С любовью, Тэ.

Утро встретило Тэхёна густым сеульским туманом и звоном будильника, который хотелось разбить об стену. Он спал всего четыре часа — всё остальное время ушло на Парфенон. Тэхён дотошно выводил каждую колонну, используя тот самый угольный карандаш. Тот ложился на бумагу мягко, почти интимно, словно само прикосновение к нему связывало его с дарителем. Он снова стоял перед зеркалом и смотрел на свое лицо, мда..недостаток сна дал о себе знать, не удивительно, что мешки под глазами были словно Марианские впадины. Он снова не стал завтракать, наспех надел любимую серую толстовку, а поверх пиджак от формы, как-же это, сука, неудобно. Но ничего не поделаешь, гневать отца ещё больше из-за вызова в школу за отсутствие формы, не хотелось. Второй день в школе, какой же все-таки пиздец. Школа встретила его привычным гулом: хлопаньем шкафчиков, визгливым смехом девчонок и тяжелыми шагами старшеклассников. Но Тэхён шел сквозь эту толпу, словно за прозрачной стеной. Его взгляд был прикован к двери кабинета №204. Тэхён вошел ровно в 7:59. Класс был еще почти пуст, только пара отличников на первых партах шептались над учебниками. Чонгук сидел на своем обычном месте, читая какую-то книгу в кожаном переплете. Сегодня на нем была черная водолазка, которая подчеркивала его широкие плечи, и те же безупречные очки. ​Тэхён подошел к столу, стараясь, чтобы его походка выглядела максимально ленивой, хотя внутри всё натянулось, как струна. ​— Ваше величество заказывало античные развалины? — Тэхён небрежно хлопнул листом по столу, перекрывая Чонгуку текст книги. Чонгук не поднял глаз сразу. Он намеренно выдержал паузу в несколько секунд, заставляя Тэхёна чувствовать каждый свой вдох. Внутри Чонгука, за фасадом абсолютного спокойствия, шевельнулось нечто похожее на удовлетворение. Он слышал шаги Тэхёна — неровные, чуть порывистые. Он знал, что мальчик придет. Весь вечер накануне Чонгук ловил себя на мысли, что вспоминает яростный блеск в глазах Тэхёна и то, как его тонкое запястье дрожало в его хватке. Чонгук презирал слабость, но в Тэхёне он видел не слабость, а необработанный, кровоточащий талант, который требовал огранки. Ему было чертовски интересно, сломается этот мальчишка или выстоит. ​Учитель медленно поднял взгляд. Его глаза прошлись по лицу Тэхёна, отмечая темные круги под глазами и упрямо вздернутый подбородок. Затем он перевел взгляд на рисунок. ​Это был не просто эскиз. Тэхён изобразил Парфенон не в период его величия, а в полуразрушенном состоянии, под грозовым небом, удивительно похожим на то, что он видел из окна вчера. Линии были резкими, живыми, а свет падал именно так, как «советовал» учитель. ​— Парфенон в руинах, Ким? — Чонгук коснулся пальцем края листа. — Предпочитаете эстетику распада? — Предпочитаю честность, — огрызнулся Тэхён. — Вещи ломаются. Люди тоже. Зачем рисовать фальшивый блеск? ​Чонгук молчал несколько секунд, и в этой тишине Тэхёну показалось, что учитель видит его насквозь — все его шрамы, все его ночные кошмары. — Техника стала лучше. Свободны, — сухо бросил Чонгук, убирая рисунок в ящик стола. Но Тэхён заметил, как бережно он это сделал. — И не забудьте: на уроке я жду от вас работы мозга, а не только карандаша. В этот момент Тэхёну показалось, что у него под ногами разверзлась бездна. Похвала Чонгука была как удар под дых — неожиданная, сухая, но такая необходимая. Он чувствовал, как по коже бегут мурашки от того, как внимательно учитель рассматривает его работу. Ему хотелось одновременно и отобрать рисунок, спрятав его от этого пронзительного взгляда, и остаться здесь навсегда, просто чтобы Чонгук продолжал на него смотреть. Развернулись, он вышел из кабинета, оставляя Чона позади. Школьный день тянулся бесконечной, серой лентой. Тэхён сидел на уроках, но его мысли были далеко. Он чувствовал на себе взгляды — Минхо и его компания перешептывались за его спиной, и их смех был похож на шипение змей. Тэхён сжимал в кармане угольный карандаш, и этот кусочек дерева казался ему единственным оружием в этом враждебном месте. ​На большой перемене, когда коридоры заполнились криками и суетой, Тэхён стоял у окна, глядя на школьный двор. Троица из столовой, возглавляемая тем самым капитаном по имени Минхо, решила, что вчерашнее «отступление» было ошибкой. ​— Слышь, пусанский огрызок, — Минхо толкнул Тэхёна в плечо, заставляя его развернуться — Мы тут разузнали про твою семейку. Мамочка в могиле, братец там же, а папаша тебя ненавидит настолько, что сплавил в другую школу, лишь бы не видеть твою рожу. Ты ведь просто балласт, да? Мусор, который забыли выкинуть. ​Тэхён почувствовал, как внутри всё обрывается. Гнев, холодный и острый, заполнил легкие. Он не думал о последствиях. Его кулак уже сжимался для удара в челюсть Минхо — плевать на исключение, плевать на всё. ​— Повтори, что ты сказал, — прошипел Тэхён, и его голос звучал как хруст льда. ​— Я сказал, что ты... ​— Что он — лучший ученик по истории в этом потоке, — раздался за спинами парней ледяной, вибрирующий от скрытой ярости голос. ​Чонгук стоял в нескольких шагах, держа в руках стопку папок. Его аура была настолько тяжелой, что Минхо невольно отступил, отпуская куртку Тэхёна. ​— Господин Чон? Мы просто... — забормотал Минхо, пытаясь натянуть улыбку. — «Просто» что? — Чонгук подошел вплотную. Он был выше Минхо и выглядел сейчас как инквизитор, готовый вынести приговор. — Пытались компенсировать недостаток интеллекта дешевым буллингом? Чхве Минхо, я правильно помню, что у твоего отца завтра благотворительный вечер с попечительским советом школы? ​Минхо побледнел. — Да, но... — Будет крайне досадно, если я предоставлю директору запись с камер наблюдения, где ты провоцируешь драку и используешь личную информацию о семье другого ученика для унижения. Это не просто дисциплинарное нарушение. Это конец твоей репутации и, возможно, карьеры твоего отца. ​— Мы просто шутили! — вскрикнул один из свиты. — Я не силен в юморе, — отрезал Чонгук. — У вас есть три секунды, чтобы исчезнуть. И если я еще раз увижу вас в радиусе десяти метров от Ким Тэхёна... я сделаю так, что вашим единственным образованием будет школа жизни в исправительном учреждении. Пошли вон. ​Парни буквально испарились. В коридоре воцарилась звенящая тишина. Тэхён стоял, тяжело дыша, всё еще сжимая кулаки. Его трясло — от злости и от того, что его «тайну» так грубо вывернули наизнанку. ​Чонгук повернулся к нему. В его взгляде не было жалости — только суровое, почти жесткое понимание. — Ты хотел ударить его, — это был не вопрос, а констатация. — Он заслужил, — выплюнул Тэхён, отворачиваясь, чтобы учитель не видел, как блестят его глаза. — Заслужил. Но если бы ты его ударил, ты бы проиграл. Ты бы стал тем, кем они тебя называют — неуправляемым мусором, — Чонгук подошел ближе и рывком поправил воротник пиджака Тэхёна, который смял Минхо. Его пальцы на секунду задержались у шеи парня. — Не позволяй им диктовать тебе, кто ты есть. ​— Почему вы влезли? — Тэхён поднял на него глаза, полные боли. — Вам же плевать на всех. — Мне плевать на идиотов, Ким. Но я не терплю подобного в школе, — Чонгук отступил, снова превращаясь в холодного преподавателя. — Иди на урок. И вытри лицо. Ты выглядишь паршиво. ​Чонгук развернулся и ушел, а Тэхён остался стоять, чувствуя, как на месте, где касались пальцы учителя, кожа буквально горит. Сентябрь. 2018 год. В ту осень солнце в Пусане было по-особенному мягким. В их гостиной, залитой светом, пахло домашней выпечкой и мандаринами, которые мама всегда чистила так аккуратно, что шкурка превращалась в один длинный серпантин. ​Тэхён лежал на животе прямо на ковре, высунув кончик языка от усердия. Перед ним был альбом, в котором оживал их старый пес. — Эй, малявка, опять шедевр малюешь? — раздался задорный голос старшего брата. ​Ким Сокджин плюхнулся рядом, ероша волосы Тэхёна. Он был его героем — высокий, сильный, с такой же прямоугольной улыбкой. Брат взял альбом и восхищенно присвистнул. — Ого... Тэ, ты глянь на эти тени. Ты его как живого поймал. Знаешь, — Джин серьезно посмотрел на младшего, — когда ты станешь великим художником, я буду твоим личным менеджером. Буду гонять этих напыщенных богачей, чтобы они платили миллионы за твои каракули. ​— Правда красиво? — прошептал Тэхён, сияя от похвалы. — Лучше всех. Пап, иди сюда! Посмотри, что этот мелкий гений натворил! ​Отец, тогда еще улыбчивый, пахнущий дорогим одеколоном и домашним уютом подошел сзади, обнимая за плечи маму. Он засмеялся, подхватил Тэхёна под мышки и подбросил в воздух. — Весь в меня! — гордо воскликнул он. — У моего сына золотые руки. Мы обязательно устроим твою выставку, обещаю. ​Тогда Тэхён верил, что эта крепость из любви и смеха простоит вечно. Наше время. Тэхён долго стоял перед дверью кабинета 204, прежде чем решиться. Вечерняя школа погрузилась в звенящую тишину, которую нарушал лишь далекий гул полотера в конце коридора. В руках он сжимал блокнот — тот самый, где теперь красовался новый набросок. ​Он проскользнул внутрь. Запах Чонгука — терпкий, холодный, напоминающий о дожде в лесу — всё еще висел в воздухе. Стол учителя был девственно чист, если не считать тяжелой мраморной подставки для ручек. ​Тэхён вырвал лист. Его пальцы, всё еще испачканные угольным карандашом, слегка дрожали. Он не умел говорить «спасибо». В его мире это слово всегда звучало как признание слабости или долга. Поэтому он решил говорить на единственном языке, который его не предавал. ​На листе ожил не просто натюрморт. Он изобразил тот самый кабинет, но в странной, почти сюрреалистичной манере: массивный учительский стол, на котором стояла одинокая, треснувшая шахматная фигура короля, а вокруг нее — острые осколки льда. Из одного осколка пробивался тонкий, едва заметный росток. Это было дерзко, метафорично и чертовски прямолинейно. ​Сбоку, рваным и размашистым почерком, он добавил: ​«Говорят, история циклична. Но вы, господин Чон, кажется, решили переписать правила этой свалки. Спасибо, что не дали мне сегодня разбить кому-нибудь лицо — это сэкономило мне время на отмывание крови с костяшек. Карандаш... неплохой. Почти такой же твердый, как ваше самолюбие. Т.»   ​Тэхён аккуратно положил листок прямо на центр стола, придавив его тем самым тяжелым мраморным прибором. Он постоял секунду, глядя на свою работу, а потом резко развернулся и вышел, почти выбежал из кабинета. ​Путь домой казался бесконечной пыткой. Тэхён намеренно пошел длинной дорогой, через старые кварталы, где еще не всё было залито вылизанным сеульским неоном. Он шел, засунув руки глубоко в карманы толстовки, и пинал пустую жестянку из-под газировки. ​Внутри него боролись два чувства. Первое — странное, пугающее тепло в груди от того, что кто-то впервые за долгое время встал между ним и миром, ощетинившимся клыками. Второе — привычная, глухая ярость на самого себя за эту минутную мягкость. ​«Он просто учитель, Ким. Обычный заносчивый препод, которому нравится играть в спасителя», — твердил он себе, но перед глазами всё равно стоял жесткий разворот плеч Чонгука и то, как он прижал Минхо одним только голосом. ​Когда он подошел к своему дому, небо окончательно почернело, обещая ливень. Окна гостиной на первом этаже светились холодным, мертвенно-белым светом. Тэхён замер перед калиткой, глядя на силуэт отца, мелькнувший за стеклом. ​Он знал этот силуэт. Плечи напряжены, в руке телефон. Это означало только одно: шторм уже начался. Тэхён глубоко вдохнул, чувствуя, как внутри снова выстраиваются те самые стены, которые Чонгук сегодня так беспардонно попытался пошатнуть. ​Он толкнул тяжелую дверь. Металлический щелчок замка прозвучал как взвод затвора. Тяжелая входная дверь захлопнулась за спиной Тэхёна с глухим стуком, отрезая его от прохладного вечернего воздуха. Внутри дома пахло чистотой и дорогим деревом — запахи, которые в этой семье давно стали синонимами удушья. Отец, Ким Сухён, стоял посреди гостиной. В тусклом свете дизайнерских ламп его лицо казалось маской, высеченной из серого гранита. На журнальном столике лежал включенный телефон, экран которого то и дело вспыхивал от уведомлений. ​— Ты поздно, — голос отца был низким, вибрирующим от едва сдерживаемого бешенства. — Видимо, у тебя было много дел. Например, подставлять меня под удар моих деловых партнеров. ​Тэхён замер на нижней ступеньке лестницы, не снимая рюкзака. Он почувствовал, как внутри всё сжимается в привычный тугой узел. — О чем ты говоришь? ​— Мне звонил господин Чхве! — Сухён внезапно сорвался на крик, и Тэхён невольно вздрогнул. — Твой преподаватель, этот выскочка Чон, имел наглость угрожать его сыну! Из-за тебя! Из-за твоей неспособности держать рот на замке и просто... быть нормальным! ​— Нормальным? — Тэхён усмехнулся, и эта усмешка была горькой, как яд. — Твой партнер вырастил ничтожество, которое издевается над памятью Джина и мамы. А ты защищаешь его? Ты хоть раз слышал, что они мне говорят? ​Отец сократил расстояние между ними в два шага. Его глаза горели холодным огнем ненависти — той самой, которую он безуспешно пытался прятать годами. — Я слышу только то, что из-за твоего существования я теряю контракты и репутацию! — Сухён схватил Тэхёна за грудки, встряхивая так, что голова парня мотнулась назад. — Твоя мать умерла! Ты — ошибка, Тэхён. И эта ошибка сейчас стоит мне слишком дорого. Завтра ты пойдешь к Чхве Минхо и на коленях будешь просить прощения. ​Тэхён почувствовал, как что-то внутри окончательно лопнуло. — Никогда. Слышишь? Лучше убей меня, как ты всегда этого хотел. ​Пощечина была такой силы, что Тэхён не удержался на ногах и упал, ударившись виском о край лестницы. В глазах поплыли искры, а на ковер капнула первая капля крови. Отец посмотрел на свои руки, но в его взгляде не было раскаяния — только ледяное отвращение. — Пошел вон с моих глаз. Завтра утром водитель отвезет тебя на извинения. Если нет — можешь не возвращаться. Тэхён заперся в своей комнате. Голова гудела, а висок пульсировал тупой болью. Он сидел на полу, прислонившись спиной к двери, и чувствовал, как стены комнаты медленно смыкаются вокруг него.