С любовью, Тэ.

Вечерние сумерки в Сеуле казались Тэхёну грязными. Но внутри школьного коридора воздух и вовсе застыл, превращаясь в густой, липкий кисель, которым было очень трудно дышать, легче просто задохнуться. Дверь кабинета истории была приоткрыта лишь на узкую полоску, из которой в темный коридор вырывался резкий, яркий свет настольной лампы. ​Тэхён помедлил, прижавшись лбом к прохладной стене. Сердце в груди билось неровно, сбиваясь с ритма каждый раз, когда он вспоминал ледяной взгляд господина Чона. Мда, жуть какая-то. Наконец, толкнув дверь, которая очень неприятно скрипнув открылась, он вошел. ​Внутри царил полумрак, который парень ощутил почти физически. Только учительский стол был ярко освещен, словно сцена в театре теней. Чонгук сидел там, сбросив строгий пиджак на спинку стула. Рукава его белоснежной рубашки были закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья с едва заметным переплетением вен. В свете лампы его профиль казался высеченным из драгоценного, холодного камня — безупречный, острый, пугающий своей неподвижностью. ​— Вы опоздали на три минуты, Ким, — произнес Чонгук, даже не удостоив его взглядом. Его голос, низкий и бархатистый, прорезал тишину, заставляя Тэхёна вздрогнуть. — Я уже начал строить догадки о том, что вы предпочли сбежать обратно в свой порт, не выдержав сего унижения. ​— Мечтайте больше, — огрызнулся Тэхён, хотя внутри всё сжалось от этого тона. Он с нарочитой небрежностью швырнул рюкзак на первую парту. Звук удара ткани о дерево показался оглушительным. — Где ведро? ​Чонгук медленно, мучительно плавно поднял голову. Очки чуть сползли на переносицу, и он смотрел поверх тонкой оправы — тяжело, изучающе, словно препарировал Тэхёна на атомном уровне. В этом взгляде была не ярость, а нечто гораздо более опасное — знание. ​— В подсобке. Там же тряпки. Каждая парта должна блестеть так, чтобы в ней отражалась ваша совесть, если она у вас еще осталась. Начнете с той, за которой сидели сегодня. ​Тэхён молча принес ведро. Шум плещущейся воды и монотонный, раздражающий шорох тряпки стали единственными спутниками тишины на ближайшие двадцать минут. Он тер дерево с такой остервенелостью, будто пытался содрать лак вместе с самой реальностью этого дня. Пальцы онемели от холодной воды, а в голове пульсировало одно имя, ставшее для него проклятием. ​— Вы хорошо рисуете, — внезапно прервал тишину Чонгук. ​Тэхён замер, не оборачиваясь. Его рука, сжимающая мокрую тряпку, задрожала. В пустом классе голос учителя звучал непривычно глубоко, обволакивая, забираясь под кожу. ​— Следите за мной? — Тэхён обернулся, его глаза горели вызовом. — Это теперь входит в учебную программу? Или вам просто скучно в вашем занудном мирке? ​— В мои обязанности входит понимание того, какой сорт проблем привезли в мою школу в потертом чемодане, — Чонгук встал. Его движения были грациозными, как у хищника, который точно знает, что добыча никуда не денется. Он неспешно подошел к нему. — Тот рисунок в блокноте... У вас есть техника, Ким. Но в ней слишком много ярости. Кого вы на самом деле хотели ударить, когда выводили мои черты? ​Тэхён резко развернулся, сокращая дистанцию до опасного предела. Между ними было всего несколько сантиметров, и Тэхён почувствовал жар, исходящий от мужчины, запах дорогого парфюма и горького кофе. С мокрой тряпки прямо на лакированный туфель Чонгука упала тяжелая, грязная капля. ​— Разве это не очевидно? Кого хотел побить, того и рисовал. — Тэхён дышал часто и рвано. — Вы строите из себя великого гуру, господин Чон, но на деле вы просто еще один надменный ублюдок, которому нравится упиваться властью над детишками. ​Чонгук не отшатнулся. Напротив, он склонился к самому уху Тэхёна, так низко, что тот почувствовал его дыхание на своей щеке. ​— Власть? Нет, Ким. Мне просто нравится наблюдать, как такие, как ты, тщетно пытаются прогрызть стальную клетку реальности. Ты думаешь, твоя никчемная жизнь дает тебе право на исключительность? — Чонгук усмехнулся, и эта тихая, сухая усмешка была страшнее любого крика. — Твоя дерзость — это не броня. Это мишень. И если ты не научишься прятать свой яд, тебя сожрут здесь заживо до того, как выпадет первый снег. ​— Пусть попробуют, — прошипел Тэхён, утопая в темных, как бездна, глазах учителя. ​— Уже пробуют, — Чонгук внезапно перехватил запястье Тэхёна. Его хватка была железной, неоспоримой. Тэхён почувствовал, как по телу прошла электрическая судорога. — Ты ведь не просто так влезал в драки, верно? Маленький мальчик, который потерял всё и теперь пытается заставить мир страдать так же сильно, как страдает сам. Скучно и так предсказуемо, Тэхён. ​— Отпустите... — выдохнул Тэхён. В его голосе впервые прорезалась не злость, а какая-то детская, надтреснутая мольба. ​Чонгук медленно разжал пальцы, задержав взгляд на тонком запястье, где уже начал расцветать красный след от его хватки. ​— Домывайте парты. И запомните: я не ваш уровень. Со мной не нужно воевать. Со мной нужно... слушаться. Он поправил ворот своей рубашки, снял очки и развернулся в сторону двери, забрав попутно свой пиджак и сумку. — Ещё увидимся, малыш. ​Когда Чонгук вышел, Тэхён остался стоять в звенящей пустоте. Сердце колотилось о ребра, а в груди разливалось странное, жгучее и пугающее чувство, которое он отчаянно пытался подавить. Чёртов Чон Чонгук. Парень вышел за территорию школы, вечерний город встретил Тэхёна липким, удушливым туманом, который, казалось, намеренно забивался в легкие. Сеул горел миллионами огней, но для Тэхёна этот блеск был фальшивым — просто яркая обертка для прогнившей реальности. ​Он шел по тротуару, намеренно задевая плечом прохожих, чьи безликие фигуры раздражали его самим фактом своего существования. В голове, словно заезженная пластинка, прокручивались события последних часов. Каждое слово господина Чона, каждый его холодный взгляд и эта невыносимая правильность, вызывали у Тэхёна приступ острой, почти физической тошноты. ​— «Сорт проблем», значит? — прошипел он себе под нос, с силой пиная пустую жестяную банку. Металл со скрежетом пролетел по асфальту, идеально аккомпанируя его внутреннему состоянию. ​Тэхён чувствовал себя загнанным зверем, над которым решили провести изощренный психологический эксперимент. Его бесило всё: как Чонгук закатывает рукава, обнажая свои предплечья, как он смотрит поверх очков, словно видит Тэхёна насквозь, до самых темных и грязных закоулков его души. Но больше всего его бесило то, что этот человек посмел коснуться его запястья. Это прикосновение до сих пор жгло кожу, будто на ней оставили клеймо. ​«Надменный ублюдок», — думал Тэхён, сжимая кулаки в карманах толстовки. — «Думает, что если он прочитал пару книг по истории и нацепил дорогие очки, то имеет право копаться в моей жизни. Строит из себя спасителя, а на деле просто упивается моей слабостью». ​Ярость кипела в нем, подпитываемая ощущением собственного бессилия. Он ненавидел ту слабость, которую проявил в кабинете. Тот надлом в голосе, ту секундную готовность сдаться — Чонгук выудил это из него, как опытный рыболов, и Тэхён не мог себе этого простить. Ему хотелось вернуться и швырнуть это ведро с грязной водой прямо в лицо учителю, чтобы стереть с него эту маску высокомерного спокойствия. Чтобы увидеть, как ломается этот безупречный строгий профиль. ​Постепенно шумные улицы сменились тишиной элитного квартала. Здесь даже воздух пах по-другому — дорогим парфюмом, свежескошенным газоном и деньгами. Тэхён ненавидел этот запах. Для него это был запах сломанных людей. ​Чем ближе он подходил к массивному, современному особняку своего отца, тем тяжелее становились его шаги. Предвкушение неизбежного разговора сдавливало горло стальным обручем. Он уже заранее слышал этот ровный, лишенный тепла голос Кима-старшего. ​Тэхён представлял, как отец будет сидеть в своем кожаном кресле, потягивая виски, и методично, слово за словом, втаптывать его в грязь. Это не будут крики — крики означали бы, что отцу не всё равно. Нет, это будут холодные, расчетливые нравоучения о «чести семьи», о «репутации», о том, каким разочарованием стал его единственный сын. ​«Сейчас начнется», — подумал Тэхён, останавливаясь перед тяжелой кованой калиткой. — «Очередная лекция о том, что я — мусор, который портит его идеальный фасад. О том, что я должен быть благодарен за крышу над головой, пока я медленно схожу с ума в этом аду». ​Его пальцы дрожали, когда он вводил код на панели домофона. Каждый писк электронного замка отдавался в висках молотом. Он чувствовал себя актером, который должен выйти на сцену и сыграть роль послушного ничтожества в пьесе, которую он ненавидит всем сердцем. ​Тэхён глубоко вздохнул, пытаясь подавить рвущийся наружу мат. Он выпрямил спину и натянул на лицо привычную маску ледяного безразличия — единственное оружие, которое у него осталось против двух мужчин, решивших превратить его жизнь в поле боя: одного в школе и другого — здесь, за этой дверью. ​Он толкнул дверь. Металлический щелчок прозвучал как взвод затвора. Тэхён вошел в дом, готовый к новой порции яда. Тяжелая входная дверь захлопнулась за спиной с глухим, окончательным стуком, который эхом отозвался в пустом и неестественно тихом холле. В этом доме всегда было слишком много пространства и слишком мало жизни. Воздух здесь казался застоявшимся, пропитанным запахом дорогого полированного дерева, холодного мрамора и невысказанных обид. Тэхён на мгновение замер, прислонившись затылком к прохладной поверхности двери, и прикрыл глаза. ​Он чувствовал себя выжатым, как лимон, и грязным — не только от мытья парт, но и от того липкого чувства унижения, которое он безуспешно пытался смыть в школьной подсобке. Каждый шаг по безупречно чистому полу давался с трудом. Тэхён ненавидел этот дом. Он ненавидел его роскошь, которая была лишь декорацией для их общего с отцом одиночества. ​— Опоздал на два часа, — голос Кима-старшего донесся из глубины гостиной. Он не был громким, но в этой мертвой тишине прозвучал как лязг бляшки ремня. ​Тэхён вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Он медленно прошел в сторону гостиной. Отец сидел в массивном кожаном кресле, утопая в его тени. Перед ним возвышался огромный экран телевизора — сейчас черный и безжизненный, отражающий лишь тусклый свет из окна. Ким Сухён даже не обернулся. Он сидел неподвижно, сжимая в руке бокал с янтарной жидкостью, и от всей его фигуры веяло таким могильным холодом, что Тэхёну показалось, будто температура в комнате упала ниже нуля. ​— Отрабатывал наказание, — бросил Тэхён, с трудом стягивая кеды и не заботясь о том, чтобы поставить их ровно. — Твой хваленый Сеул полон дерьма. ​Отец наконец соизволил повернуть голову. В его глазах не было ни капли теплоты, ни даже привычного гнева. Там плескалось лишь глухое, вязкое раздражение, смешанное с чем-то, что Тэхён давно научился узнавать — с отвращением. ​— Твой язык — причина всех твоих бед, Тэхён, — произнес Сухён, и каждое его слово падало, как тяжелый камень в стоячую воду. — Ты не меняешься. Ты всё тот же неуправляемый мальчишка, который только и умеет, что разрушать всё вокруг себя. Ты — живое напоминание. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу не своего сына, а чудовище. ​Тэхён почувствовал, как в груди что-то болезненно дернулось. Эти слова были не новыми, но они по-прежнему ранили, как свежие порезы. ​— Если ты вылетишь и из этой школы, — продолжал отец, его голос стал жестким, как сталь, — я больше не буду тратить на тебя ни секунды своего времени. Ты поедешь в интернат. Мне плевать на твои истерики, на твои амбиции и на твои дурацкие рисунки. Просто исчезни в своей комнате. ​Тэхён ничего не ответил. Слов не осталось — они застряли в горле горьким, острым комом, который мешал дышать. Он развернулся и, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, бросился вверх по лестнице. Сердце колотилось в самом горле, а перед глазами всё плыло от подступающих слез, которые он запрещал себе проливать. ​Запершись в своей комнате, он рухнул на кровать прямо в одежде. Усталость накрыла его тяжелой бетонной плитой, придавливая к матрасу. Ему хотелось провалиться сквозь землю, забыть этот день, забыть голос отца и тот факт, что он вообще существует. В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на стене причудливые, ломаные тени. ​Тэхён зажмурился, вдыхая запах пыли и своего собственного отчаяния. Но тут его рука, безвольно брошенная на рюкзак, коснулась чего-то странного. Поверх грубой ткани учебника истории лежало нечто гладкое и прохладное. ​Он нехотя приподнялся на локтях, нащупал выключатель настольной лампы. Вспыхнул мягкий желтый свет. В центре его рюкзака, прямо поверх скучного пособия, лежал конверт. Он был сделан из кремовой, очень дорогой текстурной бумаги, которая казалась совершенно инородной в этом хаосе. ​— Что за... — прошептал Тэхён, его голос прозвучал хрипло и надтреснуто. ​Дрожащими пальцами он вскрыл конверт. Внутри лежал его собственный листок из блокнота. Тот самый портрет Чонгука, который учитель, казалось, швырнул ему обратно с презрением. Но теперь рисунок выглядел иначе. Тэхён перевернул его и замер. На обратной стороне острым, размашистым и невероятно уверенным почерком, который буквально дышал властью, было написано несколько строк: ​«В Риме за порчу государственного имущества секли плетьми. В моем классе за талант и дерзость — дают шанс. Завтра в 8:00 жду эскиз Парфенона. И постарайся не опаздывать, Ким Тэхён. Я не люблю ждать тех, в ком вижу смысл». ​Тэхён перечитал это раз пять, не веря собственным глазам. «Смысл». Это слово горело на бумаге, выжигая всё то дерьмо, которое наговорил ему отец минуту назад. Но это было не всё. Внутри конверта он обнаружил еще один предмет — тяжелый, граненый угольный карандаш элитной немецкой марки. О таком инструменте в Пусане Тэхён мог только мечтать, рассматривая его в дорогих каталогах. Карандаш идеально лег в руку, словно был продолжением его пальцев. ​Тэхён снова перевернул листок с портретом. И тут он заметил: Чонгук не просто вернул рисунок. Он оставил на полях едва заметную пометку грифелем, исправив линию тени на собственной скуле, которую Тэхён вчера вывел слишком резко. Рядом было приписано: «Здесь свет падает иначе. Учись видеть детали, а не только свою ярость». ​Тэхён медленно опустился обратно на подушки, прижимая этот клочок бумаги к груди. Сердце, которое еще минуту назад обливалось кровью от ледяного безразличия отца, вдруг пропустило удар, а затем забилось ровно и сильно. ​Этот человек — надменный, холодный, пугающий господин Чон — только что сделал то, чего никто не делал для Тэхёна уже вечность. Он его увидел. Не его плохие оценки, не его репутацию драчуна и изгоя, а его самого. Его талант. Его «смысл». ​— Смысл он во мне видит... — пробурчал Тэхён, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в слабой, невольной улыбке. Он уткнулся лицом в подушку, пытаясь скрыть это внезапное, щекочущее чувство тепла в груди. — Самовлюбленный индюк. Но карандаш... карандаш просто идеальный. ​Ярость, которая душила его весь вечер, начала медленно отступать, сменяясь странным азартом. Он вскочил, достал чистый лист и зажег лампу ярче. До восьми утра оставалось не так много времени, а Парфенон обещал быть монументальным.