The right to lie

«Лучше пусть он ненавидит меня и живёт, чем любит и умрёт.»

Чимин открыл глаза и впервые за долгое время почувствовал, что хочет жить. Это было странное, почти забытое ощущение. Солнце пробивалось сквозь занавешенное окно, мать возилась на кухне, отец ушел на работу. Обычный день. Но внутри что-то изменилось. Он сел на кровати. Голова кружилась меньше, руки дрожали слабее. Жизнь возвращалась. — Мам, — позвал он. — Я хочу есть. Мать вбежала в комнату с таким лицом, словно он воскрес из мёртвых. Впрочем, так оно и было. — Сынок! Сынок, миленький! — она обняла его, заплакала. — Сейчас, сейчас, я всё принесу! Чимин ел медленно, с наслаждением чувствуя, как тёплый суп разливается по телу. А в голове крутилась одна мысль: «Он был там. Он плакал. Он просил прощения». Тот ночной визит Чонгука – единственное, что удерживало его на краю. Если принц мог так плакать, значит, он не чудовище. Значит, всё можно исправить. — Мам, — спросил Чимин, доедая. — А тот человек... он ещё приходил? Мать отвела глаза. — Нет, сынок. С того раза – нет. Чимин кивнул. Ну конечно. Принц не может каждый день бегать в трущобы. У него дела, заботы, советники. Но он вернётся. Обязательно вернётся. Чимин не знал, что Чонгук приходил каждую ночь. Стоял под окнами, смотрел на тусклый свет, слушал тишину. И уходил на рассвете, так и не решаясь войти. Он не знал, что Чонгук боролся с собой каждый день, каждую минуту. Что внутри принца шла война между желанием быть рядом и страхом снова разрушить. «И я стою на краю, и мне некуда больше идти, И я прошу об одном: ты меня пропусти, пропусти...» — Сплин, «Выхода нет» Чонгук стоял у окна в своих покоях и смотрел на город. Где-то там, в этих убогих лачугах, живёт человек, ради которого он готов на всё. — Ваше Высочество, — в комнату вошёл советник Ли. — Я принёс сведения. — Говори. — Ваш... знакомый из трущоб идёт на поправку. Уже сидит, ест и разговаривает. Доктор говорит, через неделю сможет выходить на улицу. Чонгук выдохнул. Легче. Намного легче. — Хорошо. — Но есть проблема, — советник Ли помялся. — Люди начали говорить. О ваших ночных визитах. О том, что принц бегает к сыну конюха. До вашего отца уже дошли слухи. Чонгук резко обернулся. — Что он знает? — Пока немного. Но если вы продолжите... — советник многозначительно замолчал. — Вы же понимаете, что тогда будет с мальчиком? Король не простит. Его уберут. Быстро и тихо. Чонгук сжал кулаки. — Я защищу его. — Каким образом? — советник Ли покачал головой. — Вы принц, но не король. У вашего отца – армия, власть, закон. Если он решит, что этот мальчик угроза для вас или для короны... — он провёл пальцем по горлу. Чонгук молчал. Он знал, что советник прав. — Что вы посоветуете? — спросил он глухо. Советник Ли подошёл ближе и заговорил вполголоса: — Есть только один способ защитить его. Сделать так, чтобы он сам не захотел к вам приближаться. Чтобы он возненавидел вас настолько, что никогда больше не переступит порог дворца. Чтобы даже если король придёт за ним – он ничего не найдёт, потому что между вами ничего не будет. Чонгук смотрел на советника и чувствовал, как внутри всё холодеет. — Вы предлагаете мне разбить ему сердце? — Я предлагаю вам спасти ему жизнь, — жёстко ответил советник. — Выбирайте: его ненависть или его смерть. Чонгук долго молчал. А потом кивнул. — Хорошо. Я сделаю это. — И запомните, — добавил советник. — Если начнёте — не смейте останавливаться на полпути. Полумертвый зверь опаснее живого. Либо он возненавидит вас окончательно, либо вы убьёте его своей жалостью. Чонгук закрыл глаза. — Я понял. «Я причиню тебе боль, я научу тебя злу, Я научу тебя жить в аду, но на свету...» —Андрей Вознесенский

***

Чимин вышел на улицу впервые за долгое время. Воздух был морозным, колючим, но таким живым. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются холодом. Голова всё ещё кружилась, ноги дрожали, но он стоял. Стоял на своих двоих. Он медленно побрёл по заснеженной улице, сам не зная куда. Ноги несли его сами. К дворцу. Чимин остановился у ограды, в тени большого дерева, и смотрел на восточное крыло. Там, за этими окнами, живёт человек, который сломал его и который потом собирал по кусочкам. — Чимин? Голос за спиной заставил его вздрогнуть. Он обернулся. Перед ним стоял Хван — новый паж Чонгука. Но выглядел он странно: напряжённый, бледный, с каким-то затравленным выражением лица. — Ты... ты как? — спросил Хван, оглядываясь. — Говорили, ты при смерти был. — Поправляюсь, — Чимин слабо улыбнулся. — А ты чего такой нервный? Хван замялся, потоптался на месте, а потом выпалил: — Слушай, я не знаю, как сказать... Но его высочество... он велел передать тебе кое-что. Чимин напрягся. — Что? — Он сказал... — Хван сглотнул. — Он сказал, чтобы ты забыл дорогу во дворец. Что та ночь... когда он приходил... это была ошибка. Он был пьян и не соображал. А теперь он в своём уме и не хочет, чтобы всякие слуги путались под ногами и строили иллюзии. Чимин побледнел. — Он так сказал? — Да. И ещё... — Хван помялся. — Он сказал, что ты ему противен. Что твоя улыбка его бесит. Что он не понимает, как вообще мог опуститься до того, чтобы сидеть у постели какого-то... ну, прошу прощения, это его слова. Чимин стоял, вцепившись в ограду, чтобы не упасть. Мир вокруг покачнулся. — Хван... это правда? Ты не врёшь? — Зачем мне врать? — Он развёл руками. — Мне он тоже не нравится, когда такой. Но что я могу сделать? Я просто передаю. Он развернулся и ушёл, оставив Чимина одного на морозе. Чимин стоял и смотрел на восточное крыло. Там, за этими окнами, жил человек, который врал. Который играл. Который плакал, чтобы потом пнуть. Он развернулся и побрёл обратно в трущобы. Каждый шаг давался с трудом. Внутри что-то умирало. Чимин не знал, что Хван говорил под диктовку. Что Чонгук стоял за углом и слушал, как его слова вонзаются в сердце Чимина, как ножи. Что у самого Чона руки дрожали так, что он едва удерживал себя на месте. — Прости, — шептал он в пустоту. — Прости меня, Чимин. Из-за спины вышел советник Ли. — Отлично, Ваше Высочество. Первый шаг сделан. Теперь нельзя останавливаться. — Я знаю, — голос Чонгука был мёртвым. — Я знаю.

***

Чимин не выходил из дома. Он лежал на лежанке и смотрел в потолок. Мать плакала, отец метался по комнате, но Чимин молчал. Внутри него что-то окончательно сломалось. «Пьян. Ошибка. Противен». Слова крутились в голове, как заезженная пластинка. Он пытался вспомнить тёплые моменты – завтрак, молоко с мёдом, ту ночь, когда Чонгук плакал у его постели. Но теперь всё это казалось ложью. Искусной, жестокой ложью. — Сынок, — мать села рядом. — Сынок, поешь хоть немного. — Не хочу. — Сынок, нельзя же так... — Мам, оставь меня, — голос был тихим, безжизненным. — Просто оставь. Мать вышла, утирая слёзы. А Чимин продолжал смотреть в потолок и медленно умирать. Чонгук метался по комнате, как зверь в клетке. Он знал, что Чимин почти не ест, почти не встаёт, почти не живёт. Его план убивал Чимина быстрее любой болезни. — Ваше Высочество, — советник Ли вошёл без стука. — У меня плохие новости. — Что ещё? — Ваш отец... король... он знает. Кто-то донёс. Он в ярости. Он требует, чтобы вы немедленно явились к нему. Чонгук замер. — Что он знает? — Всё. Про ваши ночные визиты. Про деньги. Про то, что вы сидели у постели этого мальчика. Он считает, что это угроза для короны. Чонгук рванул к двери, но советник остановил его. — Куда вы? — К отцу. Объясню. — Не успеете. — советник Ли покачал головой. — Он уже отдал приказ. Сегодня ночью Чимина заберут. Навсегда. Чонгук побелел. — Я не позволю. — Вы не сможете помешать. Если вы сейчас вмешаетесь, вы только подтвердите его вину. Его убьют прямо при вас. Единственный способ спасти его — сделать так, чтобы король понял: этот мальчик вам безразличен. Чтобы даже если его приведут, вы плюнули ему в лицо. Чонгук смотрел на советника и чувствовал, как земля уходит из-под ног. — Вы предлагаете мне... — Я предлагаю вам спасти ему жизнь. Ценой его ненависти. Другого выхода нет. Чонгук долго молчал. Потом кивнул. — Хорошо. Я сделаю это. — Тогда готовьтесь. Сегодня ночью. Советник ушёл, а Чонгук опустился на колени посреди комнаты и закрыл лицо руками. — Прости меня, Чимин, — прошептал он. — Прости за всё, что я сделаю сегодня. «И если я тебя предам — то лишь затем, чтобы спасти тебя, поверь, И если я тебя убью — то лишь затем, Чтобы не дать убить тебе теперь...» — Борис Гребенщиков, «Туман над Янцзы» Чимин лежал на лежанке и смотрел в потолок, когда дверь распахнулась. В комнату ворвались стражники. Четверо. С факелами, с мечами наголо. — Встать! — рявкнул старший. — Именем короля, вы арестованы. Мать закричала, отец попытался заслонить сына, но его отшвырнули к стене. Чимин медленно поднялся. В голове было пусто. Страха не было. Было только одно: «Ну вот и всё». — За что? — спросил он тихо. — Узнаешь, — стражник грубо схватил его за плечо. — Пошли. Его выволокли на улицу, бросили в телегу, накрытую рогожей. Телега тронулась, увозя его в ночь. Чимин лежал на жёстких досках и смотрел на звёзды. Они были холодными и далёкими. Как глаза Чона в тот вечер. «Ну вот и всё», — повторил он про себя. И закрыл глаза. Телега остановилась во внутреннем дворе дворца. Чимина вытащили, поставили на ноги. Он огляделся. Вокруг горели факелы. Стояли стражники. А в центре, на возвышении, сидел король. Рядом с ним – Чонгук. Чимин смотрел на Чонгука и ждал. Ждал хоть взгляда, хоть движения, хоть чего-то, что скажет: «Я здесь, я с тобой». Но Чонгук смотрел сквозь него. Как на пустое место. — Итак, — король заговорил, и его голос эхом разнёсся по двору. — Это и есть тот самый мальчик, который совращает моего сына? Который шпионит в моём дворце? Который продаёт наши тайны? — Я ничего не продавал, — тихо сказал Чимин. — Я просто слуга. Я ничего не знаю. — Молчать! — рявкнул стражник, ударив его по лицу. Чимин пошатнулся, но устоял. Кровь потекла из разбитой губы. — Сын мой, — король повернулся к Чонгуку. — Что скажешь? Этот мальчик тебе кто? Чонгук молчал. Долго, очень долго. Чимин смотрел на него и молился всем богам: «Скажи что-нибудь. Защити. Признай. Хоть что-то». — Никто, — голос Чонгука был ледяным. — Он мне никто. У Чимина оборвалось сердце. — То есть, — король усмехнулся. — Ты не знаешь этого мальчика? Он тебе не друг? Не любовник? Никто? — Никто, — повторил Чонгук. — Просто слуга, который слишком много о себе возомнил. Чимин стоял и смотрел на него. На человека, который плакал у его постели. Который целовал его руку. Который говорил «прости». Всё ложь. — Замечательно, — король удовлетворённо кивнул. — Тогда, раз он тебе никто, ты не будешь возражать, если я прикажу его казнить? За шпионаж, за совращение, за всё сразу. Тишина. Такая густая, что можно резать ножом. Чонгук медленно перевёл взгляд на Чимина. Встретился с ним глазами. И Чимин увидел. Увидел то, что не должен был увидеть. Боль. Настоящую, дикую боль, которая пряталась за ледяной маской. Всего на миг. На долю секунды. А потом Чонгук улыбнулся. Холодно, презрительно, жестоко. — Казните, — сказал он. — Мне всё равно. Чимин пошатнулся, словно его ударили. Эти два слова – «мне всё равно» – были страшнее любой казни. — Но, — добавил Чонгук, глядя куда-то в сторону. — Если вы его казните, люди скажут, что принц боится какого-то слугу. Что он заказывает убийства, чтобы скрыть свой стыд. Лучше вышвырните его вон. Пусть живёт и знает, что он – ничто. Король задумался. — Разумно, — кивнул он наконец. — Слишком много шума из-за одного червяка. — Он махнул рукой. — Вышвырните его за ворота. И проследите, чтобы ноги его больше здесь не было. Если появится – убейте на месте. Стражники подхватили Чимина под руки и потащили к воротам. — Постойте, — вдруг сказал Чонгук. Все замерли. Чонгук медленно подошёл к Чимину. Остановился в шаге. Посмотрел на него сверху вниз. Чимин смотрел в ответ. В его глазах больше не было надежды. Только пустота и начинающая закипать ненависть. — Знаешь, в чём твоя проблема? — тихо спросил Чонгук, чтобы слышал только Чимин. Чимин молчал. — Ты слишком много улыбался. Думал, что улыбка всё решает. А она не решает ничего. Ты – никто. Был никем и останешься никем. И если ты посмеешь ещё раз приблизиться ко мне или к моему дворцу – я лично прикажу тебя убить. Медленно. Чтобы ты наконец понял, что улыбки не спасают. Каждое слово было пощёчиной. Каждое слово выжигало в душе новую рану. Чимин смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то умирает окончательно. А на смену ему приходит что-то другое. Чёрное, тяжёлое, липкое. Ненависть. — Я запомню, Ваше Высочество, — тихо сказал он. — Каждое ваше слово. — Запоминай, — Чонгук усмехнулся. — Может, хоть это чему-то научит. Он развернулся и пошёл обратно к отцу, не оглядываясь. Стражники выволокли Чимина за ворота и швырнули в грязь, как нашкодившего щенка. — Чтоб духу твоего здесь не было! — крикнул старший и захлопнул ворота. Чимин лежал в грязи, смотрел на закрытые ворота и чувствовал, как внутри закипает лава. Он не помнил, как добрался до дома. Не помнил, как мать обнимала его и плакала. Не помнил, как отец клялся отомстить. Он помнил только одно: ледяную улыбку Чонгука и его слова: «Мне всё равно». --- «Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, Я ненавижу тебя за то, что любил, Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, За то, что ты меня убил...» — Земфира, «Ненавижу»

***

Чимин не плакал. Вообще. Он сидел на лежанке и смотрел в стену. Но это был другой взгляд. Не пустой, как раньше. В нём горел огонь. — Сынок, — мать боялась подойти. — Ты как? — Нормально, мам. — Ты есть будешь? — Буду. Он встал, подошёл к столу, сел и съел всё, что было. Молча, методично, как автомат. Мать смотрела на него со страхом. Этот новый Чимин пугал её больше, чем тот, умирающий. — Сынок, может, полежишь? — Нет. Мне нужно искать работу. — Какую работу? Ты же ещё слабый... — Ничего. Найду. Он оделся и вышел на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, но он не почувствовал. В голове крутилось одно: «Выжить. Во что бы то ни стало выжить. И никогда, никогда больше не смотреть на этот проклятый дворец». Он шёл по улицам, сжимая кулаки в карманах. Прохожие шарахались от его лица – в нём было что-то пугающее, нечеловеческое. Чимин не замечал. Он искал работу. И нашёл. Грузчиком в порту. Работа адская, плата копеечная, но жить можно. — Беру, — сказал он хозяину. — Когда начинать? — Завтра с рассветом. Не опоздай. — Не опоздаю. Он вернулся домой, лёг и провалился в сон без сновидений. Чимин работал в порту. Таскал тяжёлые ящики, грузил мешки, разгружал телеги. Руки стёрты в кровь, спина болит, ноги гудят. Но он не жаловался. Он работал. Никто не узнавал в этом молчаливом, угрюмом парне прежнего улыбчивого Чимина. Он не улыбался вообще. Вообще никогда. Лицо застыло маской, глаза потухли. — Эй, Чимин, — окликнул его напарник, молодой парень по имени Тэхён. — Ты чего такой хмурый? Улыбнулся бы хоть раз. — Не умею, — коротко ответил Чимин. — Как это — не умеешь? Все умеют. — А я разучился. Тэхён посмотрел на него с сочувствием, но ничего не сказал. Вечером, когда работа закончилась, Тэхён подошёл к Чимину. — Слушай, тут в таверне сегодня музыканты играют. Пойдём? Посидим, выпьем, отдохнём. — Не хочу. — Да ладно тебе! Нельзя всё время работать. Засохнешь. Чимин подумал и кивнул. — Ладно. Пошли. В таверне было шумно, накурено, но тепло. Чимин сидел в углу, пил дешёвое пиво и смотрел, как веселятся люди. Они смеялись, обнимались, танцевали. Жили. А он сидел и смотрел. Как чужой. — Скучаешь? — Тэхён плюхнулся рядом. — Слушай, я тут кое-что слышал. Про дворец. Чимин напрягся. — Что именно? — Говорят, принц тот, Чонгук, совсем с катушек слетел. Никого к себе не пускает, орёт на всех, советников разогнал. Ходит сам не свой. Говорят, заболел даже. Не ест, не пьёт. Чимин молчал, но внутри что-то дрогнуло. — А мне-то что? — холодно сказал он. — Да так, — Тэхён пожал плечами. — Просто подумал, может, ты его знал? Ты ж во дворце работал. — Работал. И уволили. — За что? — За улыбку, — усмехнулся Чимин горько. — Сказали, слишком много улыбаюсь. Тэхён не понял, но переспрашивать не стал. Чимин вернулся домой поздно. Лёг на лежанку и смотрел в потолок. «Заболел. Не ест, не пьёт». Он заставил себя выкинуть эти мысли. Плевать. Пусть хоть умрёт. Ему всё равно. Но сердце предательски ныло. — Нет, — прошептал Чимин в темноту. — Я не буду о нём думать. Он мне никто. Мне всё равно. Он повторял это как мантру, пока не уснул.

***

Чонгук действительно болел. Он лежал в своих покоях, смотрел в потолок и не мог заставить себя встать. Доктора разводили руками — физически он был здоров. Но душевно... — Ваше Высочество, — советник Ли сидел рядом. — Вы должны поесть. Вы себя угробите. — Отвали. — Ваше Высочество, я понимаю, вам тяжело, но вы сделали правильно. Он жив. Он работает в порту. Он не голодает. Он в безопасности. Чонгук закрыл глаза. — Он ненавидит меня? — Да. Сильно. Все говорят, он стал другим. Мрачным, злым. Не улыбается вообще. — Хорошо, — Чонгук выдохнул. — Значит, я сделал всё правильно. — Но вы умираете. — Ну и что? Я своё дело сделал. Он в безопасности. Остальное неважно. Советник Ли покачал головой, но спорить не стал. Ночью Чонгуку приснился Чимин. Он стоял на причале, смотрел на воду и улыбался. Той самой улыбкой, которую Чонгук запретил. Светлой, тёплой, живой. — Иди ко мне, — позвал Чонгук. Чимин обернулся. Улыбка исчезла. Лицо стало мёртвым. — Нет, — сказал он. — Ты убил меня. Я больше не приду. Чонгук проснулся в холодном поту.

***

Чимин работал в порту, когда увидел его. Чонгук стоял на противоположной стороне причала, закутанный в тёмный плащ, с надвинутым капюшоном. Но Чимин узнал бы его из тысячи. Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле. Чонгук смотрел на него. Просто смотрел. Не двигаясь, не приближаясь. Чимин замер, сжимая в руках верёвку. Внутри боролись два чувства: желание подбежать и желание убежать. Желание ударить и желание обнять. Он выбрал третье. Он отвернулся и продолжил работать, делая вид, что не заметил. Чонгук постоял ещё немного, а потом растворился в толпе. Вечером Тэхён спросил: — Ты чего такой дерганый сегодня? Случилось что? — Ничего, — отрезал Чимин. — Всё нормально. Но внутри бушевал ураган. «Зачем ты пришёл? Чего тебе надо? Мало ты меня убил? Хочешь добить?» Он сжимал кулаки до крови, но никому не показывал. Чонгук приходил каждый день. Он стоял на противоположной стороне причала, смотрел, как Чимин работает, и уходил. Никогда не приближался, никогда не заговаривал. Просто смотрел. Чимин чувствовал его взгляд кожей. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Это сводило с ума. — Да что ему надо?! — заорал он однажды вечером, когда вернулся домой. — Зачем он приходит?! Пусть оставит меня в покое! Мать испуганно смотрела на сына. Она никогда не видела его таким. Злым. Разъярённым. Почти безумным. — Сынок, успокойся... — Не могу я успокоиться! Он не даёт мне жить! Он даже когда не рядом — он здесь! — Чимин бил себя кулаком в грудь. — Здесь, понимаешь? Внутри! Я хочу его вырвать, а не получается! Он рухнул на лежанку и закрыл лицо руками. — Я ненавижу его, мам. Ненавижу. Но он всё равно... он всё равно... Мать села рядом и обняла его. — Я знаю, сынок. Я знаю. Чимин не выдержал. Когда Чонгук, как обычно, появился на причале, Чимин бросил работу и пошёл к нему. Быстро, решительно, сжимая кулаки. Чонгук увидел его и замер. Не убежал. Не отвёл взгляд. Просто ждал. Чимин подошёл вплотную. Схватил его за грудки и прижал к стене. — Ты что творишь?! — зашипел он. — Зачем ты приходишь? Мало тебе? Хочешь посмотреть, как я мучаюсь? Как я подыхал без тебя? Как я ненавижу тебя? Чонгук смотрел на него. Вблизи было видно, как он похудел, как осунулся, какие тени залегли под глазами. — Я... — начал он. — Молчи! — рявкнул Чимин. — Не смей ничего говорить! Ты убил меня, понял? Убил! Той ночью, во дворе, когда сказал «мне всё равно»! Я умер тогда! А теперь ты приходишь и смотришь? На что смотришь? На труп? Чонгук молчал. По его щеке потекла слеза. Чимин увидел эту слезу и словно очнулся. — Не смей плакать! — заорал он. — Ты не имеешь права! Ты! Не имеешь! Он замахнулся и ударил Чонгука. В челюсть, со всей силы, как учила ненависть. Чонгук пошатнулся, но устоял. Вытер кровь с разбитой губы. И улыбнулся. — Хорошо, — тихо сказал он. — Бей ещё. Заслужил. Чимин замер, тяжело дыша. — Ты... ты больной? — Да, — Чонгук кивнул. — Больной тобой. И ничего не могу с этим сделать. Я думал, если ты возненавидишь меня – ты выживешь. Ты выжил. А я... я не могу без тебя. Я прихожу смотреть, потому что иначе умру. Чимин смотрел на него и чувствовал, как ненависть борется с чем-то другим. С тем, что осталось от любви. — Убирайся, — сказал он глухо. — И не приходи больше. — Не могу, — прошептал Чонгук. — Прости. Не могу. Они стояли друг напротив друга – принц и грузчик, бывший любовник и бывший слуга. Между ними была пропасть, заполненная болью, слезами и ненавистью. Чимин развернулся и пошёл прочь. Чонгук остался стоять у стены, прижимая руку к груди, где бешено колотилось сердце.

***

Чонгук перестал приходить. День. Два. Три. Неделя. Чимин работал, но каждую минуту ловил себя на том, что смотрит на тот угол, где обычно стояла тёмная фигура. Там было пусто. — Ну и хорошо, — говорил он себе. — Ну и правильно. Чтоб он сдох. Но внутри что-то ныло. Скучало. Звало. — Ты чего такой дерганый? — спросил Тэхён. — Ждёшь кого? — Никого. — А смотришь туда каждые пять минут. Чимин промолчал. Вечером, когда он вернулся домой, мать встретила его с заплаканными глазами. — Сынок... тут приходили... из дворца. Чимин замер. — Что случилось? — Принц... Чонгук... он очень плох. Совсем плох. Говорят, не встаёт. Доктора ничего не могут. Он... он умирает, сынок. Чимин стоял и смотрел на мать. В голове было пусто. — И что? — спросил он наконец. — Мне-то что? — Сынок, он спрашивал тебя. В бреду. Твоё имя звал. Чимин сжал кулаки. — Мне всё равно. Он лёг на лежанку и повернулся к стене. Но в эту ночь он не спал. Смотрел в стену и видел лицо Чонгука. Его слёзы. Его улыбку. Его слова: «Я не могу без тебя». К утру он принял решение.

***

Чимин стоял у ворот дворца. Он думал, что никогда сюда не вернётся. Думал, что ненависть сильнее. Но оказалось, есть что-то сильнее ненависти. Страх. Страх потерять навсегда. Стражник узнал его. — Ты? Тебе чего? Тебя же предупреждали... — Я знаю, — Чимин поднял руки. — Я не за себя. Я... говорят, принц болен. Я могу помочь. — Чем ты поможешь? Ты кто вообще? — Я тот, кого он зовёт, — тихо сказал Чимин. — Впустите. Пожалуйста. Если он умрёт – Вы себе не простите. Стражник поколебался, но кивнул. — Иди. Но если что – я тебя не видел. Чимин вошёл во дворец. Всё здесь было чужим, холодным, враждебным. Но он шёл. Он шёл к человеку, которого ненавидел. К человеку, без которого не мог жить. Чонгук лежал в постели, бледный, почти прозрачный. Глаза закрыты, дыхание слабое. Чимин сел рядом. Взял его руку. Холодную, худую. — Ты идиот, — тихо сказал он. — Самый большой идиот на свете. Ресницы Чонгука дрогнули. Глаза открылись. Он смотрел на Чимина долго, не веря. — Ты... — голос был хриплым, еле слышным. — Ты пришёл? — Пришёл, — Чимин сжал его руку. — Ненавижу тебя, между прочим. — Знаю, — Чонгук слабо улыбнулся. — Я заслужил. — Заслужил, — согласился Чимин. — Но жить ты всё равно будешь. Потому что я тебе не позволю умереть. Кто тогда будет меня бесить? Чонгук смотрел на него и не верил своему счастью. — Чимин... я... — Молчи. Всё потом. Сначала выздоравливай. Чонгук кивнул и закрыл глаза. Впервые за долгое время – спокойно. Чимин сидел рядом, держал его за руку и смотрел в окно. За окном вставало солнце. Чонгук пошёл на поправку. Чимин приходил каждый день. Садился рядом, кормил с ложечки, рассказывал о работе, о порте, о Тэхёне. Никогда не говорил о чувствах. Никогда не вспоминал ту ночь во дворе. Просто был рядом. — Почему ты вернулся? — спросил Чонгук однажды. Чимин долго молчал. — Потому что без тебя тоже не могу, — сказал он наконец. — Ненавижу тебя. Но не могу. Чонгук сжал его руку. — Я всё исправлю. Клянусь. — Исправляй, — Чимин усмехнулся. — Только больше не вздумай меня защищать. Мои проблемы — мои проблемы. Помнишь? — Помню, — Чонгук улыбнулся. — Но теперь они – наши проблемы. Чимин посмотрел на него долгим взглядом. А потом улыбнулся. Впервые за долгое время — настоящей улыбкой. — Ладно, — сказал он. — Пусть наши.