С любовью, Тэ.

На сердце след от старых ран и трещин

А он заклеил пластырь нежною рукой.

Пусть этот слой на вид совсем не вечен,

Но он принёс желанный мне покой.

Парк, зажатый между бездушными стеклянными иглами небоскребов, тонул в сизых сумерках деревьев. Воздух был настолько влажным и тяжелым, что, казалось, его можно было разрезать ножом. Он пах прелой листвой, дождем и тем специфическим ароматом «дорогой жизни», который Тэхён научился ненавидеть с первого вдоха. Элитный квартал, элитный парк. Бесит. ​Чонгук шел по аллее размеренно, чеканя шаг тяжелыми подошвами ботинок, словно отсчитывая секунды до чьего-то краха. Длинное черное пальто развевалось за его спиной, как крылья падшего ангела, а рядом, едва слышно касаясь асфальта когтями, трусил пёс. Доберман был точной копией хозяина — воплощенная угроза, завернутая в гладкую черную кожу, идеальное оружие, не знающее сомнений. Чонгук любил эту тишину. Здесь он не был просто «господином учителем». Здесь он был Чоном — человеком, чье молчание пугало сильнее любого крика. Внутри него, за броней из ледяного цинизма, шевельнулось нечто странное. Тэхён. Этот мальчишка с глазами, полными битого стекла и немого вызова, стал для него чем-то вроде личного наваждения. Чонгук видел в нем не просто ученика, а редкий бриллиант, который кто-то неумело пытался расколоть. И это вызывало в нем глухую, вибрирующую ярость. Чон не любил, когда ломают вещи, имеющие смысл. Это было неэстетично. Это был вызов его собственному чувству порядка. ​Бам вдруг натянул поводок, издав низкий, вибрирующий рык. Чонгук остановился. Глаза за стеклами очков сузились, сканируя пространство с точностью хищника, вышедшего на охоту. ​На дальней скамье, под сенью старого клена, сидел смутно знакомый парень. Он выглядел неестественно маленьким, почти прозрачным в тусклом свете фонаря. Сгорбленные плечи, лицо, спрятанное в ладонях — он казался брошенным котенком, которого жизнь в очередной раз ударила наотмашь. ​Тэхён не слышал шагов. В его ушах всё еще звенел хлесткий звук отцовской пощечины. Висок пульсировал в такт ударам сердца, рассыпая по черепу мелкие искры боли. Кровь подсохла, стягивая кожу, но внутри него разрасталась огромная, черная пустота, поглощающая последние капли воли. Ему казалось, что он тонет в открытом космосе, где нет ни кислорода, ни надежды. Слова отца об «ошибке» выжгли в нем всё живое, оставив лишь пепелище. Он чувствовал себя лишним элементом в этой идеально настроенной системе. Вещью, которую можно ударить просто потому, что у кого-то выдался плохой день. И самое страшное — ему некуда было идти. Весь мир вокруг казался враждебным и чужим. ​Чонгук подошел бесшумно, словно сама ночь обрела плоть. ​— Ким Тэхён. ​Голос учителя разрезал тишину, как острый скальпель. Тэхён вздрогнул, его подбросило на месте. Он вскинул голову, и в свете фонаря Чонгук увидел всё: опухшие глаза, дрожащие губы и рану на виске, которая смотрелась на бледной коже как кровавое клеймо. ​— Господин Чон?.. — выдохнул Тэхён. Он попытался дернуться, закрыться, спрятать свое унижение в тени капюшона, но тело было ватным. ​Чонгук не шевелился, но воздух вокруг него стал густым и наэлектризованным. Густые брови казались хмурыми, а в глазах учителя вспыхнуло нечто такое, от чего по позвоночнику пробежал холод — темная ярость собственника, чью «собственность» посмели осквернить. ​— Кто это сделал? — вопрос прозвучал негромко, но в нем слышался лязг стали. ​— Неважно... Я просто упал... — Тэхён отвел взгляд, судорожно сглатывая горький ком. ​— Посмотри на меня, Ким, — приказал Чонгук. И Тэхён подчинился. Магнетизм этого голоса был абсолютным. — Лгать мне — это привилегия, которую ты еще не заслужил. Вставай. ​Чонгук перехватил его под локоть. Его хватка была властной, но удивительно надежной. Тэхён поднялся, пошатываясь, чувствуя, как его окутывает запах учителя —  предчувствие шторма. Вечерний воздух окончательно превратился в колючую изморозь, которая оседала на ресницах, мешая видеть и без того плывущую перед глазами реальность. Чон не отпускал локоть Тэхёна, ведя его за собой так уверенно, словно он конвоировал особо опасного преступника, а не простого школьника. ​Тэхён шел, намеренно волоча ноги и спотыкаясь о каждую неровность асфальта. Внутри него кипела жгучая смесь из благодарности, которую он ненавидел, и привычного желания огрызаться, чтобы не казаться жалким. ​— Вы всегда такой тактичный, господин Чон? — Тэхён резко дернул рукой, пытаясь высвободиться из железного захвата, но Чонгук лишь сильнее сжал пальцы, даже не обернувшись. — Ведете меня, как собаку на привязи. Ваш пёс не ревнует? ​Чонгук остановился так внезапно, что Тэхён едва не вписался носом в его широкую спину. Историк медленно повернул голову, и свет ближайшего лампы подчеркнул его острые, как бритва, скулы. ​— У Бама воспитания больше, чем у тебя, Ким, — голос Чонгука был тихим, но в нем отчетливо слышался свист кнута. — Собака знает, когда нужно замолчать и следовать за тем, кто сильнее. А ты сейчас напоминаешь мне облезлого кота, который шипит на руку, пытающуюся вытащить его из канавы. ​— О, так я теперь облезлый кот? — Тэхён зло усмехнулся, хотя висок отозвался на эту гримасу вспышкой острой боли. — А вы, значит, благородный спаситель в черном плаще? Не слишком ли пафосно для учителя истории? Оставьте свои метафоры для своих дамочек, они на них лучше клюют. ​Чонгук на мгновение прищурился, и Тэхён был готов поклясться, что увидел в глубине его зрачков опасную искру — то ли раздражение, то ли… азарт. ​— Твой язык — это единственное, что в тебе еще не сломано, — Чонгук снова потянул его за собой. — Но я бы на твоем месте поберег силы. До аптеки еще полквартала, а ты бледный как смерть. Не хотелось бы, чтобы ты свалился в обморок прямо на мои туфли. Они стоят дороже, чем всё твое самомнение. ​— Не беспокойтесь за свою обувь, господин Чон. Я постараюсь забрызгать кровью только ваше пальто, — прошипел Тэхён, но шаг всё же ускорил. ​Они дошли до круглосуточной аптеки, чья  вывеска «24/7» мигала ярко-зеленым, выжигая сетчатку. Внутри пахло антисептиком и чем-то приторно-сладким. Фармацевт, увидев эту странную пару — высокого мужчину с видом аристократа-убийцы и побитого парня с горящими глазами "не трогай, отвали" — поспешно спряталась за кассу. ​Чонгук усадил Тэхёна на жесткий пластиковый стул в углу и, купив всё необходимое, вернулся с целым набором пыток. ​— Задерите челку, Ким. Живо. ​— Может, мне еще и раздеться? — огрызнулся Тэхён, но руку всё же поднял, открывая разбитый висок. — Вы же у нас такое любите, Господин Чон? ​Чонгук проигнорировал колкость. Он опустился на корточки, оказываясь лицом к лицу с Тэхёном. Вблизи его взгляд был не просто холодным — он был изучающим, препарирующим. Когда смоченная перекисью вата коснулась открытой раны, Тэхён дернулся и глухо зашипел, инстинктивно пытаясь перехватить запястье Чонгука. ​— Сиди смирно, — отрезал Чонгук, легко перехватывая обе руки Тэхёна одной своей ладонью и прижимая их к коленям парня. — Ты же у нас такой дерзкий. Потерпишь. ​— Вы специально это делаете… — выдохнул Тэхён через зубы, чувствуя, как перекись нещадно щиплет кожу. — Вам нравится причинять боль и смотреть на реакцию. Это ваше хобби? ​— Мое хобби — наводить порядок там, где кто-то наследил, — Чонгук аккуратно стер остатки крови, его лицо было всего в нескольких сантиметрах от лица Тэхёна. — Твой отец приложился? ​Тэхён замер. Его выдержка на секунду дала осечку, и в глазах мелькнула тень той самой боли, которую он так тщательно прятал. ​— Какая разница? — буркнул он, отводя взгляд. — Это семейное дело. Не ваше. ​— Теперь мое, — Чонгук наклеил пластырь и, наконец, отпустил его руки, но не отодвинулся. — Потому что завтра ты придешь в мой класс. И я не хочу, чтобы мои ученики выглядели как жертвы уличной разборки. Это портит общую репутацию. ​— Ваша репутация — это просто способ скрыть, что вы такой же монстр, как и все остальные, — Тэхён поднял на него глаза, в которых снова вспыхнул вызов. — Только упакованный в дорогой костюм. ​Чонгук внезапно усмехнулся — по-настоящему, хотя эта улыбка не предвещала ничего хорошего. ​— Возможно. Но я — монстр, который сейчас обрабатывает твои раны. Помни об этом, когда решишь снова открыть рот. ​Он встал, возвышаясь над Тэхёном и заполняя собой всё пространство маленькой аптеки. ​— Идем. Мое терпение имеет границы, а Бам хочет домой. И ты, кажется, тоже. Дорога до машины превратилась в молчаливый поединок воли. Дождь все-таки сорвался — мелкий, колючий, он мгновенно превратил асфальт в черное зеркало, в котором дрожали огни города. Чонгук шел впереди, Бам — тенью у его ноги, а Тэхён плелся следом, намеренно наступая в каждую лужу. Его била мелкая дрожь, но он упрямо задирал подбородок, игнорируя то, как намокшая ткань толстовки неприятно липнет к спине. ​Черный седан ждал их на обочине, сверкая полированными боками. Чон молча разблокировал двери, и пес привычно запрыгнул на заднее сиденье. ​— Садись вперед, Ким. И постарайся не залить салон своей праведной яростью, — бросил Чонгук, обходя машину. ​— Я думал, вы заставите меня бежать за машиной на поводке, — огрызнулся Тэхён, с размаху падая в дорогое кожаное кресло. В салоне пахло сандалом, дорогим табаком и чем-то незнакомым. — У вас тут слишком чисто. Аж подташнивает. ​Чонгук сел за руль, бросив на парня один-единственный взгляд через плечо — тяжелый, как надгробная плита. ​— Если тебя стошнит в этой машине, ты будешь вылизывать ее языком. Пристегнись. ​Двигатель заурчал, словно сытый хищник. Они ехали сквозь залитый неоном Сеул, и Тэхён, прижавшись лбом к холодному стеклу, наблюдал за тем, как огни превращаются в цветные полосы. Ему хотелось что-нибудь сломать. Или закричать. Или чтобы Чонгук просто перестал быть таким… невозмутимым. ​Квартира Чонгука находилась в одном из тех небоскребов, где консьержи кланяются так низко, что едва не бьются лбом об пол. Лифт поднял их на верхний этаж за считанные секунды. ​Когда дверь открылась, Тэхён оказался в огромном лофте. Панорамные окна в пол открывали вид на ночной город, который отсюда казался просто россыпью драгоценных камней на черном бархате. Интерьер был выдержан в строгих тонах: бетон, темное дерево, кожа и много холодного света. Никаких лишних вещей. Никаких фотографий. Стерильно, как в музее или в морге. ​— Разувайся здесь, — Чонгук скинул пальто на вешалку, оставаясь в одной черной рубашке, которая опасно обтягивала его плечи. — Полотенца в ванной справа. И сними эту мокрую тряпку, которую ты называешь одеждой. От нее несет дешевым тряпьём. ​Тэхён прошел в центр гостиной, намеренно оставляя грязные следы на светлом ковре. Он развернулся к Чонгуку, скрестив руки на груди. ​— А чем должно пахнуть? Вашим надушенным лицемерием? — Тэхён обвел комнату пренебрежительным взглядом. — Здесь так пусто, господин Чон. Словно здесь живет не человек, а робот. Вы вообще едите? Или подзаряжаетесь от розетки в перерывах между лекциями о римских плетях? ​Чонгук медленно подошел к нему. Теперь, в замкнутом пространстве, его аура давила еще сильнее. Он остановился в шаге от Тэхёна, глядя на него сверху вниз. ​— В этой квартире живут только те, кто умеет соблюдать правила, Ким. Ты здесь гость из милосердия, так что прикуси свой острый язык, пока я не решил, что твое воспитание — это проект, который требует физического вмешательства. ​— Напугали, — Тэхён сделал шаг вперед, почти касаясь грудью груди учителя. Его глаза горели лихорадочным вызовом. — Отец сегодня уже попробовал «физическое вмешательство». Хотите добавить? Давайте. Только знайте: я не ваша собака. Я кусаюсь. И мне плевать на вас. ​Чонгук внезапно сократил дистанцию до критической. Тэхён почувствовал жар, исходящий от его тела, и увидел, как потемнели глаза мужчины за стеклами очков. ​— Ты не кусаешься, Тэхён. Ты просто скулишь  и надеешься, что кто-нибудь обратит внимание, — Чонгук поднял руку и медленно, кончиком пальца, провел по пластырю на виске парня. — Но здесь нет камер и нет зрителей. Только ты и я. И если ты продолжишь играть в дикого щенка, я заставлю тебя осознать, что такое настоящая покорность. ​Тэхён замер, чувствуя, как дыхание перехватывает. Это не было страхом. Это было нечто более темное, тягучее и пугающее, что поднималось из самых глубин его существа. ​— Пошел… в баню, — выдохнул он, хотя голос его предательски дрогнул. ​— Ванная там, — Чонгук указал кивком на дверь, его губы тронула едва заметная, победная усмешка. — Переоденься в то, что я положу на кровать. И не заставляй меня повторять. ​Тэхён не долго думая, буквально сбежал в ванную, захлопнув быстро дверь и прислонившись к ней спиной. Сердце колотилось в ребра, как безумное. Он посмотрел в зеркало: разбитый висок, горящие щеки и глаза, в которых он впервые увидел не только ярость, но и… ожидание. Ванная была в современном стиле, чёрные стены, раковина обрамленая белой столешницей, все казалось каким-то пустым и безжизненным. Мда, очень подходит хозяину. Тэхён подошел к душевой и включил воду, стараясь, чтобы шум потока заглушил стук его собственного сердца. Он содрал с себя мокрую, пахнущую сыростью одежду и швырнул её в угол. Под горячими струями душа он тер кожу до красноты, словно пытался смыть не только грязь Сеула, но и прикосновение отца, и взгляд Чонгука, и собственную внезапную слабость. Пластырь на виске намок и начал отклеиваться, обнажая рваную рану, которая теперь казалась клеймом. ​Он вышел из ванной, окутанной облаком горячего пара. На кровати в гостевой комнате действительно лежала стопка одежды: простая черная футболка и серые спортивные штаны. Тэхён быстро натянул их. Футболка Чонгука была ему велика, вырез открывал ключицы, а ткань пахла тем самым сандалом и каким-то кондиционером, который теперь ассоциировался у него с безопасностью. Штаны были слишком велики и пришлось затянуть их шнурком на талии, чтобы не спадали. Он чувствовал себя нелепо, словно ребенок, примеривший вещи отца, но возвращаться в свою мокрую одежду было выше его сил. ​Тэхён побрел на кухню, ведомый вкусным запахом кофе. Проходясь по коридору в поиске кухни, он завернул за угол и увидел Чонгука сидящего за барной стойкой, спиной к нему. На нем всё еще была та черная рубашка, но верхние пуговицы были расстегнуты, а рукава закатаны, обнажая сильные предплечья, покрытые замысловатым узором татуировок, которые Тэхён не заметил в школе. В правой руке Чонгук держал бокал с тяжелым дном, в котором плескался янтарный виски. Левой он лениво почесывал Бама за ухом. Пес поднял голову при появлении Тэхёна, но Чонгук даже не обернулся. ​— Чай на столе. Еда в холодильнике, если ты вдруг проголодался, — произнес Чонгук, делая глоток виски. Его голос в тишине квартиры прозвучал непривычно мягко, лишенный школьной назидательности. ​Тэхён подошел к стойке и сел на соседний стул, намеренно громко задвинув его. Чай его не интересовал. Он уставился на профиль Чонгука, изучая резкие линии скул и то, как свет падает на его очки. Ему хотелось сломать это спокойствие. Опять. ​— А вы, значит, предпочитаете топить свою скуку в алкоголе, господин Чон? — Тэхён усмехнулся, подпирая подбородок рукой. — Не боитесь, что завтра на уроке истории будете путать даты Римской империи с датами своих запоев? ​Чонгук медленно повернул голову. За стеклами очков его глаза казались темными омутами, в которых не было ни капли раздражения — только бесконечная, утомленная мудрость хищника, наблюдающего за игрой щенка. ​— Мои запои, Ким, касаются только меня и моего печеночного пробоя. А вот твое воспитание — это, кажется, общественное достояние. Рассказывай. ​— Что рассказывать? — Тэхён отвел взгляд, чувствуя, как внутри снова поднимается защитная стена. — Нечего рассказывать. Отец — урод. Мама умерла. Брат… тоже. Я — разочарование семьи. Классика жанра. Напишите об этом диссертацию, если вам интересно. ​— Смерть близких — это не классика жанра, Тэхён. Это дыра в душе, которую ты пытаешься заполнить своей колкостью, — Чонгук поставил бокал на стойку с тихим стуком. — Ты дерешься, огрызаешься на учителей. Ты делаешь всё, чтобы тебя возненавидели. Почему? ​Тэхён почувствовал, как к горлу подступает ком. Этот человек ломал его стены одну за другой, без усилий, просто задавая правильные вопросы. ​— Потому что так проще! — выкрикнул Тэхён, резко поворачиваясь к нему. В глазах парня блеснули слезы, которые он так отчаянно пытался скрыть. — Потому что если тебя ненавидят, то тебе не больно, когда они уходят! Отец ненавидит меня за то, что я выжил, а они — нет. И я ненавижу себя за то же самое. А вы… вы просто очередной препод, который поиграет в спасителя и бросит меня, когда ему надоест. Как и все остальные. ​Чонгук молчал. Он смотрел на дрожащего мальчишку перед собой, на его разбитое лицо и на эту футболку, которая была ему велика. Внутри Чонгука, там, где обычно царил арктический холод, что-то дрогнуло. Он протянул руку и накрыл своей ладонью ладонь Тэхёна, лежащую на стойке. Его рука была теплой и внушала мнимое спокойствие. ​— Я не брошу тебя, Тэхён, — тихо произнес Чонгук. — По крайней мере, пока ты сам этого не захочешь. Ты — не разочарование. Ты — человек. И я не позволю твоему отцу или кому-то еще уничтожить тебя. ​Тэхён замер. Он смотрел на их соединенные руки, на татуировки Чонгука, и чувствовал, как последняя стена внутри него рушится, погребая под собой ярость. Осталась только пустота и… хрупкое, пугающее чувство надежды. ​— У вас… руки теплые, — прошептал он, не смея поднять глаз. Чонгук не убрал руку. Напротив, он медленно переплел свои пальцы с пальцами Тэхёна, заставляя того почувствовать каждый миллиметр соприкосновения — грубую кожу ладони, твердость костяшек и ту самую уверенную силу, которой Тэхёну не хватало всю его жизнь. ​— У меня не только руки теплые, Тэхён. У меня еще и память хорошая, — Чонгук чуть подался вперед, сокращая и без того призрачное расстояние между ними. — Я помню, как ты смотрел на меня в классе. То было не только желание уязвить. Там было желание быть услышанным. ​Тэхён судорожно выдохнул, чувствуя, как по венам разливается странный, дурманящий жар. Ему хотелось вырваться, наговорить еще гадостей, защититься привычным ядом, но тело предательски обмякло. Запах виски и сандала окутывал его, как кокон, вытесняя из сознания образы холодного дома и тяжелой руки отца. ​— Вы… вы просто манипулятор, — прошептал Тэхён, наконец подняв глаза. Его зрачки были расширены, отражая мягкий свет кухонных ламп. — Вскрываете людей, как консервные банки. Ищите слабые места, чтобы потом… что? Заставить меня рисовать ваши портреты вечно? ​Чонгук усмехнулся, и эта усмешка была на удивление искренней, лишенной привычного высокомерия. Он отпустил руку Тэхёна, но лишь для того, чтобы мягко коснуться его подбородка, заставляя смотреть прямо на себя. ​— Портреты — это только верхушка айсберга, шкет. Мне интересно, что скрывается под слоями этой колючей проволоки. И если для этого мне придется стать манипулятором — так тому и быть. ​Он встал, не разрывая зрительного контакта. Бам, почувствовав смену настроения хозяина, тихо зевнул и уложил голову на лапы, закрыв глаза. ​— Иди спать, Ким. Твоя комната — вторая по коридору. Там на полке есть книги, если не сможешь уснуть, или можешь посмотреть телевизор. И не вздумай сбежать через окно. Двенадцатый этаж — это не то расстояние, которое можно преодолеть без потерь, даже с твоим упрямством. ​Тэхён поднялся, чувствуя себя так, словно его только что пропустили через центрифугу. Его ноги были ватными, а мысли путались, как брошенные нити. ​— Я не собираюсь бежать, — буркнул он, делая шаг назад, но всё еще чувствуя фантомное тепло пальцев Чонгука на своем лице. — Здесь хотя бы кормят. Наверное. ​— Завтрак в семь тридцать. Не опоздай, иначе заставлю мыть не парты, а полы во всей школе. Свободен. ​Тэхён дошел до двери, но в самый последний момент обернулся. Чонгук стоял у окна, глядя на россыпь огней отражаемых городом . Его фигура, подсвеченная только луной, казалась темной, острой и невероятно одинокой. ​— Господин Чон? — Позвал совсем тихо. ​— Да? — Не обернулся, но Тэхён почувствовал, что тот слушает. ​— Спасибо. За… ну, за всё это. И за карандаш тоже. Он правда классный. ​— Я знаю, — донесся спокойный ответ. — Ложись, шкет. Спокойной ночи. Парень развернулся и тихо пошагал в указанном ранее направлении. ​Ночь в лофте была на удивление тихой. Тэхён лежал на огромной кровати, завернувшись в одеяло, которое пахло учителем, и смотрел в потолок. Он ожидал, что его будут мучить кошмары об аварии или лице отца, но вместо этого перед глазами стояли татуировки на предплечьях историка и его низкий, обволакивающий голос. ​ Сон пришел к Тэхёну не сразу. Сначала это было зыбкое марево, прошитое запахом  от чужой подушки, но постепенно тьма раздвинулась, уступая место ослепительному, почти болезненному свету. Солнце в Пусане того года было не просто светилом — оно казалось огромным, спелым персиком, сок которого разливался по небу золотистым пятном. Воздух дрожал от зноя, пропитанный густым, дурманящим ароматом морской соли, жареной кукурузы и раскаленного песка. ​Тэхён стоял по щиколотку в воде. Прохладная лазурная пена лизала ступни, с тихим шипением уходя обратно в океан и утягивая за собой мелкие ракушки. ​— Тэ-тэ, ну ты скоро? Мы так всё пропустим! — звонкий, чистый голос брата ворвался в гул прибоя. ​Тэхён обернулся. Брат стоял на кромке берега, размахивая ярко-синим сачком. Его мокрая челка забавно прилипла ко лбу, а на щеках горел лихорадочный румянец азарта. В его глазах отражалось всё небо — бездонное, без единого облачка, обещающее бесконечный день. ​— Гляди, какую я нашел! — брат протянул ладонь, на которой покоилась идеально гладкая, лазурная стекляшка, отшлифованная волнами до блеска драгоценного камня. — Это осколок от короны морского царя, точно тебе говорю. ​Тэхён рассмеялся, чувствуя, как внутри разливается легкое, пузырящееся счастье, похожее на глоток ледяной газировки. ​— Тогда мы должны вернуть его во дворец, — серьезно кивнул он, и они наперегонки бросились вдоль берега, взрывая зеркальную гладь мелководья миллионами сверкающих брызг. Брат бежал впереди, его светлая футболка вздувалась на ветру парусом, и казалось, если он прибавит ходу, то просто оторвется от земли и взлетит. ​— Мальчики, не уходите далеко! — раздался со стороны пляжных зонтов глубокий, бархатистый голос мамы. ​Тэхён замер на секунду, глядя на нее. Она сидела в тени, подставив лицо легкому бризу. Ветер играл прядями ее волос, а на коленях лежала раскрытая книга, страницы которой лениво перелистывал воздух. Она подняла глаза и улыбнулась им — так, как умела только она, одними уголками губ, но при этом в мире словно становилось на несколько градусов теплее. ​— Идите сюда, арбуз уже порезали! — она поманила их рукой. ​Тэхён шел к ней по горячему песку, чувствуя, как солнце целует его плечи. Мама протянула ему огромную, истекающую сахарным соком дольку. ​— Смотри, Тэ, — она мягко коснулась его щеки кончиками пальцев. Ее кожа пахла персиковым лосьоном и домом. — Видишь, как горизонт сливается с водой? Там начинается самое интересное. Никогда не переставай смотреть туда, ладно? Там всегда есть свет. ​Брат в это время пытался откусить самый большой кусок, пачкая щеки и смеясь, а отец, сидевший рядом, впервые за долгое время выглядел по-настоящему расслабленным. Он что-то негромко рассказывал маме, и она тихо смеялась, откидывая голову назад. ​В этом моменте было всё: запах моря, вкус сладкого арбуза, тепло маминых рук и уверенность в том, что завтра будет точно таким же — солнечным и соленым. Тэхён зажмурился от удовольствия, подставляя лицо лучам, и почувствовал, как мама осторожно поправляет его выбившуюся челку. ​— Я люблю тебя, мой маленький художник, — прошептала она прямо ему в макушку. ​И этот шепот был самым важным звуком во вселенной. ​Тэхён открыл глаза. ​В комнате было темно и тихо. Только за окном мерно мигал рекламный щит, окрашивая потолок комнаты в холодный сиреневый цвет. Он лежал неподвижно, всё еще чувствуя на губах призрачный вкус арбуза и тепло пусанского песка под пальцами. Сердце билось медленно, тяжело, а на щеке застыла дорожка от слезы, которая выкатилась сама собой, пока он спал. ​Он не хотел двигаться, боясь окончательно спугнуть этот сон, который на несколько часов вернул ему всё, что было отнято. В соседней комнате послышался приглушенный звук — кажется, Чонгук переставил бокал на стойке. Тэхён глубоко вздохнул, втягивая носом запах сандала, и перевернулся на бок, сворачиваясь клубком, поднимая под себя мягкое одеяло. Впервые за долгое время тьма вокруг не казалась ему враждебной. Утро началось не с резкого звонка будильника, а с едва слышного шороха и тяжелого, размеренного дыхания Бама у самого края кровати. Тэхён открыл глаза, чувствуя, как внутри еще теплится тот самый пусанский свет, но реальность лофта уже вступала в свои права — холодная, минималистичная и пахнущая крепким кофе. ​Он сел на кровати, запуская пальцы одной руки в спутанные волосы. Футболка Чонгука сползла с одного плеча, открывая ключицу, и Тэхён на мгновение замер, глядя на свои руки. Они всё еще помнили вкус сахарного арбуза и прохладу морской пены. ​— Проснулся? — голос Чонгука раздался от двери. ​Тэхён вздрогнул. Историк стоял в проеме, прислонившись плечом к косяку. Он уже был полностью готов к выходу, на нем  белоснежная рубашка застегнута на все пуговицы, галстук повязан идеальным узлом, а в руках он держал стакан с водой и таблетку. В утреннем свете его очки поблескивали, скрывая выражение глаз, но Тэхён кожей чувствовал его изучающий взгляд. ​— Вы всегда так тихо подкрадываетесь? — буркнул Тэхён, пытаясь натянуть на лицо маску безразличия, но голос предательски охрип после сна. — Это часть вашей стратегии по запугиванию учеников? ​Чонгук прошел в комнату, сокращая расстояние, и протянул ему стакан. ​— Это часть моей стратегии по выживанию тех, кто ложится спать со слезами на глазах, а просыпается с видом побитого гордого кота. Выпей. Это от головы. Твой висок сегодня будет напоминать о себе сильнее. ​Тэхён принял стакан, стараясь не коснуться пальцев Чонгука, но тепло его кожи всё равно прошибло насквозь. Он залпом выпил воду, чувствуя, как ледяная жидкость отрезвляет. ​— Мне снилось море, — внезапно для самого себя произнес Тэхён, глядя в стакан. — И мама. Там было так… спокойно. Словно ничего не ломалось. ​Чонгук на мгновение замолчал. Его ладонь легла на макушку Тэхёна — не как жест учителя, а как некое негласное обещание защиты. Он мягко взъерошил его волосы, и Тэхён на секунду зажмурился, невольно подаваясь навстречу этому движению. ​— Сны — это единственный способ нашего подсознания напомнить нам, ради чего стоит просыпаться, — тихо сказал Чонгук. — Но сейчас нам пора в реальность. Одевайся. Твои вещи высохли, я оставил их на кресле в гостиной. И постарайся не выглядеть так, будто ты провел ночь в логове зверя. Директор этого не оценит. ​— А я и провел её в логове зверя, — Тэхён вскинул на него взгляд, в котором снова заплясали чертята. — Просто зверь оказался… с почти хорошими манерами и приличным запасом пластырей. ​Чонгук коротко усмехнулся, убирая руку. ​— Десять минут, Ким. Жду в машине. ​Школьный двор гудел. Тэхён выходил из черного седана Чонгука, чувствуя на себе сотни взглядов. Он специально натянул капюшон пониже, но разбитый висок с аккуратным пластырем всё равно был виден. Чонгук шел рядом — невозмутимый, холодный, словно он не вытирал вчера кровь с лица этого мальчишки. ​Когда они вошли в холл, шепотки усилились. Тэхён видел Минхо, который замер у шкафчиков, недоуменно переводя взгляд с Тэхёна на учителя истории. ​— Иди на занятия, — не оборачиваясь, бросил Чонгук. — И помни: Парфенон ждет своей очереди. Сегодня я жду от тебя не только эскиз, но и понимание того, почему великие империи всегда рушатся изнутри. ​Тэхён остановился у лестницы, глядя в спину уходящему учителю. Ему хотелось крикнуть что-то колкое, вернуть их общение в привычное русло, но внутри всё еще грело пусанское солнце. ​— Господин Чон! — позвал он. ​Чонгук обернулся, вопросительно приподняв бровь. ​— Я выучил даты, — Тэхён улыбнулся, сверкнув глазами. — Так что не надейтесь завалить меня сегодня. ​Чонгук едва заметно кивнул, и уголок его рта дернулся в намеке на улыбку. ​— Посмотрим, Ким. Посмотрим.