Двойной лист

Ночь после спасения Катя провела в больнице — переохлаждение дало о себе знать, и врачи настояли на наблюдении. Андрей Павлович не отходил от неё ни на шаг. Сидел на стуле рядом с койкой, держал за руку и смотрел, как она спит — беспокойно, вздрагивая, бормоча что-то во сне. Под утро она проснулась. В палате было серо, за окном всё так же моросил дождь, но в углу горел ночник, отбрасывая тёплый свет на стены. — Ты здесь, — прошептала она, увидев его. — Здесь, — ответил он, сжимая её пальцы. — И никуда не уйду. Катя попыталась сесть, он помог ей, подложив подушку под спину. — Андрей, — начала она. — Я должна тебе всё рассказать. Всю правду. Ты имеешь право знать. — Я знаю уже достаточно, — попытался остановить её он. — Нет, — покачала головой Катя. — Ты знаешь только то, что видел на плёнке. А там не всё. Она замолчала, собираясь с мыслями. В палате было тихо, только капельница мерно отсчитывала секунды. — Меня зовут Катя, это правда. Я из Твери, это правда. Мама у меня действительно больна, это правда. Но я пришла в «Зималетто» не случайно. Андрей Павлович молчал, глядя на неё. В его взгляде не было осуждения — только боль и ожидание. — Год назад маме поставили страшный диагноз, — продолжала Катя. — Рак. Нужно было дорогое лечение, операция за границей. У меня не было таких денег. Я работала где могла, но это были копейки. А потом ко мне пришли люди. — Из «Глосс-Пресс»? — Да. Они предложили сделку. Я должна была устроиться к тебе секретаршей, войти в доверие, собирать информацию. Взамен они оплачивали мамино лечение. Я согласилась. Голос её дрогнул, но она продолжала: — Я думала, что смогу контролировать ситуацию. Что буду просто передавать бумажки и останусь в стороне. Я не знала, что ты... что мы... — она закрыла глаза, сдерживая слёзы. — Я не планировала влюбляться, Андрей. Это случилось само. И каждый раз, когда я передавала информацию, я ненавидела себя всё сильнее. — Зачем же ты продолжала? — спросил он тихо. — Потому что у них была мама, — Катя открыла глаза, и в них стояли слёзы. — Они сказали: если мы не получим информацию, твоя мама не доживёт до утра. Операцию отменят, лекарства перестанут поступать. Я не могла рисковать. Ты понимаешь? Не могла. Андрей Павлович молчал долго, очень долго. Потом поднял на неё глаза. — Я понимаю, Катя. Я всё понимаю. Ради матери я бы тоже пошёл на всё. Но почему ты не сказала мне? Я бы помог. Я бы нашёл деньги, нашёл врачей, сделал бы всё, что угодно. Только попроси. — Я не могла, — всхлипнула она. — Они следили. Они говорили: если ты кому-то расскажешь, твоя мама умрёт. Я боялась. Я так боялась за неё. — А за себя не боялась? — За себя? — она горько усмехнулась. — Я уже давно перестала бояться за себя. С того момента, как поняла, что люблю тебя, я перестала существовать. Осталась только боль и чувство вины. Она закрыла лицо руками и заплакала — навзрыд, как ребёнок, не сдерживаясь. Андрей Павлович придвинулся ближе, обнял её, прижал к себе. — Тише, — шептал он. — Тише, Мурёночек мой. Всё уже позади. Ты жива, мама твоя жива, эти твари пойманы. Всё будет хорошо. — Как ты можешь меня прощать? — рыдала она. — Я предала тебя. Я сливала твои секреты врагам. Из-за меня сорвалась сделка. Из-за меня... — Из-за тебя я понял, кто мне действительно дорог, — перебил он. — Из-за тебя я узнал, что такое настоящая любовь. А всё остальное — дело наживное. Журнал — это просто бумага. Ты — живой человек. И я тебя люблю. Что бы ты ни сделала. Катя подняла на него заплаканные глаза. — Правда? — Правда, — он вытер слёзы с её щёк. — Я люблю тебя, Катя. И хочу, чтобы ты была со мной. Всегда. Если ты, конечно, сама этого хочешь. — Хочу, — прошептала она. — Очень хочу. Я так боялась тебя потерять. — Не потеряешь, — улыбнулся он. — Я никуда не денусь. Я же твой, Мурёночек. Твой навсегда. Они сидели обнявшись, и за окном светало. Дождь наконец прекратился, и в разрыве туч показалось бледное ноябрьское солнце.

***

Через три дня Катю выписали. Андрей Павлович забрал её из больницы и привёз не в общежитие, а к себе домой — в просторную квартиру в центре, с высокими потолками и большими окнами. — Здесь ты будешь в безопасности, — сказал он. — Поживёшь пока у меня. А там решим. Катя не спорила. Ей было всё равно, где жить — лишь бы рядом с ним. О маме она узнала по телефону — операция прошла успешно, она шла на поправку. Деньги, которые перевели конкуренты, остались на счету — Андрей сказал, что это подарок и чтобы она не смела возвращать. А с теми, кто шантажировал Катю, разбирались теперь правоохранительные органы — Хромов и его сообщники давали показания, и «Глосс-Пресс» ждали большие неприятности. Казалось, всё налаживается. Но Катя чувствовала — что-то не так. Андрей Павлович был нежен с ней, заботлив, внимателен. Но иногда, когда он думал, что она не видит, в его глазах появлялось то самое выражение — боль, смешанная с недоверием. Он простил её разумом. Но сердце пока не могло забыть предательства. Катя понимала это и не давила. Она старалась быть рядом, помогать, поддерживать. Варила ему кофе по утрам, ждала с работы, слушала, когда он хотел говорить, и молчала, когда ему нужно было молчание. Но в душе у неё рос страх. Страх, что однажды он проснётся и поймёт: он не может жить с женщиной, которая его предала. Что доверие не восстанавливается. Что любовь не лечит такие раны. В пятницу вечером Андрей Павлович пришёл с работы поздно и хмурый. Катя встретила его в прихожей, помогла снять пальто. — Что случилось? — спросила она. — Ничего особенного, — отмахнулся он. — Рабочие моменты. — Андрей, я же вижу. Расскажи. Он прошёл в гостиную, опустился в кресло и закрыл глаза. — Сегодня приходили из «Глосс-Пресс», — сказал он. — Официально. С предложением о сотрудничестве. Представляешь? Те, кто пытался меня уничтожить, теперь хотят дружить. — И что ты ответил? — Ничего. Выставил за дверь. Но осадок остался, — он посмотрел на неё. — Знаешь, что самое обидное? Они ведь почти добились своего. Ещё немного — и я бы разорился. И всё из-за того, что я доверился не тем людям. Катя молчала, чувствуя, как эти слова вонзаются в неё ножом. — Я не о тебе, — быстро сказал Андрей Павлович, заметив её реакцию. — Я о Хромове. О тех, кто его нанял. О системе, в которой нельзя никому верить. — Но ведь можно, — тихо сказала Катя. — Можно верить. Просто нужно выбирать тех, кто этого достоин. — А ты достойна? — спросил он вдруг. И в глазах его мелькнуло то самое — боль, сомнение, недоверие. Катя замерла. — Ты сам должен ответить на этот вопрос, — сказала она. — Я не могу тебе ничего доказать. Только быть рядом и надеяться, что ты поверишь. Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом поднялся, подошёл, обнял. — Прости, — прошептал он. — Прости меня. Я не хотел. Это само вырвалось. — Всё хорошо, — ответила она, гладя его по спине. — Я понимаю. Дай себе время. — Сколько времени нужно, чтобы забыть предательство? — спросил он. — Не знаю, — честно ответила Катя. — Но я подожду. Сколько потребуется. Ночью она долго не могла уснуть. Лежала рядом с ним, слушала его дыхание и думала о том, что он прав. Предательство не забывается. Оно остаётся шрамом на сердце — у того, кого предали, и у того, кто предал. Она вспомнила тот день, когда впервые вошла в офис «Зималетто». Свои дурацкие очки, свой страх, свою решимость. Вспомнила, как он впервые назвал её Мурёночком — тогда это слово согревало. Теперь оно жгло огнём. «Мурка, ты мой Мурёночек...» — старая песня, которую она слышала в детстве. Про любовь и кровь, про верность и предательство. Про то, что иногда самые близкие люди оказываются врагами. Катя тихонько встала, подошла к окну. За окном моросил дождь — бесконечный, осенний, обречённый. Город спал, и только редкие машины прорезали тьму фарами. — Что же ты наделала, Катя? — прошептала она себе. — Как теперь жить с этим? Ответа не было. Только дождь барабанил по стеклу, и где-то далеко играла музыка. Та самая песня. Про Мурку. Она вернулась в постель, прижалась к Андрею, и он во сне обнял её, притянул ближе. Тепло его тела согревало, но внутри, в самой глубине, всё равно было холодно. Холодно от мысли, что счастье — это то, что может рухнуть в любую минуту. Утром Андрей Павлович уехал на встречу, а Катя осталась одна в его квартире. Она бродила по комнатам, рассматривала вещи, пыталась понять этого человека — его привычки, его вкусы, его жизнь. На полке в кабинете она нашла старый проигрыватель и стопку пластинок. Перебирая их, она наткнулась на ту самую — «Старые блатные песни». Сердце ёкнуло. Она поставила пластинку, опустила иглу. Зашипело, затрещало, и полился голос — хриплый, надрывный: *«Мурка, ты мой Мурёночек,* *Мурка, ты мой котёночек,* *Мурка, Маруся Климова,* *Прости любимого...»* Катя слушала, и слёзы текли по щекам. Песня была именно про неё. Про девушку, которая пришла в чужую жизнь под видом любви, а оказалась предательницей. Про то, что даже самая сильная любовь не может стереть прошлого. — Катя? Она вздрогнула и обернулась. В дверях стоял Андрей Павлович. Он смотрел на неё, на пластинку, на слёзы. — Ты вернулся? — удивилась она. — Я думала, ты на весь день. — Встречу перенесли, — он вошёл в комнату, остановился рядом. — Ты плачешь? — Нет, — она вытерла слёзы. — Просто песня... слишком похоже на правду. Он посмотрел на проигрыватель, на крутящуюся пластинку. — Моя любимая, — сказал он тихо. — Отец часто ставил. Говорил, что в ней — вся жизнь. И любовь, и боль, и прощение. — А здесь есть прощение? — спросила Катя. — В этой песне? — Нет, — покачал головой он. — Там выстрел. И кровь. И конец. — Значит, не про нас, — сказала она. — Не про нас, — согласился он. — Потому что я не буду стрелять. Ни в тебя, ни в себя. Я просто хочу, чтобы ты была рядом. — Даже после всего? — Тем более после всего, — он взял её за руку. — Знаешь, Катя, я много думал эти дни. О доверии, о предательстве, о нас. И понял одну вещь: если человек ошибся, но осознал это и готов искупить вину — он заслуживает второго шанса. Особенно если этот человек — ты. — Андрей... — Я люблю тебя, — перебил он. — И хочу, чтобы мы были вместе. Несмотря ни на что. Если ты, конечно, готова. — Готова, — прошептала она. — Я давно готова. Только боялась, что ты не сможешь простить. — Я не простил, — честно сказал он. — Пока не простил. Но я хочу простить. И буду стараться. А ты поможешь мне. — Помогу, — кивнула она. — Всем, чем смогу. Они обнялись, и впервые за долгое время Кате показалось, что в этой бесконечной осенней тьме зажглась маленькая искорка света. За окном всё так же моросил дождь, но теперь он не казался таким безнадёжным. Просто вода с неба. Которая когда-нибудь обязательно сменится снегом, а потом — весной.