С любовью, Тэ.

Будущее не высечено в камне — оно набросано карандашом. И самое прекрасное в этом то, что в твоих руках и грифель, и ластик

Учебный день после ночи, проведенной в квартире Чона, казался Тэхёну затянувшимся прыжком в ледяную воду. Все тепло минувшей ночи улетучилось и в права владения пришла суровая реальность. Чёрт. Школьные коридоры, обычно просто шумные от большого количества голосов и смеха учеников, душили, медленно сжимая лёгкие до маленького комочка, без возможности вдохнуть. Сегодня все ощущались как разъерённое минное поле, не иначе. Тэхён шел, склонив голову вниз и натянув капюшон по самые брови, дабы скрыть последствия отцовской ссоры, но выходило честно говоря не очень. Он чувствовал себя не в своей тарелке, не найдя тут своего места. Но в голове всё ещё теплилась маленькая уверенность, что сегодня будет по другому. Она как хромая лошадь, что ещё не убита, но продолжает жить, воскресая от тихого доброго слова в его сторону. Чонгук обещал не оставлять его. И Тэхён почему-то поверил. Кабинет литературы встретил Тэхёна удушливым сбром из запаха старой бумаги и дешевого освежителя с ароматом какой-то лаванды. Госпожа Пак восседала за своим столом, словно античная статуя, которую забыли отреставрировать. ​Это была женщина приклонного возраста, чья внешность казалась воплощением сухой дедавщины. Ее лицо, пожелтевшее и иссушенное, напоминало пергамент, на котором время небрежно прописало глубокие морщины вокруг рта — следствие вечного недовольства миром. Жидкие волосы цвета седого пепла были стянуты в тугой, безжалостный пучок на затылке, так сильно, что кожа на висках казалась натянутой до предела. Она всегда носила одни и те же очки в тяжелой роговой оправе, за линзами которых ее маленькие, водянисто-серые глаза увеличивались, приобретая сходство с глазами хищной, зачахлой птицы, высматривающей добычу среди парт. ​Сегодня на ней был строгий костюм цвета застоявшегося болота с глухим воротником-стойкой, украшенным массивной брошью в виде какой-то дохлой козявки. Он в этом не разбирается, но выглядит примерно так, другого он от неё не ждёт. ​— Ким Тэхён, изволь вынуть руки из карманов и снять свой нелепый капюшон, — проскрежетала она, и звук ее голоса напомнил Тэхёну скрежет ржавой пилы по металлу. — Мы здесь изучаем классику, а не манеры пусанских подворотен. ​Тэхён спокойно, с вызывающей медлительностью, стянул ткань. Его пальцы коснулись края пластыря на виске, и на секунду перед глазами всплыл Чонгук: его безупречно белые манжеты, ровный узел галстука и тот тихий интерес в глазах. Сравнение было не в пользу Пак. Чонгук был опасным, острым, как бритва, а эта женщина была просто… старой и злой. ​— О, неужели наш «гений» нашел достойного соперника в уличной драке? — Пак ядовито усмехнулась, обнажая желтоватые, ровные зубы. — Садись на место и постарайся хотя бы сегодня не портить мне статистику. Мы обсуждаем Вертера. Хотя сомневаюсь, что ты понимаешь значение слова «страдание» в контексте высокого искусства. ​Тэхён рухнул на заднюю парту, чувствуя, как внутри него закипает что-то темное и вязкое. Он смотрел на спину Пак, на ее костлявые плечи, и думал о том, как сильно она отличается от того человека, который вчера вытирал кровь с его лица. От этих мыслей внизу живота завязывался тугой узел — непонятный, пугающий, заставляющий кончики пальцев неметь. ​— Ким! Ты слышишь меня или ты окончательно впал в кататонию? — Пак ударила ладонью по столу, и брошь на ее груди мелко задрожала. — Так что же, по-твоему, привело Вертера к такому финалу? Только без твоих обычных уличных слэнгов. ​Тэхён медленно поднялся, опираясь ладонями о парту. В его глазах зажегся тот самый огонек, от которого у Чонгука вчера едва заметно дрогнули губы в намеке на улыбку. ​— Ваша классика пропахла нафталином и вашими личными комплексами, госпожа Пак, — выдал он, и по классу пронесся вздох ужаса. — Вы препарируете чувства Вертера, как дохлую лягушку в формалине, но не видите главного. Он не страдал от любви. Он задыхался. Задыхался от таких, как Альберт, и от таких, как вы — людей, которые загнали его в рамки «приличий» и «морали». Его финал — это не трагедия слабости. Это плевок в лицо обществу, которое хочет, чтобы все были серыми и послушными. Громко, эффектно и окончательно. ​Пак побледнела, ее губы задрожали, превратившись в тонкую нитку. ​— Садись, Ким! Единица. За хамство и полное отсутствие эстетического вкуса в литературе. Я сообщу директору о твоем поведении. ​— Эстетика — это не ваше, госпожа Пак. Посмотрите в зеркало, — бросил Тэхён, усаживаясь обратно и скрещивая руки на груди. ​Внутри него бушевал шторм. Он чувствовал странное, почти болезненное торжество. Ему было плевать на «единицу». Он думал о том, что через пару часов он снова окажется в машине Чонгука, и тот, возможно, снова назовет его «Тэ», или он был даже не против его нового «шкет», лишь бы это звучало с уст учителя. И от одной этой мысли дышать становилось в разы труднее, чем в душном кабинете литературы. Большая перемена всегда была временем, когда иерархия школы обнажалась до костей. Столовая встретила Тэхёна гулом сотен голосов и звоном железных подносов. Он взял порцию холодного риса с кимчи и сел за самый дальний столик у окна, надеясь на тишину. Пара людей, что сидела там до этого, завидев парня, начали шептаться и быстренько  ретировались за другие дальние места. Понятно... значит карма изгоя нагнала его и в этой школе, спасибо хоть в тишине. Тэхен сел и начал обед, погружаясь в свои мысли. ​Но тишина в этой школе была роскошью. ​Минут через 5 спокойной трапезы, перед ним с грохотом опустился чужой поднос. Минхо со своей свитой окружил стол, перекрывая Тэхёну пути к отступлению. ​— Слышь, Ким, — Минхо оперся ладонями о стол, нависая над Тэхёном. — Весь этаж шепчется, что ты утром вылез из тачки историка. Скажи честно, ты теперь у него на побегушках или он нашел в тебе что-то… особенное? Минхо ехидно подмигнул и оскалился, выражая намёк на свою мысль, которая Тэхену особо не понравилась. ​Тэ медленно отложил палочки. Внутри него постепенно начинала закипать та самая ярость, которую  вчера так мастерски купировали. Но теперь Чонгука рядом не было, а в голове как заезженная пластинка крутились слова: «Учись видеть детали, а не только свою ярость». ​— Минхо, у тебя слюна капает, когда ты говоришь о моем учителе, — Тэхён подался вперед, понижая голос до опасного шепота. — Тебя так заводит мысль о том, что он трогает кого-то, кроме своих учебников? Тэхён закусил губу, подыгрывая словам Минхо и спокойно отодвинулся назад. Парень резко вскочил, опрокинув стул, заставляя свою ситуацию раступиться подальше. ​— Ты за покойника себя держишь, урод? ​Тэхён не шелохнулся. Его взгляд тут же переключился с некогда игрового на пустой.Он смотрел на Минхо с таким ледяным презрением, которое подсознательно скопировал у Чонгука. ​— Попробуй, — выплюнул Тэхён. — Только учти, что за дверью стоит человек, который ненавидит бардак. И если ты хоть пальцем меня тронешь, он превратит твою жизнь в историческую справку о неудачнике, который забыл, что у него нет лишних яиц. ​Минхо замахнулся, но его взгляд все-таки метнулся к дверям, где на мгновение мелькнул черный силуэт, смутно похожий на Чон Чонгука. Историк просто прошел мимо, даже не заглянув внутрь, но его тень словно приморозила всех к местам. ​— Тебе повезло, Ким, — прошипел Минхо, пятясь. ​Тэхён остался сидеть, сжимая кулаки под столом. Его захлестывали эмоции: ярость, странное возбуждение от собственной смелости и это невыносимое, щемящее чувство зависимости от человека, который сейчас просто шел по коридору, даже не глядя в его сторону. Он ненавидел Чонгука за это влияние. И обожал его за то же самое. Весь оставшийся день для Тэхёна превратился в странную, сюрреалистичную игру. Он ловил на себе взгляды одноклассников — косые, любопытные, полные ядовитого шепота. «Смотри, он приехал с Чоном», «Что у него на лице?», «Неужели этот выскочка подлизался к  преподу?». Но Тэхёну было плевать. Внутри него, словно в бронированной капсуле, бережно хранилось тепло мягкого сна и тяжесть ладони Чонгука на его макушке. ​Наконец, прозвенел звонок на историю. Класс наполнился шумом, но как только в дверях показалась высокая фигура Чонгука, воцарилась мертвая, почти благоговейная тишина. Историк прошел к своему столу, не глядя ни на кого. Он выложил журнал, поправил очки и только после этого поднял взгляд на учеников. ​Его глаза скользнули по лицам, задержавшись на Тэхёне ровно на секунду дольше, чем на остальных. ​— Сегодня мы обсудим кризис Римской республики, — голос Чонгука звучал как всегда безупречно: глубокий, ровный, лишенный эмоций. — Период, когда внутренние противоречия и амбиции отдельных личностей стали важнее целостности государства. Ким Тэхён, к доске. ​Класс затаил дыхание. Минхо на задней парте гаденько ухмыльнулся, показывая  неприличный жест руками, мол «подстилка». ​Тэхён поднялся медленно, с вызовом выпрямив спину. Он подошел к доске, чувствуя на себе сверлящий взгляд Чона. Теперь между ними не было кухни, виски и теплых рук. Был только мел, доска и невидимая стена между учителем и учеником. ​— Итак, Ким, — Чонгук откинулся на спинку стула, переплетя пальцы рук. — Расскажите нам о диктатуре Суллы. Почему человек, пришедший спасать республику, в итоге стал ее палачом? ​Тэхён взял мел. Его пальцы на мгновение дрогнули, вспоминая угольный карандаш, подаренный этим человеком. Он начал говорить, постепенно делая маленькие заметки на доске. Сначала неуверенно, но потом, поймав едва заметный поощрительный наклон головы Чонгука, его голос обрел силу. Он говорил о проскрипциях, о страхе, о том, как личная обида может превратить правителя в монстра. ​— …Сулла считал, что он наводит порядок, — Тэхён обернулся к классу, и его взгляд наткнулся на Минхо. — Но на самом деле он просто выжигал всё живое вокруг себя, потому что сам внутри был мертв. Он боялся хаоса, но хаос — это и есть жизнь. ​В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как гудит люминесцентная лампа. Чонгук медленно поднялся. Он подошел к Тэхёну почти вплотную, заставляя парня задрать голову. ​— Смелое сравнение, шкет, — прошептал он так, чтобы слышал только Тэхён. — Но история не терпит лирических отступлений. Хотя… за понимание психологии тирана — сегодня «отлично». ​Он забрал мел из рук Тэхёна, их пальцы на мгновение соприкоснулись, парень почувствовал тот самый «электрический разряд». Чон посмотрел ему прямо в глаза, и в глубине его зрачков Тэхён увидел не лед, а что-то новое, пока ещё ему неизвестное... ​— Садись, — уже громче сказал Чонгук. ​Тэхён шел на свое место, чувствуя, как горят щеки. Он видел, как Минхо сжал кулаки, как переглядываются девчонки, а после того шепчутся. Он стал мишенью, но теперь у этой мишени был защитник, о котором никто не догадывался. ​После уроков Тэхён задержался. Он медленно собирал рюкзак, дожидаясь, пока класс опустеет. Чонгук стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на пустеющий школьный двор. ​— Вы специально это сделали? — Тэхён подошел к его столу, — Вызвали меня первым, чтобы… что? Показать всем, что я теперь ваш любимчик? ​Чонгук обернулся. Он снял очки, протирая их краем белоснежного платка. Без них его взгляд казался более усталым... Он глубоко вздохнул. ​— Я вызвал тебя, потому что знал, что ты готов, Тэ. Ты вчера слишком много молчал. Тебе нужно было выговориться, пусть даже через историю древнего Рима. ​Тэхён фыркнул, но подошел ближе, заглядывая в лицо учителя. ​— Вы невыносимы. Ваша забота больше похожа на допрос с пристрастием. ​— Привыкай, — Чонгук надел очки обратно и вдруг сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию. — Твой отец звонил мне сегодня. ​Тэхён замер. Всё тепло мгновенно испарилось, сменившись ледяным оцепенением. ​— И что? Он требует, чтобы я вернулся и дослушал его лекцию о том, какой я мусор? ​— Он требует отчета. Я сказал ему, что ты провел ночь у школьного психолога в связи с «нервным срывом» и что школа берет твое состояние под контроль. Пока он не рискнет забрать тебя, опасаясь огласки. ​Тэхён смотрел на него, не мигая. Этот человек только что солгал ради него. Рискнул репутацией, карьерой. ​— Почему? — выдохнул Тэхён. — Почему вы лезете в это болото? ​Чонгук протянул руку и аккуратно коснулся пластыря на его виске, чуть надавливая, заставляя Тэхёна почувствовать реальность происходящего. ​— Потому что я тоже когда-то был «разрушенным Парфеноном», Тэхён. Мне никто не дал карандаш. А я даю его тебе. ​Тэхён закусил губу, борясь с желанием уткнуться лбом в его плечо прямо здесь, в школьном кабинете. Дерзость испарилась, оставив место чему-то пугающе похожему на преданность. ​— Вечером… мы снова поедем к вам? — прошептал он, глядя в пол. ​— Бам ждет твоего ворчания, — Чонгук усмехнулся и похлопал его по плечу. — Иди. Жду на парковке через десять минут. И надень капюшон, Тэ. Начинается дождь. Вечер в лофте тянулся медленно, как густой дым от сигареты. Чонгук ушел в свой кабинет — территорию, куда Тэхёну вход был заказан, оставив парня наедине с панорамным видом на Сеул и оглушительной тишиной. Бам растянулся на ковре, изредка вздыхая во сне, а Тэхён чувствовал, как внутри него зудит невыносимое желание выплеснуть всё, что накопилось за этот безумный день. ​Он достал чистый плотный лист бумаги из рюкзака и тот самый угольный карандаш. Тэхён устроился прямо на полу, прислонившись спиной к холодному панорамному стеклу. Он не хотел рисовать Парфенон. Он не хотел рисовать руины. Его рука сама вывела резкую, уверенную линию челюсти. Тэхён рисовал по памяти, и это пугало его самого. Он помнил каждую деталь: как падает свет на переносицу Чонгука, когда тот снимает очки; как натягивается ткань рубашки на его широких плечах; как изгибается бровь в момент ироничного замечания. ​Штрихи ложились на бумагу рвано, нервно. Уголь пачкал пальцы, оставляя темные пятна. Тэхён рисовал не учителя истории — он рисовал того «монстра в дорогом костюме», который вчера ночью опустился перед ним на корточки в грязной аптеке. ​На бумаге проступали глаза — глубокие, как колодцы, в которых Тэхён тонул каждый раз, когда пытался дерзить. Он добавил тени под скулами, сделал взгляд более тяжелым, почти осязаемым. Это был Чонгук без масок: властный, пугающий и бесконечно одинокий. Тэхён так увлекся, что не заметил, как дверь кабинета открылась. Тихие шаги Чонгука поглотил мягкий ковер. Бам даже не шелохнулся, признавая хозяина. ​— Ты всё-таки решил полноценно заняться искусством? — низкий голос раздался прямо над головой. ​Тэхён вздрогнул, едва не выронив карандаш. Он инстинктивно попытался прикрыть лист ладонью, но рука Чонгука мягко, неоспоримо перехватила его запястье. Пальцы учителя были холодными, и от этого прикосновения у Тэхёна по позвоночнику пробежал ток. ​— Дай посмотрю. ​Тэхён замер, глядя снизу вверх. Капюшон его толстовки снова сполз, обнажая покрасневшие щеки и упрямый блеск в глазах. ​— Это приватная собственность, господин Чон, — огрызнулся Тэхён, хотя его голос дрогнул. — Учителя истории не имеют права на конфискацию личных набросков. ​Чонгук проигнорировал его выпад. Он высвободил лист из пальцев Тэхёна и поднял его к свету. В комнате повисла такая тишина, что Тэхён слышал, как бьется его собственное сердце — часто, рвано, как пойманная в клетку птица. ​Чон долго молчал. Он изучал рисунок с той же тщательностью, с которой изучают древние артефакты. Наконец, он перевел взгляд на Тэхёна. За стеклами очков его глаза казались черным пламенем, бьюшим наотмашь. И Тэхен не в силах был держаться. ​— Ты видишь меня таким? — спросил он тихо, и в этом вопросе не было привычного холода. Только странная, обнаженная честность. ​— Я вижу вас таким, какой вы есть, когда не пытаетесь казаться идеальным, — Тэхён поднялся на ноги, оказываясь почти вплотную к нему. Его смелость вернулась, подогретая близостью этого человека. — Вы опасны, господин Чон. И вам нравится, что я это знаю. ​Чонгук сделал шаг вперед, вжимая Тэхёна спиной в панорамное стекло. Холод окна за спиной и обжигающее тепло мужчины впереди создавали невыносимый контраст. ​— Ты играешь с огнем, Тэ, — прошептал Чонгук, и его рука медленно поднялась, кончиками пальцев очерчивая линию челюсти Тэхёна, повторяя штрих с рисунка. — Ты нарисовал хищника. Но ты забыл, что хищники не просто смотрят. Они забирают то, что им принадлежит. ​Тэхён сглотнул, чувствуя, как его захлестывает волна непонятных, пугающих эмоций. Он хотел оттолкнуть его и одновременно — вцепиться в эту черную рубашку, требуя ответов на вопросы, которые даже не смел задать. ​— Тогда забирайте, — выдохнул Тэхён прямо в губы Чонгука, прищурив глаза от невыносимого напряжения. — Если у вас хватит смелости встретиться с тем хаосом, который вы сами же и разбудили. ​Чонгук усмехнулся — той самой темной, опасной улыбкой, которую Тэхён так старательно выводил углем. ​— Смелость — это не то, чего мне не хватает, шкет. А вот твое терпение… оно скоро закончится. ​Он вернул рисунок Тэхёну, его пальцы на секунду задержались на ладони парня. ​— Дорисуй глаза. В них должно быть больше тьмы. Той самой, которую ты увидел сегодня в столовой. ​Чонгук развернулся и ушел на кухню, оставив Тэхёна стоять у окна, прижимая к груди испачканный углем лист. Руки Тэхёна дрожали. Он посмотрел на свой рисунок и понял: он нарисовал не просто Чонгука. Он нарисовал свою собственную погибель.