За стенами дворца

Борис лежал на собственной кровати, связанный по рукам и ногам. Верёвки были затянуты туго, почти болезненно, и каждое неосторожное движение отзывалось жжением в запястьях. Его уложили прямо поверх смятых простыней, не потрудившись даже привести постель в порядок. Комната, некогда полная привычной роскоши и суеты слуг, теперь казалась холодной и чужой. У двери, не двигаясь, стояли двое стражников короля. Они молчали, словно каменные статуи, лишь изредка переглядываясь между собой. Их присутствие было тяжёлым, почти давящим. Борис знал: это не его люди. Не те, что привыкли служить ему, кланяться, исполнять каждое слово. Эти подчинялись только королю. Все его слуги были сосланы ещё ночью. Одних выгнали из дворца, не позволив даже собрать вещи. Других увели под стражей. Те, кто приносил ему траву — ту самую восточную дрянь, что так долго туманила разум и притупляла мысли, — теперь сидели в темницах. Их судьба была уже решена. Казнь. Борис узнал об этом утром, когда очнулся от тяжёлого, липкого сна. Сначала он даже не понял, где находится. Голова гудела, горло пересохло, а тело ломило так, будто его били всю ночь. Воспоминания возвращались медленно, обрывками: темница, крики, лицо Уилла, искажённое страхом… затем темнота. А потом дверь распахнулась, и в комнату вошёл король. Отец редко приходил к нему сам. Обычно всё передавалось через слуг или советников. Но вчера он пришёл лично. И наказание тоже было личным. Король стоял посреди комнаты — высокий, неподвижный, с лицом холодным, как камень. Его взгляд скользнул по связанному сыну без малейшего сочувствия. В этом взгляде не было ни гнева, ни жалости — только тяжёлое разочарование. — Наркотическая дрянь, — произнёс он тогда тихо, но каждое слово звучало как удар. — Ты травил этим себя под моей крышей. Борис пытался что-то сказать, оправдаться, но слова путались, а язык едва подчинялся. Король даже не стал его слушать. Наказание было быстрым, но страшным. Правитель подошёл ближе и остановился прямо у кровати. — Ты больше никогда не сможешь сесть на престол. Эти слова прозвучали спокойно. Почти равнодушно. Но именно они ударили сильнее всего. Борис помнил, как на мгновение перестал дышать. Словно весь воздух вышел из груди. Он смотрел на отца, не веря услышанному. Наследник престола. Он был им с рождения. Всё его воспитание, обучение, каждая придворная интрига — всё вращалось вокруг этой будущей короны. И теперь… всё это исчезло одним решением. Король не кричал. Не спорил. Просто вынес приговор. — Ты потерял право на трон, — сказал он тогда. — Человек, который не способен управлять собой, не будет управлять королевством. После этих слов он развернулся и ушёл, даже не оглянувшись. С тех пор Борис лежал здесь. Связанный. Под охраной. Иногда в комнату заходил лекарь. Он осматривал Бориса, проверял пульс, вливал в рот горькие отвары и снова уходил. Всё происходило молча, деловито, словно принц был не человеком, а опасным зверем, которого нужно держать под контролем. Трава постепенно выходила из организма. И вместе с этим возвращалась ясность. Слишком кристальная. Мысли становились резкими, болезненными. Воспоминания всплывали одно за другим, и с каждым часом Борис всё лучше понимал, что произошло. Темница. Чэнс. Уилл… При воспоминании о бледном лице Уилла что-то неприятно кольнуло внутри. Но это чувство быстро сменилось другим — холодным, тяжёлым. Яростью. Он стиснул зубы и дёрнул руками, но верёвки лишь сильнее впились в кожу. Стражники у двери даже не шевельнулись. Борис тяжело выдохнул и уставился наверх. Потолок его собственной комнаты казался теперь чужим. Он знал каждую резную линию, каждый узор, но сейчас всё выглядело иначе, словно эта комната больше ему не принадлежала. Наследник престола. «Больше нет». Мысль снова вспыхнула в голове, и пальцы непроизвольно сжались. Где-то глубоко внутри поднималась злость — густая, тёмная, медленно разливающаяся по всему телу. На отца. На стражников. На весь двор. И, сам того не желая, Борис снова вспомнил Уилла. Его тихий плач. Он резко зажмурился. Комната снова погрузилась в тяжёлую тишину, нарушаемую лишь редким скрипом доспехов стражников. Но в голове Бориса мысли уже не умолкали. И каждая из них была опаснее предыдущей. ... Весть о казни разлетелась по дворцу ещё до полудня. Сначала тихим шёпотом по коридорам, потом уже почти открыто — от слуг к стражникам, от стражников к придворным. Но говорили об этом всё равно вполголоса, будто сами слова могли навлечь беду. Казнь Чэнса перенесли. И не на долгий срок, всего на один день. Теперь его должны были казнить вместе со всеми, кто помогал Борису доставлять во дворец восточную траву. Решение исходило лично от короля. В подземной темнице об этом сообщили коротко и сухо. Тяжёлая дверь камеры скрипнула, когда её открыли. Двое стражников вошли внутрь, а третий остался у порога с факелом. Тусклый свет качнулся по каменным стенам, выхватывая из темноты фигуру Чэнса. Он всё так же сидел у стены. Руки были связаны за спиной, запястья опухли от цепей. На теле ещё оставались следы унижений: синяки, ссадины, потемневшие полосы от ударов. Волосы спутались, пряди прилипли к лицу. Когда дверь открылась, Чэнс поднял голову. Его взгляд был тяжёлым, усталым, но уже без прежней паники. Будто за ночь что-то внутри него перегорело. — По приказу короля… — произнёс один из стражников. Чэнс молча смотрел на него. — Казнь переносится. На мгновение в камере повисла тишина. Сердце Чэнса на секунду будто пропустило удар. Он даже не сразу понял смысл слов. Переносится? Но стражник продолжил: — Завтра на рассвете. Вместе с остальными. Слова упали в камеру тяжело и окончательно. Теперь всё стало ясно. Не отсрочка. Не помилование. Просто… чтобы казнить всех разом. Чэнс медленно опустил взгляд на каменный пол. Пальцы его чуть сжались, насколько позволяли верёвки. Он понимал. Те люди — слуги, поставщики, посредники — действительно помогали Борису с травой. Их ловили всю ночь, вытаскивали из комнат, из кухонь, из конюшен, из дальних служебных помещений. Некоторые плакали, некоторые пытались оправдываться. Но решение уже было принято. И теперь их судьбы связали вместе. Чэнс провёл языком по пересохшим губам и тихо выдохнул. Один день. Всего один. Он не боялся самой смерти так сильно, как думал раньше. Страх словно притупился после всего, что произошло в темнице. Перед глазами всё ещё стояло лицо Уилла. Бледное. Заплаканное. То, как его тело обмякло на каменном полу… Чэнс резко зажмурился, будто пытаясь отогнать это воспоминание. Стражники ушли так же молча, как и пришли. Дверь снова захлопнулась, оставив камеру в полумраке. Чэнс остался один. Где-то в глубине коридоров послышались другие голоса — глухие, тревожные. Наверное, приводили новых заключённых. Тех самых, что помогали Борису. Чэнс прислонился затылком к холодной стене. Завтра. Слово крутилось в голове, тяжёлое и простое. Завтра всё закончится. Но странно… в груди всё равно оставалось какое-то беспокойство. Не за себя. За Уилла. Он тихо выдохнул в темноту: — Вот бы увидеть тебя… Слова растворились в холодном воздухе темницы. Чэнс долго сидел неподвижно, уставившись в тёмный угол камеры. Время здесь текло странно — то тянулось мучительно медленно, то вдруг проваливалось куда-то, и он уже не понимал, сколько прошло: час, два или половина ночи. Голоса в коридоре стихли. Темница снова погрузилась в тяжёлую, глухую тишину, нарушаемую лишь редким капаньем воды где-то в глубине каменных сводов. И именно тогда ему в голову пришла мысль. Сначала она мелькнула быстро, почти как вспышка — настолько дикая и страшная, что Чэнс даже резко выпрямился, будто хотел стряхнуть её. Но мысль не исчезла. Она вернулась. И осталась. Чэнс медленно провёл языком по сухим губам, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. В этой темнице был один человек. Один из стражников. Тот самый, что когда-то… был ему должен. Несколько лет назад, ещё до всего этого, Чэнс случайно спас ему жизнь. Тогда на охоте один из молодых солдат сорвался с обрыва. Чэнс успел схватить его за руку и вытащить, хотя сам едва не полетел вниз вместе с ним. Парень тогда долго благодарил его. Клялся, что никогда этого не забудет. Чэнс тогда только отмахнулся. Но сейчас… сейчас он вспомнил. Когда шаги снова раздались в коридоре, Чэнс поднял голову. По свету факела он сразу узнал силуэт. Тот самый. Стражник остановился у решётки, проверяя замок, как делал уже несколько раз за ночь. Он даже не сразу посмотрел на заключённого. — Эй, — тихо позвал Чэнс. Стражник вздрогнул. Он поднял взгляд. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. И в этих секундах стражник явно узнал его окончательно. — Не разговаривай со мной, — быстро и напряжённо сказал он. — Мне за это голову снимут. Чэнс слабо усмехнулся. — Уже поздно переживать за головы, не находишь? Стражник стиснул зубы. Он нервно оглянулся в тёмный коридор. — Чего ты хочешь? Чэнс некоторое время молчал, будто собираясь с силами. А потом тихо сказал: — Я помню тот обрыв. Стражник резко побледнел. — Не надо… — Ты тогда сказал, что должен мне жизнь, — спокойно продолжил Чэнс. — Замолчи, — прошипел тот уже почти панически. — Здесь стены слышат. Но Чэнс не остановился. — Завтра меня казнят. Стражник ничего не ответил. Он это и так знал. Все знали. Чэнс чуть подался вперёд, насколько позволяли верёвки. — У меня к тебе одна просьба. — Нет, — сразу сказал стражник, даже не выслушав. — Я ещё не сказал какая. — Мне всё равно, — он покачал головой. — Нет. Чэнс посмотрел на него спокойно. Даже слишком спокойно. — Перед тем как меня выведут на площадь… — тихо произнёс он, — дай мне кинжал. Стражник будто окаменел. Несколько секунд он просто смотрел на Чэнса, не веря, что правильно расслышал. — Ты с ума сошёл? Чэнс молчал. — Ты понимаешь, что просишь? — Голос стражника стал жёстким. — Если у тебя будет оружие… меня повесят рядом с тобой! — Я знаю. — Тогда зачем?! Чэнс отвёл взгляд в сторону. — Просто сделай это. — Нет. — Ответ прозвучал резко и окончательно. Стражник шагнул назад, словно уже собирался уйти. — Я не собираюсь погибать из-за тебя. Ты спас меня, да. Я это помню. Но это… это другое. Чэнс тихо выдохнул. Он не спорил. Не просил. Лишь тихо сказал: — Я не собираюсь никого убивать. Стражник остановился. — Тогда зачем тебе кинжал? Чэнс снова посмотрел на него. В его глазах было что-то тяжёлое. — Просто… чтобы всё закончилось быстрее. Тишина между ними стала густой. Стражник медленно опустил взгляд на каменный пол. Он понимал. Слишком хорошо понимал. Площадь. Публичная казнь. Толпа. Позор. Мучительная смерть на глазах у всех. Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь прогнать сомнения. — Ты просишь меня помочь тебе умереть, — тихо сказал он. Чэнс ничего не ответил. Это и было ответом. Долгое время стражник стоял молча. Борясь с собой. С одной стороны — долг, приказ, страх. С другой — память о той руке, что когда-то удержала его над пропастью. Наконец он тихо выругался сквозь зубы: — Чёрт бы тебя побрал… — Он поднял взгляд на Чэнса. — Завтра. Наставник чуть напрягся. — Перед самым выводом, — продолжил стражник тихо. — Только на секунду. И ты сделаешь это быстро. Понял? Чэнс медленно кивнул. Стражник ещё раз оглянулся по сторонам. — Если кто-то узнает… нас обоих повесят. Он развернулся и быстро пошёл прочь по коридору. А Чэнс снова опустился спиной к холодной стене. Завтра.

***

Борис уже несколько часов метался на кровати. Тело ломило — лекарь вновь начал выводить из него восточную дрянь, которую он так долго курил. Голова гудела, мысли путались, а внутри будто кто-то медленно сжимал нервы раскалёнными пальцами. Но сейчас его мучила не только ломка. Он узнал новость. Чэнса казнят. Завтра. Когда лекарь в очередной раз подошёл проверить его пульс, Борис резко повернул голову. — Приведи моего отца. Лекарь даже не поднял глаз. — Невозможно. — Приведи. Его. Сюда. Голос Бориса звучал хрипло, но в нём всё ещё была та привычная холодная требовательность, к которой привык весь дворец. Лекарь медленно покачал головой. — Король ясно приказал не тревожить его по пустякам. Борис рассмеялся. Смех вышел странным — нервным, почти безумным. — Пустякам? — Он резко дёрнулся на верёвках, натягивая их до боли. — Завтра казнят моих людей. — Не только ваших, — спокойно ответил лекарь. — Ты не понимаешь. — Борис резко повернул голову, глядя на него почти безумными глазами. — Я должен там быть. — Вы никуда не пойдёте. Лекарь уже собирался отвернуться, когда Борис вдруг заговорил тише. — Пожалуйста. Это слово прозвучало так неожиданно, что лекарь замер. Борис никогда не просил так... — Приведи его, — повторил он хрипло. — Я должен поговорить с ним. Лекарь долго смотрел на него. Взгляд Бориса был мутным от боли и ломки, но в нём было что-то ещё — странное напряжение, почти отчаяние. В конце концов лекарь тяжело выдохнул. — Если король рассердится, я скажу, что это Вы меня заставили. — Говори что хочешь, — прошептал Борис. Лекарь вышел. Прошло около получаса, прежде чем в коридоре послышались шаги. Дверь открылась. В комнату вошёл король. Высокий, тяжёлый, с мрачным выражением лица. За ним стояли два стражника. Он остановился у кровати и некоторое время просто смотрел на сына. Связанного. Бледного. Взъерошенного. — Ты хотел меня видеть. — Голос короля звучал холодно. Борис на секунду прикрыл глаза, будто собираясь с силами, а затем посмотрел на него. — Завтра казнь. Король нахмурился. — И? — Разрешите мне присутствовать. В комнате повисла тишина. Король медленно выпрямился. — Ты издеваешься? — Нет. — Ты не можешь даже стоять на ногах. — Я буду стоять. — Ты связан, Борис. Принц усмехнулся. — Развяжете. Король долго смотрел на него. — Зачем тебе это? Борис на секунду замолчал. А потом тихо сказал: — Там будут казнить моих людей. Правитель нахмурился сильнее. — Они приносили тебе наркотическую дрянь, отравляли твой разум и разрушали твоё тело. — Они служили мне. — Они губили тебя. Борис отвёл взгляд. И заговорил неожиданно спокойно: — Я хочу увидеть их в последний раз. Король медленно прошёлся по комнате. Он явно колебался. — Это не зрелище для тебя сейчас. — Я выдержу. — Ты даже ночь нормально не пережил. — Я выдержу, — повторил Борис уже жёстче. Он снова посмотрел на отца. И в его глазах вдруг мелькнуло что-то, похожее на боль. — Они умирают из-за меня. Правитель остановился. Эта фраза ударила куда сильнее, чем он ожидал. Он долго смотрел на сына. И, возможно, впервые за долгое время увидел в нём не только жестокость и гордыню. Но и странную, изломанную привязанность к тем людям, что служили ему. Он тяжело вздохнул. — Ты действительно хочешь быть там? — Да. Долгая пауза. Наконец король медленно кивнул. — Хорошо. Борис чуть напрягся. — Но при условиях, — продолжил король. — Ты будешь под стражей. Ни шага без охраны. И если лекарь скажет, что тебе станет хуже, тебя немедленно уведут. Борис кивнул. — Меня это устраивает. Король ещё секунду смотрел на него. А затем развернулся к двери. — Подготовьте всё к утру, — сказал он стражникам. Когда дверь закрылась, Борис медленно опустил голову на подушку. И на его губах появилась едва заметная улыбка. Ему было совершенно плевать на казнь слуг. На площадь. На толпу. Ему нужно было только одно. Стоять в первых рядах. И смотреть, как умрёт Чэнс.

***

Площадь встречала утро странным смешением торжества и тревоги. Каменные булыжники, ещё влажные от росы, блестели под солнцем, а воздух был тяжёлым, пропитанным напряжением. Люди разных сословий заполняли площадь: от придворных и стражников до простых жителей города, которые пришли увидеть публичную казнь. Толпа шепталась, переглядывалась; кто-то пытался заглянуть через плечо соседа, кто-то сжимал руки, дрожа от предвкушения и ужаса одновременно. В первых рядах стояли король, Борис, Майк и Ричард. Их взгляды скользили по площади, по стражникам, по тем, кто был скован и приведён сюда для наказания. Борис казался спокойным лишь внешне — в глазах сверкали нетерпение и злость, сердце колотилось слишком быстро. Он пытался представить, как всё развернётся и какой эффект окажет казнь на Чэнса и остальных. Чэнса привели раньше всех. Кинжал, который ему доверили, холодно блестел в утреннем свете. Но в его взгляде не было намерения лишить себя жизни. Он стоял — скованные руки опущены — и наблюдал за каждым движением стражи и за самой площадью. Его ум работал быстро: просчитывал шаги, оценивая расстояние, время реакции, возможность использовать момент. Стражник, давший ему кинжал, нервно теребил руки, готовый в любой момент отобрать оружие. Но всё пошло иначе. Когда других виновных начали выводить на площадь, стражник едва успел отступить, чтобы дать им место. Кинжал остался в руках Чэнса, и теперь он мог действовать. Толпа замерла, когда осуждённых начали расставлять: на колени, руки скованы впереди, головы опущены. Последние приготовления к казни — плахи, верёвки, ремни — казались громоздкими и ужасно медленными. В этот момент Борис сделал шаг вперёд. Он спрыгнул с платформы, минуя стражу, словно одержимый. Его взгляд горел безумием, желание смотреть Чэнсу прямо в глаза было сильнее всего. Чэнс не растерялся. Внезапно он резко вытащил скованные руки вперёд. В одно мгновение, точным движением, он вонзил кинжал прямо в живот Бориса. Толпа ахнула, кто-то застонал, другие закричали, а стражники бросились к Борису, пытаясь помочь и вытащить кинжал. Но тот уже рухнул на булыжник, кровь стекала по его телу, оставляя тёмные полосы на камнях в утреннем свете. Король сделал шаг вперёд, напряжение в его плечах возросло. Майк широко распахнул глаза, его руки бессознательно сжались в кулаки, а Ричард замер: сердце колотилось так сильно, что, казалось, его услышат все на площади. Толпа кричала и паниковала, часть людей отступала назад, а кто-то замирал от ужаса. Всё произошло слишком быстро… Лекарь, наблюдавший за происходящим, подбежал к Борису. Его лицо было бледным, глаза широко раскрытыми. — Его ещё можно спасти! — крикнул он, его голос дрожал от ужаса. — Он дышит! Сколько можно терять время?! Борис был тяжёлым, неподвижным телом на булыжниках. Стражники переглянулись. Лекарь резко схватил одного из них за рукав: — Унесите его с площади! Быстро! Ещё не всё потеряно! Двое крепких стражников подхватили Бориса за руки и ноги, но толпа уже начала паниковать. Крики, шаги, шум — всё сливалось в неразборчивый гул, давя на слух. А Чэнса в этот момент не отпускали. Стражники сжимали его скованные руки, толкали к земле, били палками и ремнями. Он падал, поднимался, снова падал, а удары продолжались. Толпа кричала, но никто не осмеливался вмешаться: это был приказ, закон, власть. — Скажи нам, — повысил голос один из стражников, — кто дал тебе кинжал? Чэнс едва мог дышать. Его тело было изранено, руки кровоточили, спина покрылась синяками. Но он не мог говорить, не мог назвать имени. Боль и усталость сжимали его мысли в узел, а страх за себя уже растворился в странной решимости. Стражники, видя, что под угрозой добиться ответа не удаётся, усилили удары. Они действовали с особой жестокостью, словно каждый удар был не только наказанием, но и предупреждением остальным. Чэнс, падая на колени, уже почти не чувствовал собственных мышц, только сознание сжималось в узкую точку. Он видел перед собой Бориса, которого уносили, и, как ни странно, его сердце сжалось от необычной смеси облегчения и ужаса. Удары продолжались. Толпа стояла в оцепенении: кто-то закрывал глаза, кто-то шептал молитвы. Крики стражи и стоны Чэнса сливались в единый звук боли. Он думал об Уилле. Вспоминал их первую встречу, когда перед ним оказался тот, перед кем не нужно было скрывать свои мысли или притворяться грозным — можно было быть самим собой. И в этом воспоминании была странная, тихая радость, которая согревала сердце Чэнса, несмотря на боль и удары. Он вспоминал маленькие моменты, которые казались незначительными, но теперь обрели огромную ценность. Когда они вместе сидели в саду, перекусывали, тихо разговаривали, никто не вмешивался, никто не наблюдал. Как Уилл впервые обратился к нему просто по имени, без формальностей, и это обращение пронзило Чэнса насквозь, заставив почувствовать, что его видят и ценят таким, какой он есть. И был тот единственный поцелуй. Тихий, неловкий, но в нём было всё: доверие, осторожная нежность, непроизнесённые слова и чувство, которое не поддавалось объяснению. Мягкие губы Уилла, их тепло и нежность остались в памяти Чэнса как светлый уголок среди тьмы, в которую его втянули удары и жестокость стражников. Его тело болело, и эта боль была невыносимой, но душа его не знала боли. Она радовалась. Он сделал то, что считал необходимым ради Уилла. Он отомстил за него, защитил его, и теперь его мальчик был в безопасности. Никто больше не сможет причинить ему вред. Чэнс снова и снова видел Уилла перед глазами: его серьёзный взгляд, когда он пытался понять происходящее; ту искреннюю мягкость, что просвечивала сквозь внешнюю строгость; губы, которые казались Чэнсу совершенными в своей нежности. Он ощущал их почти физически, как будто мог дотянуться до них рукой, и это чувство заставляло душу петь, даже когда тело разрывалось от боли. И тогда, среди хаоса, ударов и криков толпы, Чэнс понял главное: он любит этого человека. Всей своей сущностью, всем сердцем. Всё, что он сделал, всё, что пережил, было ради того, чтобы Уилл был в безопасности, чтобы никто не смел его тронуть. Его последняя, предсмертная мысль была о том, что любовь сильнее всего: боли, страха, жестокости мира. Он закрыл глаза, и на мгновение боль отступила. Всё тело ломило, но это уже не имело значения. В его душе был покой. Он знал, что сделал всё, что мог. Он умирал с осознанием, что Уилл в безопасности, что его любимый человек сохранён, что его собственная жизнь не была напрасной. Когда удары окончательно прекратились и грудь Чэнса больше не вздымалась, его сердце всё ещё было полно любви. Он уходил из этого мира с внутренним светом, спокойствием и уверенностью, что его дело завершено. И даже на холодных камнях площади, среди криков толпы, его последняя победа была тихой, но полной — он оставил Уилла в безопасности, и любовь его была вечной, сильнее всего, что существовало.