The right to lie

"Я ненавижу тебя, но без тебя не могу. Я люблю тебя, но ненавижу за эту любовь."

Весна в том году выдалась поздней. Снег сошел только к середине марта, обнажив почерневшую землю, первые робкие травинки и бесконечную грязь на дорогах. Город чихал и кашлял в промозглой сырости, но воздух уже пах иначе – надеждой. Чимин шел по этой грязи, не замечая, как хлюпает под ногами. Сапоги давно прохудились, портянки промокли, но он не чувствовал холода. В груди горело странное, почти забытое тепло. Он шел во дворец. Не на работу. Не по принуждению. Просто потому, что там был человек, без которого он уже не представлял своей жизни. Как бы сильно ни пытался. Последние две недели Чимин навещал Чонгука каждый вечер. Сначала тайком, через черный ход, с помощью подкупленного стражника. Потом, когда Чонгук немного окреп, он сам настоял, чтобы Чимина впускали беспрепятственно. — Кто посмеет остановить человека, который спас жизнь наследному принцу? — говорил он, криво усмехаясь. Никто не смел. Сплетни, конечно, ползли, но теперь им не придавали значения. Чимин стал тенью Чонгука, его сиделкой, его молчаливым утешением. Сегодня Чимин нес в узелке свежий хлеб, купленный на последние гроши, и баночку меда, которую выменял у торговки на базаре. Чонгук почти не ел дворцовой еды – она казалась ему безвкусной. А вот простой хлеб с медом ел с жадностью. — Опять ты со своей заботой, — встретил его Чонгук, сидя в кресле у камина. Он все еще был бледен, под глазами залегли тени, но взгляд стал живым. Темные глаза следили за Чимином с той особенной пристальностью, от которой у того внутри все переворачивалось. — Есть надо, — коротко ответил Чимин, ставя узелок на стол. — Доктор сказал, силы нужны. — Доктор много чего говорит, — Чонгук пожал плечами, но потянулся к хлебу. — Сам-то ел? — Ел. — Врешь. Чимин промолчал. Он действительно не ел с утра – все деньги ушли на хлеб и мед. Но говорить об этом не хотелось. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом, вздохнул и разломил хлеб пополам. — Садись, — сказал он, указывая на пуфик рядом с креслом. — Ешь. — Я не голоден... — Чимин. — голос Чона стал жестче. — Садись и ешь. Или я тоже есть не буду. Чимин знал этот тон. Спорить бесполезно. Он сел, взял половину хлеба, макнул в мед и медленно прожевал. Мед растекся по языку тягучей сладостью, и на мгновение Чимин зажмурился от удовольствия. Чонгук смотрел на него. На то, как двигаются его губы, как подрагивают ресницы, как на щеках появляется слабый румянец. В груди разливалось тепло, от которого хотелось то ли улыбаться, то ли плакать. — Что? — Чимин открыл глаза, поймав его взгляд. — Чего смотришь? — Смотрю, как ты ешь, — тихо ответил Чонгук. — Ты так вкусно ешь, словно это последняя еда в твоей жизни. Словно каждый кусок – наслаждение. — Потому что так и есть, — Чимин пожал плечами. — Когда знаешь, что завтра может не быть, начинаешь ценить то, что есть сегодня. Чонгук отвел взгляд. Эта тема была слишком близко. Слишком больно. — Прости меня, — сказал он вдруг. — За все. За ту ночь во дворе. За слова. За то, что... за то, что заставил тебя ненавидеть. Чимин замер с куском хлеба в руке. — Ты уже просил прощения, — глухо сказал он. — Сто раз. — И еще сто раз попрошу. Пока не поверишь. — Я верю, — Чимин посмотрел на него. — Глупо было бы не верить. Ты чуть не умер из-за меня. Какие еще доказательства нужны? Чон молчал. Смотрел на огонь, на пляшущие тени, на свои руки, сжимающие подлокотники кресла. — Я не заслуживаю тебя, — наконец выдохнул он. — Это уж точно, — Чимин усмехнулся. — Но что поделать, привык уже. Они сидели в тишине, нарушаемой только потрескиванием дров в камине. Где-то вдалеке часы пробили десять вечера. За окном давно стемнело. — Останься сегодня, — вдруг сказал Чонгук. Голос его дрогнул. — Не уходи. Просто... побудь рядом. Чимин поднял на него глаза. В темноте, при свете камина лицо Чонгука казалось вырезанным из воска – такое хрупкое, такое настоящее, такое отчаянное. — Хорошо, — тихо ответил Чимин. — Останусь. Они переместились на широкую кровать Чонгука – единственное место, где можно было сидеть с относительным комфортом. Чонгук опирался спиной на подушки, Чимин устроился рядом, скрестив ноги. Говорили о разном. О детстве Чимина в трущобах, о матери, которая до сих пор боится за сына. Об отце Чонгука, холодном и далеком, с которым никогда не было близости. О страхах, мечтах, надеждах. — Я боялся, что ты умрешь, — вдруг сказал Чонгук. Глядя в стену, не на Чимина. — Тогда, когда лежал здесь и не мог встать. Я не за себя боялся. Я боялся, что уйду и оставлю тебя одного. А ты... ты снова начнешь умирать. Без меня. — Не начал бы, — тихо ответил Чимин. — Я уже однажды почти умер. Потом понял, что ненавижу тебя слишком сильно, чтобы умирать. — И это тебя спасло? Ненависть? — Ненависть, — Чимин кивнул. — А потом... потом я понял, что ненависть – это та же любовь, только вывернутая наизнанку. Чон повернул голову и посмотрел на него. Их лица были совсем близко. Мин видел каждую ресницу, каждую тень, каждую трещинку на губах Чонгука. — А сейчас? — спросил Чонгук шепотом. — Что сейчас? Воздух между ними стал густым, как мед. Чимин чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как ладони становятся влажными, как все мысли уходят прочь, оставляя только одно – его глаза. — Сейчас... — Чимин сглотнул. — Сейчас я не знаю, где кончается ненависть и начинается... Он не договорил, Чонгук сам сократил расстояние. Это не был поцелуй страсти. Это было прикосновение, полное боли, нежности и долгого, мучительного ожидания. Чонгук коснулся его губ своими так осторожно, словно Чимин был сделан из тончайшего фарфора, словно боялся разбить. Чимин замер. Всего на мгновение. А потом ответил. Это было странное ощущение. Губы Чонгука были сухими, чуть шершавыми, пахли медом и дымом от камина. Чимин чувствовал, как дрожит его рука, коснувшаяся щеки. Чувствовал, как часто бьется его пульс, там, где их запястья соприкоснулись. Поцелуй длился всего несколько секунд, но они показались вечностью. Принц отстранился первым. Дышал тяжело, смотрел растерянно, словно сам не верил в то, что сделал. — Прости, — выдохнул он. — Я не должен был... — Замолчи, — он смотрел на Чонгука и чувствовал, как внутри тает последний лед. Та ненависть, что согревала его все эти дни уходила, оставляя после себя что-то другое. Что-то теплое, пугающее, долгожданное. — Чонгук, — впервые назвал он его просто по имени. Без титула, без дистанции. — Ты идиот, знаешь? — Знаю. — Я ненавижу тебя. Помни об этом. — Помню. — И... — Чимин запнулся. — И я... Он не договорил. Потому что Чонгук снова поцеловал его. На этот раз увереннее, смелее, с той страстью, что копилась месяцами боли и разлуки. Чимин ответил. Запустил пальцы в черные волосы Чонгука, притянул ближе, чувствуя, как тот вздрагивает от прикосновения. Губы раскрылись, впуская, даря, принимая. Язык встретился с языком в осторожном, почти робком танце, и это было слаще любого меда. Вкус Чонгука был горьковатым – от лекарств, от бессонных ночей, от слез, которые он так и не позволил себе пролить. Но Чимин пил эту горечь, как самое дорогое вино, потому что это был он. Настоящий. Живой. Рядом. Чонгук оторвался от его губ только чтобы перевести дыхание. Прижался лбом ко лбу Чимина. Дышал тяжело, прерывисто. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Прости меня за все. За то, что делал больно. За то, что заставлял ненавидеть. За то, что не уберег. Но я люблю тебя. Больше жизни люблю. Чимин молчал. Гладил его по щеке, проводил пальцем по линии скулы, по брови, по губам, которые только что целовал. — Я знаю, — наконец сказал он. — Я всегда знал. Потому что ненавидеть так сильно можно только того, кого любишь еще сильнее. Они целовались снова и снова. Коротко, долго, нежно, жадно. Каждый поцелуй стирал еще один слой боли, еще одну рану, еще один страх. Время перестало существовать. Был только свет камина, тепло одеяла и этот человек рядом. — Останься до утра, — попросил Чон, когда они наконец оторвались друг от друга, обессиленные, счастливые, опустошенные. — Останусь, — кивнул Чимин. Они легли рядом, лицом друг к другу. Чонгук накрыл их одним одеялом, притянул Чимина ближе, уткнулся носом в его макушку. — Ты пахнешь хлебом, — прошептал он. — А ты лекарствами, — усмехнулся Чимин в ответ. Чонгук поцеловал его в висок и закрыл глаза. — Спи, — сказал он. — Я рядом. — Рядом, — эхом отозвался Чимин. И провалился в сон. Это был первый спокойный сон за многие месяцы.

***

Утро встретило их серым светом, пробивающимся сквозь тяжелые шторы. Чимин проснулся первым и долго лежал, глядя на спящего Чонгука. Во сне тот казался моложе, беззащитнее, словно вся его жесткость осталась где-то там, за гранью сновидений. Чимин осторожно коснулся пальцем его губ. Те самые, что вчера целовали его. Те самые, что говорили жестокие слова. Те самые, что шептали «люблю». — Чимин? — голос Чонгука был хриплым со сна. Он приоткрыл глаза и улыбнулся. — Ты здесь. — Здесь, — Чимин улыбнулся в ответ и потянулся ближе к Чону, чтобы коснуться его губ. Утренний поцелуй был другим – сонным, теплым, пахнущим дыханием и близостью. — Доброе утро, — прошептал Чонгук. — Доброе. Они еще долго лежали, переговариваясь шепотом, словно боясь спугнуть это хрупкое счастье. Говорили о всякой ерунде – о том, что Чимину нужно на работу, что Чонгуку нужно вставать и пить лекарства, что за окном снова серо и сыро. — Не уходи, — попросил Чон, когда Пак начал выбираться из-под одеяла. — Надо, работа. — Я скажу, чтобы тебе платили жалованье без работы. — Не надо, — Чимин покачал головой. — Я не хочу быть твоей иждивенкой. Я сам. Чонгук вздохнул, но кивнул. Он знал этот упрямый Чимин ни за что не согласится на это. Спорить бесполезно. — Тогда вечером придешь? — Приду. — Обещаешь? — Обещаю. Чимин оделся, подошел к кровати и поцеловал Чонгука на прощание. Коротко, но с такой нежностью, что у того перехватило дыхание. — Я люблю тебя, — сказал Чимин, глядя прямо в глаза. — Несмотря ни на что. Вопреки всему. И ушел, оставив Чонгука сидеть на кровати с глупой, счастливой улыбкой.

***

Дни потекли спокойно и счастливо. Чимин работал в порту, Чонгук поправлялся. Вечерами они встречались – иногда во дворце, иногда в маленькой комнатушке Пака, где было тесно, бедно, но так тепло от их присутствия. Они говорили, целовались, спорили, мирились. Учились быть вместе. Учились доверять. Учились любить без оглядки на прошлое. Чонгук познакомился с матерью Чимина – та сначала робела, но потом оттаяла, увидев, как сын смотрит на этого высокого, красивого парня. Отец Чимина долго хмурился, но и он сдался, когда Чонгук пришел в конюшню и помог ему с самой тяжелой работой, не побрезговав испачкать руки. — Хороший, — сказал старый Пак жене. — Несмотря на титул. Хороший. Весна расцвела буйно и ярко. Зацвели сады, запели птицы, город ожил после зимней спячки. И Чимин с Чоном гуляли по этим садам, держась за руки, прячась от любопытных глаз, наслаждаясь каждой минутой вместе. Казалось, счастье наконец-то пришло в их жизнь.

***

Тот день ничем не отличался от других. Утро было солнечным, теплым. Принц проснулся рано, чувствуя себя почти здоровым. Впервые за долгое время он не кашлял, не кружилась голова, не ломило кости. — Сегодня я сам приду к тебе, — сказал он Чимину, когда тот, как обычно, забежал утром проведать его перед работой. — Вечером, в порт. Хочу посмотреть, как ты работаешь. — Зачем? — удивился Чимин. — Там грязно и шумно... — Хочу увидеть твою жизнь, — просто ответил Чонгук. — Всю. Не только ту часть, что здесь. Чимин улыбнулся. — Хорошо. Приходи. Только оденься попроще, а то засмеют. — Буду как простой горожанин, — пообещал Чонгук. Они расстались, и Чонгук долго смотрел в окно, как маленькая фигурка Чимина удаляется по дворцовой аллее. Вечером он действительно переоделся в простую одежду, которую раздобыл у слуг, и отправился в порт. Шел пешком, наслаждаясь свободой, теплым воздухом, предвкушением встречи. Чимин работал на разгрузке. Увидев Чонгука, он на мгновение растерялся, а потом заулыбался той самой улыбкой, которую когда-то запретили. — Пришел? — подошел он, вытирая пот со лба. — Пришел, — Чонгук смотрел на него с восхищением. Таким Чимина он еще не видел – сильным, ловким, уверенным в каждом движении. — Ты... ты прекрасен. — Работать иди, — смутился Чимин. — Помогай, раз пришел. И Чонгук помогал. Таскал ящики, грузил мешки, пачкал руки. Люди косились на странного высокого парня, но Мин был рядом, и это делало все легким. А вечером они сидели на причале, свесив ноги в воду, и смотрели на закат. — Я счастлив, — вдруг сказал Чонгук. — Впервые в жизни по-настоящему счастлив. Чимин взял его за руку, переплел пальцы. — Я тоже, — тихо ответил он. — Несмотря ни на что. Вопреки всему. Они поцеловались под крики чаек и плеск волн. И этот поцелуй был слаще всех предыдущих — свободный, открытый, настоящий.

***

А потом все рухнуло. Чонгук вернулся во дворец поздно ночью, уставший, счастливый, пропахший морем и Чимином. Ворота были открыты настежь, что само по себе было странно. Внутри горело слишком много огней, слышались крики, беготня. — Что случилось? — спросил он у первого попавшегося стражника. Тот посмотрел на него безумными глазами. — Ваше Высочество... там... король... , — пытался произнести стражник, но из-за сбитого дыхания вышло только это. Чонгук побежал. Сердце колотилось где-то в горле, предчувствие беды сжимало грудь. В тронном зале было полно людей. Стража, советники, придворные — все толпились, говорили, плакали. А в центре, на полу, лежало тело. Чонгук подошел. Увидел отца. Увидел кровь. Увидел рану от меча. — Убили, — услышал он чей-то голос. — Люди из Северного Королевства. Ночью напали. Король вышел к ним и.. Дальше Чонгук не слушал. Он стоял на коленях перед телом отца, с которым никогда не был близок, которого боялся и ненавидел, но который все-таки был его отцом. И чувствовал, как мир рушится. Он не знал, сколько просидел так. Может, минуту. Может, час. Очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо. — Ваше Высочество, — главный советник, старый граф, смотрел на него серьезно и строго. — Вам нужно взять себя в руки. Король мертв. Теперь Вы – король. Страна в опасности. Люди смотрят на Вас. Чонгук медленно поднялся. Ноги дрожали, в голове шумело. — Северное Королевство? — спросил он хрипло. — Да. Они перешли границу. Это война. Чонгук посмотрел на трон – пустой, зияющий, страшный. — Я не готов, — прошептал он. — У Вас нет выбора, — жестко ответил советник. — готовы Вы или нет – теперь вы король. И страна ждет. Чонгук стоял посреди тронного зала, среди плачущих людей, среди страха и хаоса. И думал об одном – о Чимине. О том, как они сидели на причале всего несколько часов назад. О том, как целовались под крики чаек. Этот мир ушел навсегда. — Готовьте совет, — сказал он, и голос его прозвучал чужо, холодно. — Сегодня — займитесь телом отца. Он развернулся и вышел, ни на кого не глядя.

***

В своих покоях он упал на кровать, ту самую, где они с Чимином лежали прошлой ночью. Прижал ладони к лицу и замер. Он не плакал. Не мог. Внутри было пусто и холодно. «Я — король». Эта мысль не укладывалась в голове. Еще вчера он был просто наследником, который мог позволить себе любить, гулять по порту, строить планы. Сегодня он — король. И у него нет права на слабость. Чимин. Что будет с Чимином? Чонгук знал ответ. Ничего хорошего. Король не может любить простого грузчика. Король должен жениться, рожать наследников, укреплять династию. Король принадлежит не себе – стране. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором стояла улыбка Чимина. Та самая, которую он когда-то запретил. Та самая, которую теперь готов был отдать все, чтобы видеть каждый день. — Прости, — прошептал он в пустоту. — Прости меня. Завтра он станет королем. А сегодня... сегодня он просто хотел умереть.