стоял перед Майком, держа в руках свиток и повторяя материал, который вчера разбирали с Джейн. Его голос был ровным, привычно спокойным, но в уголке сознания он улавливал что-то странное — ощущение чужого взгляда, хотя Майк сидел прямо перед ним. Он пытался сосредоточиться на объяснении, но глаза принца едва скрытно следили за каждым его движением. Уилл чувствовал, как взгляд Майка словно задерживается на его губах — тёмный, пронзительный, с оттенком того, что было больше, чем просто интерес к уроку. — …и поэтому правильное использование этих формул позволяет ускорить процесс, — говорил Уилл, стараясь держать тон ровным. — Внимание к деталям здесь крайне важно. Но Майк почти не слушал слов. Он едва шевелился, весь поглощённый образом Уилла. Тёмные глаза принца сжимались в напряжении, и каждый взгляд словно оставлял след на лице учителя. Уилл ощутил лёгкое напряжение в воздухе, непроизвольный холодок по спине. Он понимал, что Майк смотрит не просто с интересом к уроку и что внимание, которое должно быть сосредоточено на знаниях, направлено на него самого. Он продолжал объяснять, пытаясь сохранять спокойствие и профессионализм, но в мыслях промелькнула тревога: что это за тёмное внимание и к чему оно ведёт? Глаза Майка снова на секунду встретились с его взглядом, и Уилл ловко отвёл глаза, стараясь сохранить невозмутимость, но чувство того, что кто-то внимательно изучает каждый его жест, оставалось. Эта атмосфера — напряжённая, густая, почти ощутимая — заполнила комнату. И Уилл понимал: занятие сегодня — лишь формальность, а реальное внимание было направлено куда глубже, чем он привык видеть у учеников. В тот момент Майк вовсе не думал об уроке. Его взгляд, задержавшийся на губах Уилла, уже сам по себе становился отражением фантазий, которые он старательно скрывал даже от себя. Он едва заметно прикусил нижнюю губу, словно пробуя её вкус мысленно, и его взгляд потемнел. Каждое движение Уилла — лёгкий поворот головы, мягкое произнесение слов, едва заметная дрожь пальцев — казалось Майку слишком заманчивым. Внутри него зародилась странная жадность, желание ощутить то, что он представлял: как Уилл медленно, почти неумышленно отступает, когда Майк «кусает» эти губы в своих мыслях, подчиняясь его воображаемой воле. Он пытался сосредоточиться на уроке, но образ Уилла с его серьёзным, почти непоколебимым лицом с каждым мгновением только разгорался ярче. Каждая мысль о прикосновении к губам заставляла тело Майка напрягаться, а дыхание становиться чуть тяжелее. Он представлял, какие бы вздохи, стоны, крики производил бы этот тихий голосок. Низ живота потянуло, Майка бросило в пот. Он почти забыл, где они находятся. Урок, свитки, слова — всё растворилось, оставив лишь это напряжённое, тёмное внимание к человеку перед ним. Уилл заметил, что Майк совсем потерял нить повествования. Его взгляд стал напряжённым, голос ровным и строгим: — Ваше Высочество, Вы вообще слушаете меня? Принц мгновенно вздрогнул, словно от холодной воды. Его тёмные глаза метнулись к Уиллу, и сознание прояснилось. Он быстро подбирал слова: — Прости, Уилл… — сказал он, пытаясь скрыть растерянность. — Мне… плохо. Сегодня лучше остановиться. Уилл кивнул без лишних эмоций. Он понимал, что продолжать сейчас бессмысленно. — Хорошо. На сегодня закончим, — спокойно ответил он. Наставник собрал свои свитки, надел пальто и тихо вышел из комнаты, оставив Майка одного. Принц остался, слегка опершись на стол, чувствуя, как ещё недавно захлёстывавшие его эмоции постепенно утихают. Но взгляд его всё ещё невольно возвращался к пустой комнате, где только что стоял Уилл — серьёзный, ровный и недосягаемый. Он стянул с себя штаны и с новой силой начал представлять Уилла в разных позах. За последнее время Майк зачастил заниматься самоудовлетворением, впрочем ему это жить не мешало.

***

Джейн снова направилась в сад. Она уверяла себя, что сегодняшняя прогулка вовсе не из-за Дастина. Нет, конечно же нет. Просто захотелось снова увидеть цветы, полюбоваться клумбами, которые за два дня не изменились, и вдохнуть свежий воздух, свободный от дворцовой суеты. Она шла медленно, позволяя каждому шагу растворить в себе тревогу и тяжесть последних дней, ощущая, как прохлада утреннего сада постепенно успокаивает её разум. С каждым движением она замечала новые детали: как тонкая роса блестит на лепестках цветов, как лёгкий ветер шевелит пряди её волос и края платья, как солнечные лучи пробиваются сквозь густую листву, создавая тёплые пятна на каменной мостовой. Птицы щебетали высоко в ветвях, создавая почти музыкальный фон, который сочетался с лёгким шумом ручья, протекающего неподалёку. Всё вокруг казалось одновременно знакомым и волшебным. Когда Джейн подошла к мостику через узкий ручей, соединяющий две аллеи сада, она заметила знакомую фигуру. Это был Дастин. Он также мгновенно её увидел, и на этот раз его поклон был чуть увереннее, а лёгкая улыбка делала его лицо более открытым и дружелюбным. — Доброе утро, миледи… — сказал он, но тут же поправился, вспомнив её слова о титуле. — Прошу прощения… просто доброго утра. Джейн слегка кивнула, стараясь сохранить спокойствие и едва заметную улыбку: — Доброе утро. Первые мгновения между ними были наполнены лёгкой неловкостью. Джейн чувствовала, как странное тепло растекается по её плечам, а лёгкое напряжение в груди постепенно уступает место любопытству. Она наблюдала, как Дастин осторожно движется рядом с ней, будто прислушиваясь к каждому её шагу, как его взгляд мягко скользит по окружающим растениям, оценивая их так, как будто он видел нечто большее, чем просто цветы. Разговор завязался сам собой. Джейн начала рассказывать о редких растениях, которые привлекли её внимание: о необычных оттенках и формах лепестков, о том, как она любит наблюдать за тем, как сад меняется даже за короткое время. Дастин слушал внимательно, кивая и иногда вставляя тихие комментарии. Он делился знаниями о растениях и их происхождении, описывал, как и откуда попали некоторые редкие виды в этот сад и какие усилия требовались для их выращивания. — А этот куст с синими цветами и золотыми прожилками? — спросила она, указывая на особенно яркий экземпляр, который словно светился в утреннем солнце. — Это Брунфельсия, — ответил Дастин. — Редкий цветок, привезённый из дальних земель. Его выращивание требует терпения и заботы, но он приносит необычное спокойствие и вдохновение. Считается, что этот цветок отражает внутреннюю чистоту человека, который рядом с ним. Джейн невольно улыбнулась. Она ощутила, как лёгкая улыбка расползается по лицу, едва заметная, но искренняя — та самая, которая появляется, когда человек по-настоящему видит красоту вокруг себя и умеет её ценить. — Я никогда о нём не слышала, — тихо сказала она, слегка наклонившись к кусту, изучая каждый лепесток. — И немногие слышали, — мягко ответил Дастин, слегка наклонив голову и глядя на Джейн. — Но именно за редкость его ценят. Считается, что его присутствие успокаивает и открывает глаза на мелочи, которые обычно остаются незамеченными. Он наблюдал за Джейн с тихой заботой, его взгляд был сосредоточен, но не навязчив. Маленькая улыбка, появившаяся на её лице, словно растопила внутреннее напряжение, которое Дастин и сам не осознавал. Он ощутил тепло внутри, как будто маленький огонёк зажёгся рядом с сердцем. — Вы так и не назвали своего имени… Как же зовут ту, кто умеет находить красоту в каждом цветке? — спросил юноша, слегка наклонившись к ней. Его голос был мягким, он говорил почти шёпотом, словно делился чем-то сокровенным. — Джейн, — тихо и мягко ответила девушка, смущаясь, но позволяя себе быть чуть ближе, чем обычно. — Джейн… — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Красивое имя. И тут, словно не выдержав, Дастин слегка улыбнулся и добавил с лёгкой игривой ноткой: — Знаете, Джейн, мне кажется, что если бы все цветы сада могли улыбаться, они бы завидовали вашей улыбке. Девушка невольно рассмеялась — мягкий, тихий смех, едва касающийся воздуха, но такой искренний, что Дастину стало тепло на душе. Он почувствовал, как лёгкое возбуждение, радость и спокойствие переплелись внутри него, делая момент почти волшебным. — Ну, Вы, наверное, слишком много льстите растениям, — ответила она, покачав головой, но улыбка на её губах не исчезла. — Или мне просто повезло встретить редкий экземпляр, — сказал Дастин с едва заметным намёком, глядя на неё с интересом, слегка подшучивая. Джейн почувствовала, как улыбка расползается по лицу, её шаги стали легче, сердце — спокойнее. Они продолжали идти по саду, обсуждая цветы, погоду, даже странные привычки растений. С каждой минутой их разговор становился всё более доверительным, лёгким и почти игривым. — Знаете, — начал Дастин, чуть наклонившись и тихо улыбаясь, — если бы я мог, я бы подарил Вам этот куст. Он слишком красив, чтобы оставаться здесь без Вас. Джейн рассмеялась, чуть покраснев: — Ну, тогда придётся как-нибудь украсть один из этих редких экземпляров… — пошутила она. — Или я могу сделать это за Вас, — предложил Дастин с лёгкой игривостью, отрезая один из самых ярких цветов Брунфельсии и осторожно протягивая Джейн. — Пусть он напоминает Вам о сегодняшнем утре и о том, что даже среди дворцовой суеты есть уголки, где можно быть свободной. Джейн взяла цветок, осторожно удерживая его в руках. Её взгляд встретился с его, и на мгновение время словно остановилось. Тишина сада, лёгкий аромат Брунфельсии и мягкая гармония между ними сделали этот момент почти магическим. — До встречи, Джейн, — сказал юноша, слегка махнув рукой, наблюдая, как она уходит по аллее. — До встречи, Дастин, — тихо ответила она, улыбаясь и сжимая в руках цветок. И этот лёгкий прощальный момент звучал так, будто сад сам обещал: их пути ещё обязательно пересекутся.

***

После встречи с Уиллом Борис не покидал своих покоев. Сначала — потому что тело всё ещё ломило от вчерашнего дурмана. Потом — потому что мысли не давали покоя. Он лежал на широком ложе, глядя в потолок, где резные узоры казались движущимися. Перед глазами снова и снова всплывало лицо Уилла — спокойное, серьёзное… и тот момент, когда он испугался. Этот страх был настоящим. И Борису это понравилось. Но больше его зацепило другое. Чэнс. То, как он появился. То, как встал между ними. То, как смотрел. Не как подданный. Не как простой учитель. А как тот, кто защищает. Борис медленно сел. В комнате стоял тяжёлый запах трав и благовоний. Он провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали, но взгляд постепенно прояснялся. — Кто ты такой?.. — тихо пробормотал он. Ему не нравилось, когда он чего-то не знал. Ему не нравилось, когда рядом с Уиллом есть кто-то ещё. Через час он уже отдал приказ. Неофициальный. Тихий. Один из его людей, из тех, кто обязан ему слишком многим, чтобы отказаться, получил простое задание: следить за Чэнсом. Куда ходит. С кем говорит. Где бывает один. Без шума. Без допросов. Пока что. Прошло два дня. И случайность или судьба сыграла Борису на руку. Его человек вернулся поздно вечером, когда во дворце уже зажгли факелы. — Ваше Высочество… — он говорил осторожно. — Есть кое-что, что вас заинтересует. Борис слушал молча, сидя в кресле, перебирая пальцами край рукава. — Сегодня на тренировочном поле… принц Ричард толкнул его. Чэнс упал. И из-под рубахи… показалась метка. Борис медленно поднял взгляд. — Какая метка? — Татуировка. Внизу спины. Очень… специфичная. Я видел такие раньше. На пленных с Востока. В комнате повисла тишина. Борис встал. Подошёл ближе. — Ты уверен? — Да, Ваше Высочество. Это знак восточных шпионов. И вот тогда на лице Бориса появилась улыбка. Медленная. Опасная. — Вот как… Он прошёлся по комнате. Пальцы скользнули по стене, словно он уже ощущал, как нити начинают сходиться. Чэнс — бывший шпион Востока. Того самого Востока, который он уничтожил. А теперь этот человек рядом с Уиллом. — Какая ирония… — тихо усмехнулся Борис. — Предатель среди нас. Но самое интересное было не в татуировке. Самое интересное — это то, что теперь у него появился рычаг. Если Чэнс скрывает своё прошлое, значит, он боится. Если он боится, им можно управлять. А если управлять Чэнсом… можно добраться до Уилла. Борис остановился у окна. Ночь была тёмной. — Не спешить, — прошептал он сам себе. — Я хочу посмотреть… как он будет оправдываться. Чэнсу передали приказ без объяснений: «Его Высочество желает Вас видеть». Он не колебался. Когда Чэнс вошёл в покои Бориса, в комнате было полутемно. Тяжёлые шторы приглушали свет, в воздухе стоял терпкий запах трав и чего-то сладковатого. Борис стоял у окна, спиной к двери. — Вы звали меня, Ваше Высочество? — спокойно произнёс Чэнс. Ни поклона ниже положенного. Ни дрожи в голосе. Борис медленно повернулся. Он смотрел долго. Слишком долго. Как будто рассматривал не человека, а вещь. — Подойди, — тихо сказал он. Чэнс сделал несколько шагов вперёд. В следующее мгновение всё произошло резко. Сталь сверкнула. Борис даже не предупредил: меч одним движением разрезал ткань тренировочной рубахи от плеча вниз. Ткань распалась, скользнув на пол. Чэнс не отступил. Он лишь напрягся едва заметно. В комнате стало слышно только их дыхание. — Повернись, — произнёс Борис уже холоднее. Это был не приказ, это была проверка. Чэнс медленно развернулся спиной. Его осанка оставалась ровной. Он не пытался прикрыться. Не оправдывался. Борис подошёл ближе. Неострой стороной клинка он провёл по коже — медленно, лениво, прямо по знакомому узору татуировки. По знаку Востока. По символу павшего врага. Металл был холодным. — Интересно… — тихо произнёс Борис. — Я уничтожил королевство. А его метка всё ещё ходит по моему дворцу. Лезвие скользнуло ниже, повторяя изгиб рисунка. — Скажи мне, Чэнс… ты глупец… или смельчак? Чэнс молчал. Его челюсть была сжата, но голос, когда он заговорил, остался ровным: — Я не служу Востоку. — Но ты служил, — мягко поправил Борис. Он наклонился ближе, почти к самому уху Чэнса. — И теперь ты рядом с тем, кто мне интересен. Вот здесь пауза стала опасной. Борис обошёл его, встал напротив. — Ты защищал Уилла. Это уже не вопрос. Это обвинение. — Почему? Между ними повисло напряжение, густое, почти осязаемое. Чэнс впервые поднял взгляд прямо на него. — Потому что это правильно. Борис усмехнулся. — Правильно? — Он медленно опустил меч. — Люди с Востока не верят в правильность. Они верят в выгоду. Чэнс сжал кулаки. — Уже более четырёх лет я верой и правдой служу Турмэрику. Борис отступил на шаг. — Неважно, кому ты служишь. Важно, чья метка на твоей спине… Но знаешь, что самое интересное? Я ещё никому не рассказал о твоей маленькой тайне. Он сделал паузу. — Пока. Теперь угроза стала явной. — Ты будешь жить дальше. Учить принцев. Смотреть на Уилла. Делать вид, что ты чист. Борис приблизился снова, почти вплотную. — Но теперь ты принадлежишь мне. Тишина. — Одно моё слово — и тебя казнят как предателя. Или ещё чего хуже. Он отстранился. — С этого дня, — тихо произнёс Борис, глядя прямо в глаза Чэнсу, — ты не приближаешься к Уиллу. Ни уроков наедине. Ни разговоров. Ни случайных встреч. — Если я увижу тебя рядом с ним… — он чуть склонил голову, — я напомню двору, что Восток оставил после себя. Чэнс выдержал взгляд. — Хорошо, Ваше Высочество. Ответ был слишком быстрым. Слишком спокойным. Борис это заметил. — Вот и отлично, — усмехнулся он. — Мне нравится, когда люди понимают своё место. Принц отпустил его жестом руки. Чэнс вышел из покоев, не ускоряя шаг. Только когда двери за его спиной закрылись, дыхание стало глубже. Он не боялся за себя. Он боялся за Уилла. Борис не просто ревновал. Он охотился. В ту же ночь в покои Уилла передали небольшой свёрток. Без печати. Без подписи. Через одного из младших писцов, так, чтобы это выглядело как обычные учебные записи. Внутри был короткий лист. Аккуратный, знакомый почерк. «Не подходи ко мне в ближайшие дни. Это важно. Если спросят — мы в ссоре. Принц Борис знает о татуировке. Пока я под контролем. Не делай резких шагов. Доверься мне». Ни имени. Но Уилл знал. Сердце пропустило удар. Он перечитал строки дважды. «Принц Борис знает». Комната вдруг показалась тесной. Чэнс больше не появлялся рядом с ним — и теперь Уилл понял почему. Всё было слишком аккуратно. Слишком внезапно. Он сжал письмо в руках. Борис не станет молчать просто так. Он будет играть. Будет ждать ошибки. Уилл медленно подошёл к свече и поднёс край письма к огню. Бумага вспыхнула быстро. Пепел осыпался в камин. — Хорошо, — тихо произнёс он в пустоту. — Значит, будем играть осторожно. Но внутри уже зрело другое чувство. Не страх. Злость. Тем временем Борис наблюдал. Он не приближался к Уиллу. Не трогал его. Даже не говорил с ним. Он ждал. И он хотел увидеть, кто сорвётся первым.

***

До нового празднования оставалось всего три дня, и дворец гудел, как улей. Слуги носились по коридорам, расставляя мебель, проверяя свечи и люстры, разглаживая ткани, перебирая столовые приборы и украшения. На этот раз повод был особенный: совершеннолетие принца Майкла, которому исполнялось шестнадцать лет. Для дворца это был не просто праздник, а целое событие, которое должно было подчеркнуть взросление наследника и его будущую значимость в политике. Майк, впрочем, думал не только о формальностях. Он долго ждал момента, когда сможет утвердить своё влияние и продемонстрировать силу. Последние события — бал с объявлением о помолвке Майлза и Катрин, уроки с Уиллом, постоянные споры с Джейн — натолкнули его на мысль, что он больше не желает, чтобы кто-то останавливал его действия. Особенно Джейн, которая, несмотря на дружескую привязанность, вечно недовольна, как считал сам Майк, его правильными решениями. И вот теперь принц решил действовать сам. В глубине души он давно мечтал о том, чтобы Джейн больше не вмешивалась в его решения, а он мог наблюдать реакцию Уилла, когда тот узнает о помолвке. Мысль о том, что Уилл внезапно столкнётся с реальностью, где кто-то решил судьбу Джейн без его мнения, вызывала у Майка странное, почти детское удовлетворение. Чтобы всё прошло гладко, Майк попросил Уилла помочь с подготовкой к балу. Ему нужен был не просто советник: он хотел, чтобы всё выглядело идеально, чтобы гости даже не заметили его скрытую интригу. Порядок танцев, расположение гостей, освещение, украшения — всё это Уилл должен был согласовать. Но о самой помолвке Майк не сказал. Он знал, что если Уилл узнает о решении раньше времени, то немедленно поведает Джейн. А это разрушило бы эффект, который Майк планировал. В покоях принца царила напряжённая энергия. Он рассматривал расписание праздника, схемы рассадки гостей, списки музыкантов и фокусировался на каждой детали. В то же время в его голове роились мысли о власти, контроле и том, как его решения будут влиять на всех вокруг. Он представлял себе, как гости и дворяне отреагируют на объявление помолвки, и особенно — как отреагирует Уилл. Как изменится его лицо, когда он поймёт, что решение принято, а он не имел возможности помочь Джейн. И внизу живота, если быть честным с самим собой, Майк чувствовал странное волнение — смесь удовольствия от контроля и адреналина, который вызывала мысль о том, что его интрига будет раскрыта в нужный момент. ... Тем временем последние встречи Джейн с Дастином стали почти привычкой. Не просто прогулки по саду, не обмен парой слов — их общение постепенно переросло в нечто большее, чем дружба, но ещё не обрело названия. Дастин уже знал обо всём: как Джейн оказалась при дворе, как погиб её отец на войне и насколько сильно она не желает связывать свою жизнь с принцем, которого всегда считала братом. Каждая встреча начиналась с лёгкой неловкости. Они словно прислушивались к настроению друг друга, осторожно проверяя границы. Но это быстро проходило: достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что слова не нужны. Они могли молчать, идти рядом по аллеям сада, а их мысли будто разговаривали сами за себя. Дастин наблюдал за Джейн с тихой заботой. Он видел её скрытую тревогу, её усталость от дворцовой суеты, от принца, от неизбежного будущего, навязанного ей. И чем чаще он её видел, тем сильнее ощущал желание защищать её, быть рядом, даже если для этого ему приходилось действовать осторожно. Джейн, в свою очередь, впервые за долгое время чувствовала себя понятой и услышанной. С Дастином ей не нужно было скрывать слёзы или притворяться сильной. Она могла позволить себе быть собой: тихой, уставшей, немного потерянной. Его присутствие давало ей ощущение безопасности, которого ей так не хватало при дворе. — Иногда мне кажется, — тихо сказала Джейн, не отводя взгляда, — что никто не понимает, через что я прохожу. Дастин слегка наклонил голову, его взгляд был мягким, почти как прикосновение: — Я понимаю. И не просто понимаю… Я рядом. Эти слова не были громкими, они не требовали ответа. Но для Джейн в них было больше, чем дружба. Это было обещание, тихое и почти непостижимое, что кто-то будет рядом, несмотря на все дворцовые интриги и вынужденные роли.

***

За Чэнсом следили уже открыто. Не прятались. Не скрывали взглядов. Один и тот же стражник слишком часто стоял у поворота. Один и тот же слуга задерживался у лестницы. На тренировочном поле кто-то всегда находился чуть ближе, чем нужно. Чэнс это чувствовал. Но сделать ничего не мог. Любая попытка избавиться от «хвоста» означала бы признание. Любой шаг в сторону — подтверждение вины. Поэтому он делал единственное возможное: сохранял видимость спокойствия. Но в ту ночь он всё же написал Уиллу. Письмо было короче прежних. Осторожнее. Чернила ложились ровно, но между строк чувствовалась напряжённость. «За мной наблюдают открыто. Это приказ сверху. Он проверяет, подчиняюсь ли я. Если мы продолжим общаться, это используют против тебя. Держись от меня на расстоянии. Если я буду холоден — это игра. Не ищи меня первым». Ни имени. Ни подписи. Но последняя строка была перечеркнута, и ниже написана другая, чуть сильнее, будто перо задержалось на бумаге: «Люблю тебя». «Я справлюсь». Письмо передали через учебные записи, как и прежде. Уилл получил его поздно вечером, когда уже собирался погасить свечи. Он сразу узнал почерк. Сердце неприятно сжалось. «Он проверяет». Значит, Борис не просто угрожал, он начал давить. Уилл медленно опустился в кресло и перечитал письмо ещё раз. В комнате было тихо, огонь в камине догорал, отбрасывая неровные тени. Он не спешил сжигать лист. Что-то внутри не позволяло. Вдруг… — Уилл? Голос раздался прямо за дверью. Он вздрогнул. Ричард. Младший принц вошёл почти беззвучно, как всегда, когда был чем-то обеспокоен. Уилл быстро сложил письмо, не думая, и спрятал его за спину. Жест получился слишком резким. Он выпрямился и поклонился: — Ваше Высочество. Ричард остановился. Его взгляд скользнул по лицу Уилла, потом — к руке за спиной. Он всё заметил. Но лицо его осталось спокойным. — Прости, что поздно, — тихо сказал он. — Мне нужна твоя помощь. Это было необычно. — Сейчас? — осторожно спросил Уилл. Ричард кивнул. — Отец вызвал меня на завтрашнее утро. Он хочет, чтобы я присутствовал при обсуждении западных земель. Западу нужна помощь?.. Майк уже готовит свои предложения… а я не хочу выглядеть глупо. Он говорил без высокомерия. Почти честно. — Мне нужно понять, что они задумали. И если я спрошу напрямую, они решат, что я сомневаюсь. Теперь всё становилось логичным. Ричи не доверял полностью ни Майку, ни придворным советникам. А Уилл был единственным, кому он верил достаточно, чтобы прийти ночью. — Вы хотите разобрать документы? — уточнил Уилл. — Да. В малой библиотеке. Там меньше ушей. Ричард помедлил. — И… — он посмотрел внимательнее, — ты сегодня странный. Всё в порядке? Уилл кивнул слишком быстро. — Конечно. Ричард снова бросил короткий взгляд на его руку. Но вопросов не задал. — Пойдём. Уилл оставил письмо на столе, аккуратно под тяжёлой книгой, решив вернуться и сжечь его позже. ... Малая библиотека была почти пустой. Пара свечей, длинный стол, стопки карт. Они просидели больше часа. Ричард задавал вопросы — острые, неожиданно зрелые для своего возраста. Он действительно хотел понимать политику, а не просто быть тенью брата. — Если Запад начнёт восстание, — тихо говорил принц, — это ведь не случайность. Кто-то должен был это подтолкнуть. Уилл внутренне напрягся. Но вслух он лишь осторожно ответил: — Восстания редко возникают сами по себе. Ричард смотрел на него слишком внимательно. Он начинал замечать больше, чем должен. Когда разговор закончился, ночь уже глубоко вступила в свои права. — Спасибо, — тихо сказал Ричард. — Я не хочу быть пешкой. В этих словах было что-то большее. Уилл поклонился. — Вы ею не будете. ... Когда он вернулся в свои покои, первое, что он сделал, — подошёл к столу. Книга лежала там. Но письмо исчезло. Он замер. Сердце ударило резко, болезненно. Он поднял книгу. Пусто. Проверил пол. Камин. Под столом. Ничего. Комната выглядела нетронутой. Ни следов взлома. Ни беспорядка. Только отсутствие. Уилл медленно выпрямился. Он точно помнил: положил письмо сюда. Значит, пока его не было, кто-то вошёл. Кто? Слуга? Стража? Или... Борис? Мысль обожгла. Если письмо у Бориса, значит, он знает о предупреждении. Значит, он знает, что Чэнс не полностью подчиняется. И хуже всего — он может решить, что Уилл тоже участвует в этой игре. Уилл подошёл к двери и резко распахнул её. Коридор был пуст. Слишком пуст. Он вернулся внутрь, закрыл дверь медленно. Дыхание стало тяжёлым. Теперь это была не просто слежка. Это было вторжение. И кто-то хотел, чтобы он понял: ничего в этой комнате больше не принадлежит только ему. Даже тишина.

***

Пока во дворце играли в свои тихие, выверенные партии, где улыбки скрывали угрозы, а письма исчезали бесследно, за сотни миль от мраморных залов и золотых люстр зрела совсем другая игра. И она была куда опаснее. На Западе. Там, где ветер пах солью и дымом кузниц, где земли были суровее, а люди — прямее в словах и поступках. Там уже действовал Майлз. Он не поднимал меча. Ему это было не нужно. Он поднимал голоса. Слухи распространялись быстрее армии. Сначала — осторожно. В трактирах, где уставшие солдаты пили после службы. На рынках, где торговцы шептались о новых налогах. В мастерских, где ремесленники жаловались на поставки. — Герцог ослабел. — Он больше думает о столице, чем о своих землях. — Запад платит больше, чем получает. — Почему наши сыновья гибнут за чужие земли? Слова были простыми. Почти невинными. Но они повторялись. И повторялись. И повторялись. Майлз действовал осторожно. Он не выступал открыто. Он не обвинял напрямую. Он задавал вопросы. А вопросы — опаснее обвинений. Он появлялся на пирах, где его встречали как союзника. Он сочувственно кивал старым воинам. Он слушал вдов. Он говорил о «справедливости» и «достоинстве западных земель». Он не говорил: «Восстаньте». Он спрашивал: — Разве вы не заслуживаете большего? И этого было достаточно. Репутация герцога трещала, как лёд весной. Кто-то вспомнил старые поражения. Кто-то — невыгодные соглашения. Кто-то — неоказанную помощь во время неурожая. И всё это Майлз бережно собирал в одно общее недовольство. Даже стража начала шептаться. Даже приближённые герцога стали сомневаться. А сомнение — первый шаг к предательству. По ночам в дальних поместьях уже собирались люди. Не как мятежники, пока нет. Как «обсуждающие будущее». Но на столах лежали карты. И на этих картах всё чаще обводили границы. Майлз знал: ударить нужно не мечом, а моментом. Когда дворец будет занят своими праздниками. Когда принцы будут выяснять, кто из них сильнее. Когда внимание будет приковано к балу. Тогда Запад заговорит громче. И если герцог попытается подавить недовольство силой, он лишь подтвердит слухи о своей жестокости. А если не попытается, покажет слабость. В обоих случаях выигрыш был не у него. В одной из комнат старой крепости Майлз стоял у окна и смотрел на огни города. — Всё идёт быстрее, чем я ожидал, — тихо сказал он своему доверенному человеку. — Люди готовы слушать, — ответили ему. Майлз едва заметно улыбнулся. — Люди всегда готовы слушать, когда им дают виновного. Вдалеке прогремел глухой раскат — то ли гром, то ли дальний выстрел сигнальной пушки. Ночь на Западе была тёмной. Но тьма там уже не была пустой. Она наполнялась ожиданием. И пока во дворце исчезали письма, готовился бал и решались личные игры, на Западе медленно, уверенно, почти незаметно поднималась волна. Восстание готовилось. И когда оно вспыхнет — удержать его будет уже невозможно…