Белый король

На рубеже года, где прошлое отпускает и становится будущим, в поместье Лестеров пришло письмо — из самого дворца. Леди Виолетта де Ламонт, любительница празднеств и громких фраз, с сердечной теплотой приглашала госпожу Лестер почтить своим присутствием Бал Благости Союза — великое торжество летнего солнцестояния. «Разумеется, ваше обаяние будет неполным без компании столь достойного супруга и очаровательного дитя». Отказ в таком тоне едва ли был предусмотрен. День Благости Союза приходил раз в десять лет — в самый разгар лета, когда солнце поднималось выше всех теней. Это был день благодарности богам за единство королевств и плодородие земель. Потому зал дворца сиял в лучах заходящего солнца. Хрустальные люстры горели тёплым пламенем, золотистые отблески скользили по мраморным стенам и рассыпались на шелках платьев. Бокалы искрились, поднятые в учтивых тостах. Оставив супруга в кругу господ, Селин — в элегантном платье, украшенном золотым орнаментом колосьев, мягко спадавших от её талии к подолу, — скользнула в тень колонны. Здесь, под прохладным камнем, она на миг растворилась в полумраке и наблюдала за залом. — Я уж думала, ты сегодня украсишь зал одним своим благородным молчанием, — раздался рядом голос, тягучий, как мёд. Миссис Лестер даже не обернулась. — Леди Виолетта, — отозвалась она. — Не думала, что моё присутствие будет столь необходимо. Дама с выверенной красотой окинула её взглядом — и, коснувшись веером полных губ, лениво отвернулась к залу. — Не будь такой убедительно равнодушной — а то я и вправду поверю, что тебя это не касается. Селин приподняла брови и слегка повернула голову, уловив её кивок в сторону зала. — Вон тот льстивый угодник подле короля, — прошептала Виолетта, — приплыл с Ольвара. Чуть наклонившись, она добавила: — Говорят, его величество стал чураться света. Потому и не прибыл лично. Гость, посланный с чужих берегов, стоявший рядом с королём, казался увлечённым беседой, но держался с показным достоинством. В его движениях угадывалась лёгкая скованность. — Весьма, предсказуемое зрелище, — обронила Селин, заметно выдохнув. Она уже было отвернулась — происходящее едва ли заслуживало интереса, — но краем глаза уловила иное движение. Её внимание остановилось на худощавом джентльмене, шагавшем с безупречной грацией — так, будто каждый шаг был частью беззвучной мелодии. Его тёмный камзол был лишён украшений, но ткань ложилась столь безупречно, что не сохраняла следа живого движения. — Помяни чёрта… — пробормотала Виолетта, прикрыв рот веером. Обе невольно проследили за ним взглядом, выдерживая паузу. Словно почувствовав их, он обернулся. Светлая кожа резко контрастировала с волосами, а в глазах с холодным блеском читался азарт игрока. Джентльмен одарил их улыбкой — движением, а не чувством — и, не задерживаясь, проследовал дальше, к королю и иностранному гостю, где склонился в учтивом поклоне. Тень отвращения скользнула по лицу Селин, и она посмотрела на собеседницу спокойным, почти рассеянным взглядом. — И что же, по-вашему, мне надлежит извлечь из этого? — сухо спросила она. Виолетта сердито втянула воздух: — Ты и впрямь полагаешь, что это просто занятное зрелище? Селин наклонилась — так близко, что слова ощущались кожей: — Если бы я видела хотя бы малейший шанс — мы бы с тобой здесь не стояли. Виолетта всматривалась в неё, надеясь разглядеть в ней иной отклик. — Только не говори мне… — её губы сжались, а слова давались с трудом, — что ты смирилась со своим положением. Госпожа Лестер выпрямилась и, не проронив больше ни слова, отвернулась к залу. Этого было достаточно. Щёки Виолетты вспыхнули раздражением. — Раз ты так увлечена ролью образцовой супруги, — процедила она, — больше я тебя не потревожу. Веер захлопнулся с сухим щелчком — и, уже разворачиваясь, она всё же бросила через плечо: — Чтоб тебя фейри в свой танец забрали. Виолетта ушла, оставив за собой тишину, звенящую, как тонкое стекло. Но праздник жил своей жизнью: музыка снова взяла верх, голоса наполнили зал, смех поплыл под сводами. В кружке юных леди, чьи наряды были украшены тонкой вышивкой, отражавшей дух праздника, царила лёгкость. Эвелин, в платье с алыми веточками и лентами, вплетёнными в короткие волосы, старалась держаться непринуждённо. Не зная имён присутствующих, она чувствовала лёгкое волнение. — Смотрите, — сказала одна из барышень, ловко расправив подол. — Здесь не просто вышивка — это лунные травы и мотыльки. Говорят, они приносят благополучие дому. — Какая прелесть! — воскликнула девочка с волосами цвета осеннего каштана. Попытавшись влиться в разговор, Эвелин осторожно обмолвилась: — Твоя диадема тоже выглядит чудесно, — заметила она, указывая на тонкий венок из вереска, вплетённый в аккуратные косы. Барышня со вздёрнутым носом — лёгкий изгиб дерзости на безупречном лице — скользнув по ней взглядом, произнесла с ленивой усмешкой: — Конечно, тебе, наверное, ближе украшения, чем наряды. Не всем дано отличать простое от изысканного. Повисла тишина, в которой Эвелин пыталась уловить смысл сказанного. Что-то неприятно кольнуло внутри — слишком уж ровным был тон. Раздался короткий смешок. И лишь когда девочка с каштановыми волосами смущённо опустила глаза, до Эвелин дошло: это было не комплиментом, а насмешкой. Возмущение вспыхнуло запоздало — но ответ так и не сорвался с губ. По залу прокатился гул — резкий, сухой. Будто что-то тяжёлое ударилось о мрамор. Раздался приглушённый вскрик. Гости обернулись на шум. Всё произошло у дальних дверей, ведущих в сад: один из мальчиков повалил другого — с неожиданной яростью. Эвелин вздрогнула. Её поразила не сама ссора, а жестокость, с какой юноша наносил удары — быстрые, тяжёлые, будто вымещая в них что-то давнее. Кто-то из господ шагнул вперёд, разнимая их. Буйный мальчишка всё ещё кричал что-то о чести и достоинстве. Шёпот осуждения прокатился по залу — донёс до ушей Эвелин, что перед ними — принц. Белокурый юноша, ненамного старше её. Лицо — резких, почти выточенных линий, с тонко очерченными губами, на которых не дрогнула ни тень смущения. Она перевела взгляд на другого мальчика. Щуплого — в светлом наряде, со следами чужой жестокости. Он смахнул кровь с губы и лишь потом поднялся — слишком легко для того, кому были нанесены такие удары. В его лице не было боли — только неподвижность, перед которой Эвелин невольно замерла. Его кожа напоминала восковую маску, и это заставило её насторожиться. Он моргнул — медленно, будто вспоминая, как это делают живые. Она не могла понять, что именно её тревожит — только ощущала, как тишина вокруг него сгущается, выдавливая воздух. Казалось, мальчик был пуст. По шее к запястьям пробежали мурашки. И ей отчаянно захотелось увидеть кого-то знакомого. Не попрощавшись, Эвелин поспешила сквозь пёстрые наряды и шуршащие юбки, всматриваясь в лица гостей — в поисках отца. В середине зала, под сводом колонн, она заметила Селин. И — как к берегу после долгого плавания — устремилась к ней. Забыв о манерах и о шуме за спиной. Запыхавшись, она остановилась рядом и торопливо пригладила выбившиеся пряди. Миссис Лестер повернулась к ней. — Компания пришлась не по душе? — Да… — выдохнула Эвелин. Лишь под её взглядом она вспомнила о своих новых знакомых. Но сцена с дракой выбила её из колеи — и разговор сам собой сошёл на нет. Они стояли рядом, наблюдая за залом, словно ждали, когда праздник исчерпает себя. И вдруг Эвелин заметила среди толпы скользящую фигуру юноши — того самого, на кого принц обрушился с такой яростью. Её кольнуло холодом. — Он… — прошептала она. — Меня пугает. Селин проследила направление её взгляда. Её профиль — тонкий, надменный — застыл, всматриваясь в толпу. В этом неподвижном мгновении в ней было не любопытство — а сосредоточенная выверка. После короткой паузы она повернулась к девочке. — Что же тебя так обеспокоило? — её взгляд стал внимательным. Как объяснить то, что Эвелин сама едва понимала? Мыслей не находилось — растерянность заставила опустить глаза. — Ничего… — тихо сказала она, глядя в пол. Праздник, что должен был стать торжеством света, обернулся тяжестью. Всё было впервые: дворец, чужие улыбки, вежливые, но пустые разговоры. Когда вечер угас и музыка растаяла за стенами, Эвелин долго лежала без сна. Газовая лампа тихо потрескивала, отбрасывая на обои тусклое золотое мерцание. Она перевернулась на бок, вздохнула — как после долгого дня, и уже почти закрыла глаза, когда вдруг раздались два коротких, осторожных стука. Скрипнула дверь — едва слышно. В мягком свете лампы блеснули золотистые пряди. Эвелин резко приподнялась на локтях. На пороге стояла Селин. — Кажется, день прошёл не так, как ты ожидала, — сказала она мягко, заметив, что та не спит. Войдя, Селин тихо прикрыла за собой дверь. Эвелин не ожидала увидеть госпожу Лестер в такой поздний час и уже хотела подняться с постели, но замерла, наблюдая, как та — двигаясь с привычной грацией — подошла ближе и опустилась на стул у изголовья. — Возможно, я сумею скрасить твою беспокойную ночь сказкой? — пропела она бархатным голосом. Девочка застыла на краю кровати. Лишь спустя несколько мгновений сумела кивнуть — голос не находил выхода, а внезапное появление Селин вогнало её в лёгкий ступор. Наклонившись ближе, Селин легко коснулась её лица, удерживая подбородок тонкими, прохладными пальцами. В воздухе проступил тихий аромат жасмина — такой же сдержанный, как и она сама. Глаза госпожи Лестер — тёплые, как чай, — встретились с её взглядом. — Сколько же глубины в этих бездонных колодцах, — прошептала она. — На их дне мерцают доброта — как у твоего отца, — и детская непосредственность. Она на миг умолкла, и её взгляд потускнел. — Что станет с этим светом… когда ты познаешь горечь печали? Эвелин смущённо отвела взгляд, обдумывая её слова. Селин отпустила её подбородок, откинулась на спинку стула и, глубоко вздохнув, тихо спросила: — Ну что же, хочешь послушать мою сказку? — в её голосе звучала мягкая, почти убаюкивающая интонация. Опьянённая этой внезапной близостью, тем хрупким доверием, что витало между ними, Эвелин нежно улыбнулась. — Да, — прошептала она и, устроившись удобнее, легла на спину, повернув голову к Селин. В груди трепетало странное, приятное волнение — ей казалось, что в эту ночь исчезло всё то невидимое, что разделяло их прежде. Селин одарила её лёгкой улыбкой, ненадолго прикрыла глаза — будто в поисках начала — и, помедлив, заговорила: В чаще, где дремлет дыханье тени, Сверчок-ткач стрекотал — звуком вплетая нити судьбы. Она выдержала паузу. Расположившись, ткач звука нащупывал лаз — тронул землю лапкой: клац-клац… Ударом стелился тот звук по земле, вплетал свои чары — подлец — по воде. А ветер их нёс — в колыбели, в дома, пока он не тронул стены дворца, вцепился во своды и, шепча, просочился в чьи-то сердца. Жил там мальчик, что жаждал любви, но был он — как шёпот за стеной картин. Искал он ласку, да лишь в тишине — её дыханье оставалось во сне. Просил он любви у отца, но тот лишь с отмашкой прятал глаза. Слуги, встречая его в коридорах, отворачивались — будто от холода. Полные суеверий, они дрожали при одном его появленье. Лишь старший брат, чей задумчивый взгляд не был исполнен предубеждений, смотрел на него — без страха, без тени сомнений. Сверчок-Ткачок пробрался за стены и вслушался: в сердце — треск, там звенит уязвленье. Дрогнула нить — и мир замер в тиши. Клац… клац… Нащупал Ткач сомненья струны — и выткал узор он — новой судьбы. Брат старший услышал зов — раз, а на второй — его трепет к младшему брату угас. Улыбка медленно сползла с лица Эвелин. Она не перебивала — лишь слушала. Один уж остался мальчишка — один, Но Ткач и на этом не сбавил свой гимн: обвил он струну вокруг горла юнца — что с детства так жаждал людские сердца. Повисла небольшая пауза — и затем Селин продолжила: Открыл он рот — в безмолвном молчании, и воздух ушёл, оставив дыхание. Голос и след канули в свет — и мальчик исчез из стен и сердец. Прислушайся в полночный, сумрачный час — услышишь: нити звенят, зовут нас. Его не видать, но он всё ещё там — вплетает навеки узор к уязвимым душам. Закрой свои уши, услышав лишь раз — быть может, он поёт о тебе… не о нас. Огонёк лампы дрогнул, когда голос Селин оборвался. В комнате воцарилась тишина. Эвелин несколько секунд не решалась пошевелиться. Таких сказок ей ещё не рассказывали — обычно они были тёплыми, добрыми, с предсказуемым концом. А эта… оставила в груди странную тяжесть. — Не все сказки заканчиваются хорошо, — тихо сказала Селин, будто прочитав её мысли. Она поднялась — легко, почти бесшумно. — Спи, Эвелин. Дверь закрылась мягким щелчком. Тьма в комнате стала глубже, и свет лампы показался слишком слабым. Эвелин не знала: грустно ли ей за мальчика из сказки, или от самой мысли, что такие истории вообще могут быть рассказаны. Она ворочалась, пытаясь выбросить эту сказку из головы, но стоило закрыть глаза — начинало казаться, будто по коже ползут крошечные жучки. Каждый скрип половиц отзывался шорохом, словно где-то под полом сверчок-Ткач царапал своими крохотными лапками. Но когда сон всё же накрыл её, где-то на краю дремоты ей послышалось: клац… клац…