Passion. Vulgarité. Faiblesse.

      Ночной Париж спал под тяжелым, свинцовым небом. Лишь Собор Парижской Богоматери, чудовищный зверь из камня, бодрствовал, вцепившись горгульями в темноту. Внизу, в келье архидьякона, горела одна-единственная свеча, но ее света хватало, чтобы отбрасывать на стены причудливые, пляшущие тени.       Филипп стоял на коленях на холодном каменном полу. Он не молился. Его руки, тонкие и белые, были вытянуты вперед и лежали на коленях Клода ладонями вверх. Это было не положение для молитвы. Это было положение для причастия иной, темной евхаристии.       Клод сидел в тяжелом дубовом кресле, единственной роскоши своей аскетичной кельи. Его длинные, сильные пальцы медленно, почти рассеянно, перебирали четки из черного дерева. Но взгляд его был прикован не к ним, а к бледному затылку юноши, склоненному перед ним. — Ты опять смотрел на нее сегодня, — голос Клода был тих, но в тишине кельи он звучал как раскат грома. — На витраже Розы. На Деву.       Филипп вздрогнул. Ее величество, Пресвятая Дева, в сиянии синего стекла, с младенцем на руках… да, он смотрел. Смотрел, ища утешения от той боли, что причинял ему этот человек. — Я… я искал света, отец мой, — прошептал Филипп, не поднимая головы. — Света? — В голосе Клода послышалась горькая усмешка. Он резко дернул четки, и деревянные бусины с сухим стуком ударили Филиппа по раскрытым ладоням. Юноша вскрикнул, но рук не убрал. — Ты ищешь света вовне, глупец. Свет должен быть внутри. Боль — вот истинный светоч, что выжигает скверну.       Клод встал. Его фигура, закутанная в черную сутану, нависла над коленопреклоненным Филиппом, заслоняя собой дрожащее пламя свечи. Он смотрел на юношу с мрачной, пугающей нежностью. Филипп был его грехом, его падением, его самым большим искушением, которому он не мог противостоять. И, как любой искусный грешник, Клод обратил свое падение в систему, в ритуал, в богослужение. — Разденься, — приказал он.       Филипп поднял на него глаза, полные слез и мольбы. В них читалась последняя, слабая надежда на пощаду. Клод встретил этот взгляд своим — холодным, как вода в Сене зимой, и твердым, как камень собора. — Ты знаешь правила, Филипп. Ты пришел ко мне сам. Ты просил меня спасти твою душу от мирских соблазнов. Я даю тебе спасение. Ценой твоего тела. Раздевайся.       Медленно, дрожащими руками, Филипп потянул веревку, стягивающую грубую рясу. Ткань упала к его ногам, обнажив худые плечи, выступающие ключицы и бледную, почти прозрачную кожу торса, на которой уже алели несколько тонких, розовеющих полос — следы вчерашнего «спасения».       Клод обошел его вокруг. Скрип его башмаков по камню отдавался в висках Филиппа. Воздух в келье спертый, пахло воском, ладаном и еще чем-то тяжелым, животным — запахом мужской власти и подавленной страсти.       Архидьякон остановился у него за спиной. Филипп чувствовал его дыхание на своей шее, чувствовал жар его тела сквозь тонкую ткань сутаны. Это было мучительнее любого удара. — Ты прекрасен, — выдохнул Клод, и в этом слове не было ничего святого. Это было признание художника, ценящего совершенство линий, и одновременно — собственника, любующегося своей вещью. — Господь создал тебя слишком прекрасным для этого падшего мира. Мой долг — сделать тебя уродливым для мира, но прекрасным для Него.       В его руке, откуда-то из складок сутаны, появилась плеть. Не грубая монашеская дисциплина, которой секли себя кающиеся грешники, а тонкий, гибкий ремень из сыромятной кожи, с аккуратным узелком на конце. Его личный инструмент. — Сколько? — спросил Филипп еле слышно. — Ты будешь считать сам. И молиться. За каждый удар — по одной строке «Ave Maria». И если ты собьешься со счета или из твоих уст вырвется крик, а не молитва — мы начнем сначала. Ты хочешь очиститься, Филипп? — Да, отец мой, — прошептал юноша, вжимая голову в плечи. — Тогда молись.       Свист. Удар. Острая, обжигающая боль полоснула по спине. Филипп вздрогнул всем телом, вцепившись пальцами в каменные плиты пола. — Ave Maria, gratia plena… — голос его сорвался.       Свист. Второй удар, чуть ниже, перекрестивший первый. — Dominus tecum…       Клод работал методично, спокойно, словно переписывал манускрипт. Каждый его удар был точен и выверен. Он не был в гневе. Он был в трансе, в мрачном экстазе собственной власти. С каждым взмахом руки, с каждым новым розовым рубцом, проступающим на бледной коже, он чувствовал, как его собственная, кипящая в жилах, похоть сублимируется во что-то иное. В боль. В послушание. В обладание. — Benedicta tu in mulieribus… — Филипп давился слезами, но продолжал шептать, раз за разом, хлестая словами по ранам, которые оставляла плеть.       На десятом ударе Филипп всхлипнул, но молитву не прервал. На пятнадцатом он покачнулся, но устоял на коленях, вцепившись в пол так, что побелели костяшки. Спина его горела огнем. Казалось, сама кожа плавится и стекает по ребрам горячими ручьями.       Клод остановился. Он тяжело дышал, но не от усталости. Его глаза, обычно тусклые и холодные, теперь горели лихорадочным блеском. Он отбросил плеть в сторону. — Иди ко мне, — приказал он.       Филипп, шатаясь, поднялся. Слезы градом катились по его бледным щекам, размазывая пыль. Клод схватил его за подбородок своей жесткой ладонью, заставляя поднять лицо. Он смотрел в эти огромные, полные боли и преданности глаза, и чувствовал, как внутри него рушатся последние стены. — Ты мой, — прохрипел он, прижимая юношу к себе, прижимая осторожно, чтобы не коснуться его израненной спины, но в то же время собственнически, жадно. — Слышишь? Не Божий. Не Девы Марии с ее витражей. Мой. Навеки.       Он впился в его губы поцелуем — жестким, властным, не терпящим возражения. Филипп замер, а потом, повинуясь инстинкту более сильному, чем страх, чем боль, чем молитва, ответил. В этом поцелуе не было нежности. В нем была жажда, голод, отчаяние двух людей, запертых в каменном мешке собственной веры и греха.       Клод оторвался от него так же внезапно, как и притянул. Он подтолкнул Филиппа к своему жесткому ложу, застеленному мешковиной. — Ложись. На живот.       Филипп повиновался. Грубая ткань царапала его исполосованную спину, причиняя новую боль, но он уже не различал оттенков страдания. Была только боль — и близость Клода.       Клод сел рядом. Он больше не был грозным архидьяконом. Он был просто мужчиной, снедаемым страстью. Его рука легла на затылок Филиппа, пальцы сжались в светлых волосах на затылке, оттягивая голову назад. — Когда я рядом, — прошептал он ему на ухо, — ты будешь думать только обо мне. Твоя боль — это моя радость. Твое послушание — моя сила. Твое тело — мой храм, который я оскверняю, чтобы спасти твою душу. Ты понимаешь эту хулу, Филипп? Ты принимаешь ее? — Да… — выдохнул Филипп, чувствуя, как сознание мутится от боли, от страха, от близости этого ужасного, желанного человека. — Да, Клод.