The right to lie

"Есть мгновения, ради которых стоит жить. И есть люди, ради которых стоит умереть."

Утро после того разговора выдалось туманным. Чимин проснулся раньше Чонгука и долго лежал, глядя на его спящее лицо. В сером свете, пробивающемся сквозь занавески, Чонгук казался не королем, не воином, не мстителем – просто молодым человеком, уставшим от бесконечных забот. Черные волосы разметались по подушке, губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывают тени на щеки. Чимин осторожно коснулся пальцами его щеки, провел по линии скулы, по темным кругам под глазами, по губам, чуть приоткрытым во сне. Кожа Чонгука была теплой, чуть шершавой после бессонной ночи (они снова засиделись за разговорами до рассвета). — Ты не передумал? — вдруг спросил Чонгук, не открывая глаз. Чимин вздрогнул и отдернул руку, словно его застали за чем-то постыдным. — Не спит Ваше Величество? — Спит, — Чонгук приоткрыл один глаз и улыбнулся той особенной улыбкой, которую берег только для Чимина. – Но чувствую, когда на меня смотрят, особенно когда смотрят так... — Как? — Чимин почувствовал, как щеки заливает румянец. — Так, словно я – единственное, что есть в этом мире ценного, — Чонгук потянулся и перевернулся на спину, закинув руки за голову. — Насмотреться не можешь? — Насмотреться не могу, — честно ответил Чимин. — Скоро в поход, долго не увидимся. — Мы вместе пойдем, забыл? — Вместе, — Чимин кивнул. — Но там будет не до этого. Там ты будешь королем и командиром, а я – одним из солдат. Чонгук открыл глаза и посмотрел на него серьезно. В их темной глубине плескалось что-то такое, от чего у Чимина перехватывало дыхание. — Чимин... ты действительно хочешь идти? Ты можешь остаться. Я пойму. Мать твоя, работа в порту... у тебя есть жизнь здесь. — Я уже все решил, — твердо ответил Чимин. — Не уговаривай. — А если я прикажу? — Приказывай, — Чимин усмехнулся, и в этой усмешке было столько непокорности, что Чонгук невольно улыбнулся в ответ. — Я человек вольный, могу и ослушаться. Ты же знаешь, я и раньше ослушивался, когда завтрак тебе приносил без разрешения. — Помню, — Чонгук вздохнул. — Ты всегда делал только то, что считал нужным, наперекор всему. — Этому ты меня научил, — Чимин провел пальцем по его груди, очерчивая линию ключицы. — Точнее, твоя ненависть научила. Когда человеку говорят, что он никто, у него есть два пути – сломаться или стать кем-то. Я выбрал второе. — Ты стал кем-то задолго до меня, — серьезно сказал Чонгук. — Ты всегда был кем-то, просто я был слишком слеп, чтобы это увидеть. Они помолчали. За окном начинал просыпаться город – слышались крики торговцев, стук колес по булыжной мостовой, отдаленный звон колоколов. — Две недели, — повторил Чимин. — Мало. — Много, — Чонгук притянул его к себе и поцеловал в макушку, вдыхая запах его волос – простого мыла, дыма от печки и чего-то неуловимого, что принадлежало только Чимину. — Для нас с тобой всегда мало. Мы и так потеряли столько времени из-за моей глупости. — Не думай об этом, — Чимин положил свою голову ему на грудь, слушая ровное биение сердца. — Что было – то было. Теперь у нас есть сейчас. — И завтра, — добавил Чонгук. — И завтра, — эхом отозвался Чимин.

***

Подготовка к походу шла полным ходом. Чонгук проводил дни в казармах, на складах, на бесконечных совещаниях. Проверял снаряжение, отбирал людей, спорил с интендантами. Двадцать человек – отряд небольшой, но каждый должен был быть на вес золота. Начальник дворцовой стражи, старый вояка по имени Пак Чанёль, привел лучших: бывалых разведчиков, молчаливых следопытов, умелых стрелков. Все как на подбор – жилистые, обветренные, с глазами, видевшими смерть не раз. — Ваше Величество, — Чанёль указал на невысокого коренастого мужчину с седыми висками и внимательными глазами. — Это Мин Юнги. Двадцать лет в разведке. Знает северные леса как свои пять пальцев, три раза был в тылу врага, дважды ранен, но всегда возвращался с языком. Мин Юнги молча кивнул, разглядывая молодого короля с оценивающим спокойствием. В его взгляде не было подобострастия– только холодная расчетливость профессионала. — А это, — Чанёль повел рукой в сторону молодого парня с длинным луком за спиной и острым, как у ястреба, взглядом, — Чон Джонхан. Лучший стрелок в полку. На состязаниях в прошлом году всех придворных стрелков за пояс заткнул. Джонхан поклонился, но в его глазах тоже горел огонек – ему было интересно, что за человек этот молодой король, решившийся на столь дерзкий план. — Еще есть Ким Тэхён, — Чанёль указал на высокого широкоплечего парня с добродушным лицом, но тяжелыми кулаками. — Из крестьян. Силач необычайный. Груз в три пуда одной рукой поднимает, рукопашной равных нет. Тэхён застенчиво улыбнулся и поклонился. Чимин, стоявший чуть поодаль, вдруг узнал в нем своего знакомого из порта – того самого веселого парня, который звал его в таверну. Они встретились взглядами, и Тэхён удивленно моргнул, но ничего не сказал. — Всего двадцать человек, — подвел итог Чанёль. — Каждый проверен в деле, каждый готов умереть за короля. — Надеюсь, никто не умрет, — тихо сказал Чонгук. — Мне нужны живые. Он подошел к каждому, посмотрел в глаза, спросил имя, пожал руку. Для воинов, привыкших к тому, что знать смотрит на них как на расходный материал, это было неожиданно. Юнги, повидавший на своем веку разных командиров, одобрительно хмыкнул. — Толковый, — сказал он Джонхану, когда Чонгук отошел. — Не чета отцу, но с головой на плечах. — Посмотрим, — осторожно ответил Джонхан. — Дорога покажет. К вечеру Чонгук валился с ног от усталости. Но вместо того чтобы идти в свои покои, он, как всегда, шел в маленькую комнатку Чимина – туда, где пахло хлебом и травами, где его ждали. Чимин тоже готовился. Учился обращаться с ножом, который подарил ему Чонгук, таскал тяжести, чтобы привыкнуть к нагрузкам. Руки его, и без того мозолистые от работы в порту, теперь покрылись новыми ссадинами и царапинами. — Ты как? — спросил Чонгук, рассматривая его ладони. Он бережно провел пальцами по стертой коже, по свежим мозолям. — Нормально, — Чимин улыбнулся, хотя руки действительно болели. — Зато теперь я почти солдат. — Ты у меня самый лучший солдат, — Чонгук поднес его ладонь к губам и поцеловал каждый палец, заставляя Чимина зажмуриваться от смущения. — Самый красивый, самый сильный, самый родной. — Перестань, — смутился Чимин. — Расхвалишь меня совсем. — И буду, — Чонгук привлек его к себе. — Ты заслужил. Ты все заслужил. Они стояли в тесной каморке, обнявшись, слушая, как за стеной возится мать Чимина, как потрескивает свеча, как где-то далеко лают собаки. И в этом простом, бедном быту было больше счастья, чем во всех дворцовых роскошествах. — Чонгук, — прошептал Чимин. — Я хочу, чтобы ты знал. Что бы ни случилось в походе... я ни о чем не жалею. Ни о том дне, когда вошел к тебе без спроса с завтраком. Ни о том, когда ты меня выгнал. Ни о той ночи, когда ты плакал у моей постели. Все это привело меня сюда. К тебе. Чонгук молчал, боясь, что голос дрогнет. Просто прижимал его к себе и гладил по спине, чувствуя, как под тонкой тканью бьется живое, теплое, родное сердце.

***

Две недели пролетели как один миг. Накануне выступления Чонгук объявил советникам, что ночь проведет в городе. Граф, старый интриган, округлил глаза, открыл было рот для возражений, но, встретившись взглядом с королем, передумал. За два месяца они хорошо изучили характер молодого правителя: если Чонгук что-то решил, переубедить его невозможно. Чимин ждал его в своей каморке. Он прибрался, вымел сор из углов, зажег все свечи, какие смог найти – штук пять, не больше. На столе стояла припрятанная бутылка дешевого вина, купленная на последние гроши, краюха свежего хлеба, горшочек с медом и несколько яблок, которые дала мать. — Шикуешь, — усмехнулся Чонгук, войдя и оглядев это скромное великолепие. — Для тебя старался, — Чимин стоял у окна, и в свете свечей его фигура казалась почти нереальной – мягкие тени ложились на лицо, подчеркивая изгиб губ, линию скул, темные глаза. Чонгук закрыл дверь и задвинул засов. Щелчок прозвучал неожиданно громко в тишине комнаты. — Я вино принес, — сказал Чимин, кивая на стол. — Правда, дешевое. Торговка на базаре сказала, что прошлогоднее, но я не очень разбираюсь. — Лучшее, — Чонгук подошел ближе. — Для меня любое вино с тобой – лучшее. Даже вода была бы лучшим вином, если бы ты был рядом. Чимин шагнул к нему навстречу. Между ними оставалось всего несколько дюймов – воздух, нагретый их дыханием, треск свечей, тишина. Чонгук протянул руку и коснулся его щеки. Медленно, словно боясь спугнуть, провел пальцами по скуле, очертил линию челюсти, остановился на губах. Чимин прикрыл глаза, чувствуя, как от этого простого прикосновения по телу разбегаются мурашки. — Чимин, — выдохнул Чонгук, и в этом выдохе было все: и страх, и желание, и нежность, и отчаяние. Он наклонился и поцеловал его. Сначала осторожно, пробуя на вкус, словно впервые. Губы Пака были мягкими, теплыми, чуть солоноватыми. Чонгук обвел их языком, проникая внутрь, и Чимин тихо застонал, отвечая на поцелуй. Руки Чонгука скользнули по его спине, притягивая ближе, сминая ткань рубашки. Чимин запустил пальцы в его волосы, зарылся в них, притягивая к себе еще отчаяннее. Поцелуй становился глубже, жаднее, теряя всякую осторожность. Чонгук целовал его так, будто хотел запомнить вкус этих губ навсегда – на случай, если завтрашний день не наступит. Чимин отвечал с той же жадностью, забыв о стеснении, забыв обо всем на свете. — Я люблю тебя, — выдохнул Чонгук в его губы. — Люблю каждую твою веснушку, каждую морщинку, каждый вздох. Чимин зажмурился, чувствуя, как по его телу пробегает новая волна мурашек. Чонгук подхватил его на руки – легко, словно пушинку, – и понес к узкой лежанке. Опустил на жесткий матрас, накрыл своим телом, прижался всем весом, давая почувствовать свое тепло, свою дрожь, свое желание. Чимин выгнулся навстречу, обхватив его ногами, притягивая ближе. Руки Чонгука рванули к пуговицам на его рубашке – деревянные, непослушные, они никак не хотели поддаваться. Чимин помогал, нетерпеливо дергая ткань, и наконец рубашка упала с плеч, обнажая его торс. Чонгук замер, разглядывая его. В свете свечей кожа Чимина казалась золотистой, глаза блестели, грудь вздымалась от частого дыхания. — Какой ты, — выдохнул он. И начал целовать. Шея – долгими, влажными поцелуями, от которых Чимин выгибался и стонал. Ключицы – Чонгук проводил по ним языком, чувствуя, как бьется под кожей пульс. Он обвел кругами соски, сначала один, потом другой, пока Чимин не закусил губу до крови, сдерживая крик. — Не молчи, — прошептал Чонгук. — Я хочу слышать тебя. Он спустился ниже, целуя живот, ребра, впадины между ними. Каждый сантиметр кожи, каждую родинку, каждый шрам. Чимин стонал, больше не сдерживаясь, выгибался под ним, вцепившись руками в простыни. — Чонгук... — выдохнул он. — Пожалуйста... Чонгук поднял голову, посмотрел ему в глаза. — Что ты хочешь? — Тебя, — выдохнул Чимин. — Всего. Чонгук рывком сдернул с него штаны, оставляя совсем нагим. Чимин инстинктивно дернулся, пытаясь прикрыться, но Чонгук мягко отвел его руки. — Не надо, — сказал он хрипло. — Ты прекрасен. Он разделся сам – быстро, почти не глядя, потому что не мог оторвать взгляда от Чимина. Одежда полетела на пол, и через мгновение он уже лежал рядом, прижимаясь всем телом. Чонгук снова целовал его – жадно, глубоко, забирая дыхание. Руки его скользили по телу, изучая, лаская, заставляя Чимина дрожать от каждого прикосновения. Он коснулся его там, где Чимин был самым чувствительным, и тот выгнулся, вскрикнув. — Тише, — прошептал Чонгук. — Я здесь. Пальцы его двигались медленно, осторожно, готовя, растягивая, даря наслаждение. Чимин стонал, кусал губы, вцепившись в плечи Чонгука, оставляя на коже красные полосы. — Еще, — выдохнул он. — Еще... Когда Чимин был готов, расслаблен и открыт, Чонгук навис над ним, глядя в глаза. — Смотри на меня, — попросил он. — Не отводи взгляд. Чимин смотрел. Чонгук вошел в него медленно, плавно, давая привыкнуть, принять, почувствовать. Чимин выдохнул, выгибаясь навстречу, принимая его в себя, чувствуя, как тело наполняется чем-то большим, чем просто физическое присутствие. Боль была острая, на грани, но она тут же утонула в волнах наслаждения, которые пошли от каждого движения Чонгука. — Тепло, — выдохнул Чимин. — Так тепло... Чонгук двигался медленно, потом быстрее, находя ритм, который заставлял Чимина выкрикивать его имя. Каждый толчок отдавался в теле дрожью, каждый стон Чимина подстегивал, заставлял двигаться жестче, глубже. — Чонг... — Чимин уже не сдерживался, выкрикивая его имя в голос, забыв о тонких стенах. Чонгук чувствовал, как Чимин сжимается вокруг него, как дрожит, как приближается к краю. Он ускорился, входя в него снова и снова, пока Чимин не закричал, выгибаясь дугой, кончая между их телами. Это сжатие – горячее, влажное, пульсирующее, стало последней каплей. Чонгук кончил следом, уткнувшись лицом в его плечо. Они лежали, не в силах пошевелиться. Переплетенные, мокрые от пота, тяжело дышащие. Чонгук приподнялся, посмотрел на Чимина. Тот лежал с закрытыми глазами, на лице – блаженная улыбка. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Больше жизни. — Я знаю, — Чимин обнял его, прижимая к себе. — Я тоже.

***

Любили друг друга снова и снова – медленно, нежно, жадно, будто пытаясь вместить в эту ночь всю жизнь. Чонгук целовал каждый сантиметр его тела, Чимин царапал спину, оставляя следы. Чонгук рассказывал о своем детстве – холодном, одиноком, полном недоверия. О матери, умершей, когда ему было десять. Об отце, который никогда не был отцом. О том, как он боялся людей и их предательства. — А я боялся, что меня никто не полюбит, — тихо сказал Чимин, водя пальцем по его груди. — Что я слишком простой, слишком бедный, слишком никчемный для того, чтобы кто-то захотел быть рядом. — Дурак, — Чонгук поцеловал его в висок. — Ты – самое лучшее, что было в моей жизни. — А ты в моей, — Чимин улыбнулся. — Хотя сначала ты был самым худшим. — Прости. — Я уже простил. Давно. Под утро Чонгук лежал на спине, а Чимин устроился у него на груди, слушая как бьется сердце. Ритмично, сильно, надежно. — Знаешь, о чем я думаю? — спросил Чимин. — О чем? — О том, что если бы не та ненависть... если бы ты не заставил меня пройти через все это, я бы никогда не узнал, какой ты на самом деле. — Какой? — Настоящий. — Чимин приподнялся и посмотрел ему в глаза. — Под всей этой королевской броней, под всеми этими масками – ты самый настоящий человек, которого я встречал. Ты боишься, ты сомневаешься, ты ошибаешься, ты любишь. По-настоящему любишь. — Только тебя, — Чонгук провел пальцем по его щеке. — Только тебя одного. Рассвет застал их в обнимку. За окном серело небо, пели первые птицы, город просыпался. Слышались шаги прохожих, скрип телег, далекий звон колоколов к заутрене. — Нам пора, — тихо сказал Чонгук. — Знаю, — Чимин вздохнул. — Еще немного. — Еще немного, — согласился Чонгук. Они лежали молча, слушая дыхание друг друга, и каждый думал о своем. О том, что ждет впереди. О том, что может случиться. О том, что эта ночь – их маленькое чудо, которое они унесут в сердце через все испытания. — Я вернусь к тебе, — прошептал Чонгук. — Чего бы это ни стоило. — Я тоже вернусь, — ответил Чимин. — К тебе. Последний поцелуй – долгий, горьковатый от слез, которые они оба старались не показывать. Пора вставать. Одеваться пришлось в спешке – время поджимало. Чонгук натягивал сапоги, Чимин завязывал шнурки на штанах, и в этой бытовой суете было что-то до слез родное, домашнее. — Ты сегодня придешь в лагерь? — спросил Чимин. — Нет, сегодня последние сборы. Завтра – выходим. В полдень у ворот. — Я буду там. — Я знаю. Еще один поцелуй – короткий, торопливый. И Чонгук вышел в серый утренний туман, оставив Чимина стоять у окна и смотреть ему вслед.

***

Выход назначили ровно в полдень. У ворот дворца собрался небольшой отряд – двадцать человек, два десятка лошадей, вьюки с провизией и снаряжением. Люди переговаривались вполголоса, проверяли оружие, оглядывались на ворота, откуда должен был появиться король. Мин Юнги сидел на коне неподвижно, как изваяние, и только глаза его внимательно ощупывали каждого входящего в ворота. Чон Джонхан то и дело проверял тетиву лука, нервничая – в первом настоящем походе даже лучшие стрелки волнуются. Ким Тэхён, наоборот, был спокоен и даже весел – перешучивался с другими солдатами, подбадривал тех, кто хмурился. Чимин стоял чуть поодаль, среди лошадей. На нем была простая куртка из грубой ткани, штаны, заправленные в сапоги, за спиной – небольшой мешок с самым необходимым. В руке он сжимал нож, подаренный Чонгуком – простой, но острый, удобно лежащий в ладони. — Волнуешься? — раздался голос сбоку. Чимин обернулся. Рядом стоял Ким Тэхён, тот самый парень из порта. — Тэхён? — удивился Чимин. — Ты тоже? — Ага, — Тэхён улыбнулся своей открытой улыбкой. — Чанёль-хён меня отобрал. Говорит, сила в походе пригодится. А ты? Ты же вроде в порту работал? — Работал, — Чимин кивнул. — Теперь вот... с королем. Тэхён понимающе хмыкнул. — Слышал я о вас, — сказал он тихо. — Люди разное говорят, но ты не слушай. Я своего мнения. — Какого? — А такого, — Тэхён похлопал его по плечу. — Что если человек ради другого в огонь и в воду готов – это не позор, это счастье. Завидую я вам, если честно. Чимин не знал, что ответить, поэтому просто кивнул. В этот момент ворота распахнулись, и во двор въехал Чонгук. На нем был добротный дорожный костюм темно-зеленого сукна – неброский, но качественный, высокие сапоги из мягкой кожи, перевязь с мечом. Ни короны, ни мантии, ни королевских регалий – простой воин, готовый к походу. Только осанка выдавала в нем человека, привыкшего повелевать. Конь под ним был вороной масти, с умными глазами и нервной дрожью в мышцах – Чонгук выбрал его сам, объездил за несколько дней и теперь чувствовал каждое движение животного. Отряд замер, провожая короля взглядами. Чонгук подъехал к центру, осадил коня и обвел взглядом лица. Два десятка пар глаз смотрели на него с уважением, любопытством, настороженностью. Кто-то верил в удачу, кто-то сомневался, но все были здесь – по собственной воле или по приказу, но здесь. — Вы знаете, куда мы идем, — начал он, и голос его прозвучал громко и ясно в утренней тишине. — Знаете, зачем. Месть за моего отца. Защита наших земель. Возможно, кто-то из нас не вернется. Он помолчал, давая словам осесть в сознании. — Я обещаю одно: ваши семьи не останутся без поддержки. Земли, деньги, почет – все получат те, кто погибнет за родину. И те, кто вернется. Но я хочу, чтобы вернулись все. Поэтому каждый из вас должен быть осторожен, должен слушать команды, должен беречь товарища. Чонгук перевел дух. — Мы одна семья на эти недели. И я – ваш старший брат, а не король. Понятно? — Понятно! — ответил отряд, и в этот раз голоса звучали слитно и уверенно. — Тогда – в путь. Отряд тронулся. Копыта лошадей зацокали по булыжной мостовой, заскрипели вьюки, зазвенело оружие. Горожане провожали их молча. Женщины крестили вслед, мужчины снимали шапки, дети махали руками. Кто-то плакал, кто-то просто смотрел – провожали на войну, а с войны возвращаются не все. Чимин оглянулся на город. Вон там, за теми крышами осталась его мать. Вон там, в порту, осталась его прежняя жизнь. Впереди была неизвестность. Рядом ехал Чонгук. Поймав его взгляд, он чуть заметно улыбнулся и кивнул: «Все будет хорошо». Чимин улыбнулся в ответ и пришпорил лошадь.

***

Первые дни похода были трудными, но терпимыми. Дорога шла через леса и поля, мимо деревень и заброшенных хуторов. Весна в этом году запоздала – снег сошел только в низинах, а на возвышенностях все еще белели пятна, и ночами подмораживало. Ночевали в палатках – по двое, по трое, чтобы теплее было. Грелись у костров, сушили промокшие сапоги, ели простую солдатскую кашу, заправленную салом. Люди привыкали друг к другу, притирались, находили общий язык. Чимин быстро стал своим. Он не жаловался, не просил поблажек, работал наравне со всеми – таскал дрова, чистил лошадей, помогал готовить. Руки его, привыкшие к тяжелому труду в порту, легко справлялись с походными заботами. Мин Юнги, старый разведчик, поначалу косился на «королевского любимчика» с недоверием. Он повидал на своем веку много фаворитов, которые только мешались под ногами и требовали особого отношения. Но Чимин вел себя иначе. На третий день, когда нужно было нести раненого товарища – лошадь понесла, и один из солдат сломал ногу, – Чимин первым вызвался помочь, и тащил носилки наравне со всеми, не жалуясь и не прося отдыха. А вечером, когда все валились с ног, он сидел у костра и чинил порванную сбрую, пока остальные грелись. Юнги подсел к нему. — Руки у тебя золотые, — сказал он, кивая на ловко плетущиеся пальцы. — Где научился? — В порту, — Чимин пожал плечами. — Там всему научишься. И сети чинить, и канаты плести, и упавшие ящики смолить. — А воевать? — Этому еще учусь, — Чимин усмехнулся. — Нож в руках держать умею, а остальное... остальному вы научите? Юнги посмотрел на него долгим взглядом и неожиданно усмехнулся в ответ. — Научим, — сказал он. — Из таких, как ты, хорошие воины получаются. Если выживут, конечно. — Я выживу, — твердо сказал Чимин. — Мне есть ради чего. Юнги кивнул на Чонгука, который сидел у другого костра и о чем-то беседовал с Чанёлем. — Ради него? — Ради него, — просто ответил Чимин. И в этом ответе было столько спокойной уверенности, что Юнги понял: этого человека не сломать. Ни войной, ни смертью, ничем. Чонгук слышал этот разговор издалека – уши у него были острые, а мысли о Чимине не отпускали ни на минуту. И от этих простых слов — «ради него» — внутри разливалось такое тепло, что никакой северный ветер не мог бы его остудить. Ночами, когда отряд засыпал, они уходили в сторону от лагеря. Садились где-нибудь под деревом, обнявшись, и смотрели на звезды. Весеннее небо было чистым, звезды – яркими, а тишина вокруг такой глубокой, что казалось, весь мир замер, слушая их сердца. — Не жалеешь? — спрашивал Чонгук. — Нет, — отвечал Чимин. — А ты? — Только о том, что не могу обнять тебя при всех. — Скоро сможешь, — Чимин улыбался. — Когда вернемся. — Когда вернемся, — эхом отзывался Чонгук. Они целовались под звездами, прячась от чужих глаз, и это придавало сил на следующий день.

***

Погода испортилась внезапно, как это часто бывает в горах. Утром небо затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, к полудню подул резкий, пронизывающий ветер, а к вечеру повалил снег. Хотя по календарю была уже весна, север встречал их по-своему – холодом, ветром, снежной крупой, больно секущей лицо. Мин Юнги, старый волк, сразу понял, что дело плохо. Он подъехал к Чонгуку, хмуро оглядывая небо. — Ваше Величество, надо искать укрытие. Буря будет. Сильная. — Сколько у нас времени? — Чон тоже с тревогой смотрел на темнеющий горизонт. — Часа два, не больше. Может меньше. — Есть поблизости деревня? Или хоть какое-то жилье? Юнги покачал головой. — Верстах в пяти есть старая охотничья избушка. Я там ночевал лет десять назад. Но нас много, все не поместимся. Чонгук быстро прикинул варианты. — Значит, разделимся, — решил он. — Часть людей в избушку, остальные ставят палатки в защищенном месте. Работаем быстро. Отряд засуетился. Лошади нервничали, прядали ушами, чувствуя приближение бури. Люди работали молча, слаженно, понимая, что от этого зависит жизнь. Чимин помогал ставить палатки, когда снег повалил особенно сильно – крупными хлопьями, которые тут же таяли, превращая землю в месиво. Ветер завывал, раскачивая деревья, срывая с них прошлогоднюю листву. — Чимин! Он обернулся. Чонгук подбежал к нему, схватил за руку. — Идем в избушку. Ты со мной. — Я могу и здесь помочь... — Идем, я сказал. — В голосе Чонгука появились командирские нотки. — Это приказ. Чимин посмотрел на него и кивнул. Вместе они побежали к избушке, куда уже ушли Юнги, Джонхан, Тэхён и еще несколько человек. Избушка оказалась маленькой, но крепкой. Срубленная из толстых бревен, с маленькими окошками, с печкой-каменкой в углу, с широкими нарами вдоль стен. Пахло внутри старой золой, сухими травами и мышами. Набилось человек десять – остальные остались в палатках, но там были опытные воины, знавшие, как переждать бурю. К тому же палатки поставили в низине, за скальным выступом, где ветер был не так силен. Чонгук сразу занялся печкой. Чимин помогал – таскал дрова из небольшого запаса, сложенного у стены, разжигал огонь, раздувал угли. Юнги сидел у окна, вглядываясь в снежную круговерть. — Сильная буря, — сказал он. — Дня на два, не меньше. Хорошо, что успели. — Значит, сидим два дня, — пожал плечами Чонгук. Люди разместились кто где. Тэхён растянулся на нарах, заняв сразу половину. Джонхан устроился в углу, положив лук рядом – так, чтобы в любой момент можно было схватить. Юнги не слезал с наблюдательного поста у окна – старые привычки не позволяли расслабляться даже в укрытии. Чимин и Чонгук устроились в самом дальнем углу, поближе к печке, подальше от чужих глаз. Между ними и остальными была небольшая поленница дров – ширма, за которой можно было укрыться от любопытных взглядов. Снег бил в окно, ветер выл, как стая голодных волков, бросая в стекла ледяную крупу. Но в избушке было тепло и почти уютно – печка гудела, разогревая бревенчатые стены, люди тихо переговаривались, кто-то уже похрапывал. — Страшно? — шепнул Чонгук Чимину, обнимая его под плащом. — Нет, — ответил Чимин. — С тобой не страшно. — Я серьезно. — И я серьезно. — Чимин посмотрел на него. В полумраке его глаза блестели, отражая свет печки. — Я столько раз был на краю смерти, что перестал бояться. Главное – чтобы ты был рядом. Чонгук поцеловал его в висок и прижал к себе крепче. — Буду, — пообещал он. — Всегда.

***

Буря бушевала вторые сутки. В избушке становилось тесно. Люди устали сидеть без дела, воздух сперся от дыхания, еда заканчивалась, припасы рассчитывали на переходы, а не на вынужденную стоянку. Но выходить наружу было нельзя: в двух шагах ничего не видно, можно замерзнуть насмерть за несколько минут. Чонгук поддерживал боевой дух как мог. Рассказывал истории из своего детства, шутил над собственными промахами, заставлял людей петь песни. Он знал: безделье и страх хуже любого врага. — А ну, давай, Тэхён, — подначивал он. — Ты же говорил, что в своей деревне первым певцом был. — Когда это я говорил? — Тэхён краснел, но все же затягивал старую солдатскую песню, и остальные подхватывали. Чимин помогал. Его природная жизнерадостность, даже после всего пережитого, никуда не делась. Он подпевал, смеялся шуткам, поддерживал тех, кто хмурился. — А ты спой, Чимин, — попросил Джонхан. — Говорят, ты в порту пел, когда работал. — Давно это было, — смутился Чимин. — Спой, — попросил Чонгук тихо, так, чтобы слышал только он. — Для меня. И Чимин запел. Голос у него был несильный – не оперный, — но чистый и теплый, как летний вечер. Он пел старую народную песню о любви и разлуке, о том, как ждут солдат с войны, о том, как важно вернуться домой. «Вернись, мой милый, с чужой стороны, Вернись, мой родной, не надо войны, Я жду тебя ночью, я жду тебя днем, Вернись, мы с тобою вдвоем...» Когда он закончил, в избушке было тихо. Даже ветер за окном, казалось стих на мгновение, прислушиваясь. — Хорошо поешь, — сказал Юнги. — Душевно. — Спасибо, — Чимин улыбнулся и прижался к Чонгуку. Ночью, когда все уснули, они целовались в темноте, прячась за поленницей. Эти поцелуи были осторожными, тихими, полными той нежности, которая не требует слов. Чонгук гладил его по спине, Чимин зарывался пальцами в его волосы, и мир за пределами этой избушки переставал существовать. — Я так хочу домой, — прошептал Чимин. — Туда, где мы будем одни. Где не надо прятаться. — Мы вернемся. Я обещаю. Чимин заснул у него на плече, и Чонгук долго смотрел на его лицо, освещенное отблесками печки. Такое спокойное, такое родное, такое беззащитное во сне. — Я верну тебя домой, — пообещал он беззвучно. — Во что бы то ни стало.

***

Буря утихла так же внезапно, как началась. Утром выглянуло солнце, снег заискрился, заиграл всеми цветами радуги. Люди высыпали из избушки, жмурясь от яркого света, глубоко вдыхая свежий, морозный воздух. Палатки уцелели – спасибо Юнги, который выбрал правильное место. Люди в них тоже опытные воины знали, как переждать непогоду. Потери были только в провизии: часть продуктов подмокла и испортилась, мешки с крупой пришлось выбросить. — Придется экономить, — сказал Юнги, озабоченно перебирая припасы. — До ближайшего села дня три пути. Если не растянем еду, голодать будем. — Растянем, — решил Чонгук. — Всем уполовинить паек. Никто не возражал. Военные люди привыкли к лишениям. Отряд двинулся дальше. Дорога была трудной – снег, грязь, размокшие тропы. Лошади выбивались из сил, люди тоже. Сапоги промокали, ноги коченели, но никто не жаловался. Чимин шел рядом с Чонгуком, и иногда их руки соприкасались. На миг, на секунду – но этого хватало, чтобы почувствовать: мы вместе. На седьмой день похода они вышли к границе. За ней начинались земли Северного Королевства. Враждебные, чужие, опасные. Воздух здесь казался холоднее, небо – ниже, деревья – мрачнее. Чонгук собрал совет. — Дальше идем ночами, — сказал он, разворачивая карту на пне. — Днем прячемся. Встречных не убивать без крайней необходимости – лишний шум ни к чему. Цель – пройти незаметно. — А если столкнемся с патрулем? — спросил Джонхан. — Тогда действуем по обстоятельствам. Лучше обойти, если можно. Если нельзя – тихо и быстро. Юнги, ты у нас главный по разведке. Тебе идти впереди, смотреть в оба. Юнги кивнул. — Еще вопросы? Вопросов не было. — Тогда отдыхайте до темноты. В ночь выступаем. Люди разошлись, а Чонгук остался сидеть у карты, вглядываясь в линии, обозначающие горы, реки и тропы. Где-то там, за этими горами, лежала столица Северного Королевства. Где-то там ждал его главный враг. Ким Сокджин. Джин Кровавый. Человек, убивший его отца. Чимин подошел и сел рядом. Молча положил голову ему на плечо. — Думаешь о нем? — спросил он. — О нем. О том, что будет. — Будет то, что должно быть. — Чимин взял его за руку. — Мы справимся. Чонгук повернулся и поцеловал его в лоб. — С тобой — да. В ту ночь они пересекли границу. Чимин шел, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Впереди ждала неизвестность. Сзади оставалась родина. Рядом был Чонгук. Этого хватало, чтобы идти дальше. Где-то далеко на севере, в столице Северного Королевства Замок Северного Королевства стоял на высокой скале, обдуваемый всеми ветрами. Серый камень, узкие бойницы, вечный холод – это место внушало страх даже своим обитателям. Говорили, что стены его помнят стоны замученных пленников, а подземелья никогда не просыхают от крови. В тронном зале, отделанном темным деревом и шкурами убитых зверей, сидел король. Его называли Джин Кровавый – за жестокость, за холодные глаза, за то, что не знал пощады ни к врагам, ни к своим. Ким Сокджин был высок, строен, с лицом, которое когда-то называли красивым, а теперь — мертвым. Годы войн и интриг не оставили на нем следов – только глаза, пустые и страшные, как у человека, забывшего, что такое сострадание. — Отец, — в зал вошел старший сын, Чон Хосок. Хосок был похож на отца – такой же высокий, гибкий, с цепким взглядом опытного воина. Но в его глазах, в отличие от отцовских, еще теплилась жизнь. Теплилась глубоко, спрятанная от всех, но все же была. — Гонцы с юга. Наши люди видели отряд. Ким Сокджин поднял голову. — Отряд? Чей? — Судя по описанию – из Южного Королевства. Человек двадцать. Идут через горы. — Дураки, — усмехнулся король, и в этой усмешке не было ничего, кроме холодного презрения. — Горы их убьют раньше, чем мы. — Не уверен, — Хосок покачал головой. — У них есть проводник. Старый охотник, который знает тропы. И ведет их не кто-нибудь, а сам молодой король. Тот, чьего отца мы убили. В глазах короля мелькнул интерес – холодный, опасный. — Сам король? Интересно. Очень интересно. Сокджин медленно поднялся с трона, прошелся по залу, заложив руки за спину. Сапоги его гулко стучали по каменным плитам, эхо разносилось под сводами. — Хосок, возьми людей. Перекрой все тропы. Если этот мальчик хочет войны — он ее получит. И запомни: мне нужен он живым. Я хочу посмотреть в глаза тому, кто осмелился бросить мне вызов. — Сделаю, отец. Хосок поклонился и вышел. А король остался стоять у окна, глядя на заснеженные дали. В коридоре Хосок столкнулся с братом. Ким Намджун, младший сын, стоял у окна, задумчиво глядя на заснеженный двор. Высокий, худощавый, с умными глазами ученого. В отличие от брата, он не любил войну, предпочитая книги, карты и размышления. При дворе его считали чудаком, но Хосок знал: за этой внешней мягкостью скрывается острый ум и холодная расчетливость. — Слышал? — спросил Хосок, останавливаясь рядом. — Слышал, — Намджун кивнул. — Отец посылает тебя на перехват. — Да. — Ты пойдешь? — Придется. Братья переглянулись. В их глазах была общая тайна, о которой никто не должен был знать. — Хосок, — тихо сказал Намджун, оглядываясь по сторонам, — этот поход... он может стать нашим шансом. — Шансом на что? — На перемены. Ты же знаешь, что отец... он не в себе. С каждым годом все хуже. Если так пойдет дальше, королевство рухнет. Хосок молчал, глядя в окно. — Ты предлагаешь предать отца? — Я предлагаю спасти королевство, — твердо ответил Намджун. — Есть разница. — И что ты предлагаешь? — Пока ничего. Просто присмотрись к этому отряду. К этому молодому королю. Если он дойдет – возможно, с ним можно будет договориться. — Ты предлагаешь союз с врагом? — Я предлагаю союз с тем, у кого общий с нами враг, — поправил Намджун. — Подумай. А теперь иди, тебя ждут. Хосок кивнул и зашагал по коридору, а Намджун остался стоять у окна, глядя на заснеженные дали, откуда приближался маленький отряд, несущий в себе надежду на перемены. А далеко на юге, в горах, маленький отряд продолжал свой путь. Люди устали, замерзли, но шли. Потому что верили своему королю. Потому что хотели домой. Потому что за ними была правда. Чимин шел, чувствуя, как с каждым шагом приближается что-то важное, неизбежное. Что-то, что изменит их жизнь навсегда. Рядом был Чонгук. Они шли вместе, в темноту, в неизвестность, в будущее.