Гарри Игоревич Поттер

Ноябрь перешёл в декабрь, и Хогвартс замёрз. Не фигурально — буквально. Коридоры покрылись инеем, окна — ледяными узорами, а Пивз — полтергейст, которого Гарри классифицировал как «угрозу нулевого уровня, но раздражающую» — развлекался тем, что швырял снежки в затылки первокурсникам из-за доспехов. Гарри холод не беспокоил. Игорь закалял его с шести лет: холодный душ по утрам, пробежки в любую погоду, и однажды — ночёвка в палатке в феврале, после которой Гарри решил, что хуже уже не будет. Хогвартс в декабре доказал, что он ошибся. В замке было волшебно холодно. Холод проникал сквозь стены, сквозь мантию, сквозь три свитера, и оседал где-то в костях, как незваный гость, который не собирается уходить. Снейп на уроках стал ещё мрачнее — что Гарри считал физически невозможным, но Снейп раздвигал границы мрачности с упорством первопроходца. Хромота прошла — к следующей пятнице после Хэллоуина он уже ступал на правую ногу нормально, — но Гарри заметил: дважды за обедом Снейп машинально потирал голень под столом, когда думал, что никто не смотрит. Привычка. Рана зажила, но память о ней — нет. Значит, было больно. Значит, было серьёзно. Квиррелл вёл себя как обычно — заикался, боялся собственной тени, вонял чесноком. Но Гарри заметил новое: после Хэллоуина Квиррелл стал осторожнее. Меньше смотрел на преподавательский стол. Реже оставался в замке по вечерам. Дважды Гарри видел его выходящим из Запретного леса — в сумерках, с выражением лица, которое не вязалось с образом запуганного заики. Он что-то ищет. Или с кем-то встречается. Данные копились. Картина — не складывалась. Пока.

***

Расследование вёл не только Гарри. Гермиона, с тех пор как завела блокнот, превратилась в машину по сбору информации. Она каталогизировала всё: расписание преподавателей, маршруты Филча, список книг, которые Снейп брал в библиотеке (она подружилась с мадам Пинс — единственный человек в школе, которому это удалось). Рон не вёл блокнотов. Рон делал кое-что получше: он слушал. Уизли были огромной семьёй со связями по всему магическому миру, и Рон знал сплетни, которые не попадали ни в какие книги. Кто с кем дружит, кто кого ненавидит, какие семьи на чьей стороне. — Николас Фламель, — сказала Гермиона однажды вечером в гостиной. — Хагрид упомянул это имя на прошлой неделе, когда мы были у него на чае. Помните? «Это дело Дамблдора и Николаса Фламеля», а потом разозлился, что проговорился. — Я помню, — сказал Гарри. — Я перерыла весь каталог библиотеки. Ничего. Его нет ни в одном учебнике, ни в одном справочнике. Это ненормально. Если он связан с Дамблдором — он должен быть где-то. — Может, он в Запретной секции? — предположил Рон. — Возможно. Но туда нужен пропуск от преподавателя. — Или хорошая причина, — сказал Гарри. Гермиона посмотрела на него. — У тебя есть хорошая причина? — У меня есть вопрос: что охраняет трёхголовая собака на третьем этаже? Рон поперхнулся тыквенным соком. — Трёхголовая собака?! — Ты не рассказывал про собаку! — Гермиона уставилась на Гарри. — Я обнаружил её на третьей неделе. Дверь на третьем этаже, запретный коридор. Собака — огромная, три головы, стоит на люке. Охраняет что-то внизу. — Стоп, стоп, стоп, — Гермиона подняла руку. — Как ты туда попал? Коридор запретный. Дамблдор лично предупредил на пиру. — Алохомора. Замок — стандартный. Для замка, за которым трёхголовая собака, — обидно простой. — И ты зашёл? — Приоткрыл дверь. На десять сантиметров. Этого хватило. — Откуда ты знаешь про люк? — спросила Гермиона, и в её голосе зазвучал тот самый тон допросчика, который она оттачивала на Роне уже два месяца. — Если ты только заглянул — ты видел собаку, а не пол. — Собака спала, — сказал Гарри. — Первый раз я пришёл около двух ночи. Она храпела. Все три головы. Я видел комнату секунд пятнадцать, прежде чем средняя голова дёрнулась во сне. Люк — деревянный, с железным кольцом, прямо под левой передней лапой. — Первый раз? — Рон вытаращил глаза. — Ты ходил несколько раз?! — Два. Второй раз она не спала. Я убедился, что не ошибся с количеством голов, и решил, что двух визитов достаточно. — Двух визитов к трёхголовой собаке — достаточно, — повторил Рон медленно. — Гарри, ты нормальный вообще? — Спорный вопрос, — сказал Гарри. — И ты молчал два с половиной месяца?! — Гермиона стала того оттенка красного, который обычно предшествует извержению вулкана. — Я собирал данные. — Два с половиной месяца?! — Данных было недостаточно. Гермиона открыла рот. Закрыла. Потом произнесла с интонацией, которая была очень похожа на интонацию Макгонагалл: — Гарри Поттер, мы — команда. Команда делится данными. Пауза. Гарри посмотрел на неё. Потом на Рона. Потом — снова на Гермиону. Она была права. Он это знал. Игорь работал один, потому что одиночка — это безопасность. Но Игорь и проиграл — потому что одиночка не может быть везде. — Ты права, — сказал Гарри. — Извини. — Принято. Теперь — рассказывай всё. Гарри рассказал. Трёхголовая собака. Люк. Наблюдения за Квирреллом. Хромота Снейпа. Теория: на Хэллоуин Квиррелл впустил тролля как отвлечение, чтобы кто-то мог добраться до того, что под люком. Снейп пошёл проверять — и был ранен. Вопрос: кто из них охраняет, а кто — пытается украсть? — Снейп, — немедленно сказал Рон. — Он злой, ненавидит всех, и он хромал. — Хромота — не доказательство вины, — сказал Гарри. — Может, он пытался помешать краже. — Снейп? Помешать? Ты серьёзно? — Я серьёзно. Злой человек — не обязательно виноватый. А добрый — не обязательно невиноватый. Рон посмотрел на Гарри так, будто тот заговорил на одном из своих четырёх языков. — Это… сложно. — Это жизнь, — сказала Гермиона, и в её голосе было что-то новое. Уважение. Не к знаниям Гарри — к его способу думать. — Кстати, — добавил Гарри. — Когда я был там в первый раз, собака спала. Но в комнате было тихо. Совсем тихо. А на обратном пути, в коридоре, я слышал что-то — очень слабо, как будто кто-то насвистывал этажом выше. Может быть, совпадение. Может — нет. — Записал? — спросила Гермиона. — Записал. Но не понял, что это значит. Это ляжет на место позже. Сейчас — это была просто строчка в блокноте.

***

Рождество приближалось. Замок пустел — студенты разъезжались по домам. Рон уехал к семье. Гермиона — к родителям. — А ты? — спросил Рон перед отъездом. — Остаюсь. — Почему? Неужели не хочешь домой? Гарри помедлил. Домой. Рон не знал, что у Гарри есть дом. — Мне некуда, — сказал Гарри. Легко, без нажима. — Всё нормально, Рон. Мне здесь нравится. Рон посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул — не потому что поверил, а потому что понял: расспрашивать не нужно. — Ладно. Мама передаёт тебе свитер. Она вяжет всем. Всем. Даже людям, которых не знает. Это… её способ. — Спасибо, — сказал Гарри. И подумал: миссис Уизли вяжет свитер мальчику, которого ни разу не видела, потому что её сын написал, что этот мальчик остаётся в школе на Рождество. Это… я не знаю, что это. Но это что-то. Рон уехал. Гермиона — тоже, оставив Гарри стопку книг из библиотеки и записку: «Я проверила: Фламеля нет в стандартных справочниках. Но я заказала “Величайшие алхимики современности” через межбиблиотечный обмен. Если придёт до каникул — проверю. Если нет — проверишь ты. И ешь нормально, не только кашу. Г.» Гарри усмехнулся. Гермиона напоминала ему Игоря — только вместо «спину ровнее» у неё было «ешь нормально».

***

Рождественское утро. Гарри проснулся от непривычного ощущения: что-то лежало в ногах кровати. Много чего. Подарки. Он сел, моргая. Подарки. Ему. Впервые в жизни — не от Игоря. Свитер от миссис Уизли — бордовый, с большой золотой «Г». Грубоватый, тёплый, пахнущий чем-то домашним. Гарри надел его и почувствовал себя странно — как будто чужая мама обняла его через почту. Коробка шоколадных лягушек от Рона. Книга от Гермионы — «Величайшие алхимики современности». На форзаце — записка: «Книга пришла за день до отъезда. Я всё-таки дошла до буквы Ф. Стр. 74. С Рождеством. Г.» Страница 74. Николас Фламель. Алхимик. Единственный известный создатель Философского камня. Друг Альбуса Дамблдора. Шестьсот шестьдесят пять лет. Гарри перечитал три раза. Потом закрыл книгу. Потом открыл снова. Потом достал блокнот. «Философский камень. Создан Николасом Фламелем. Превращает металл в золото. Производит Эликсир Жизни — бессмертие. Фламель и Дамблдор — партнёры. Камень — под люком на третьем этаже. Квиррелл хочет украсть. Для кого? Для себя? Или…» Он не дописал. Мысль была слишком большой. Волан-де-Морт жив. Волан-де-Морт хочет вернуться. Ему нужен Эликсир Жизни, чтобы вернуть тело. Квиррелл — его человек. Вот зачем тюрбан. Вот зачем чеснок. Вот зачем фальшивое заикание. Гарри закрыл блокнот. Руки не тряслись. Голос внутри — ровный, спокойный, Игорь говорил: данные получены. Анализ завершён. Теперь — план. Он отложил книгу и посмотрел на последний подарок. Свёрток. Лёгкий, мягкий. Без подписи. Только записка: «Твой отец оставил это мне перед смертью. Пришло время вернуть. Пользуйся с умом. Счастливого Рождества.» Почерк — незнакомый. Гарри развернул свёрток. Ткань. Лёгкая, серебристая, текучая — как жидкий свет. Она скользнула по пальцам, как вода, и Гарри понял — раньше, чем проверил. Он набросил её на руку. Рука исчезла. Мантия-невидимка. Гарри сидел на кровати, в бордовом свитере миссис Уизли, и держал в руках мантию-невидимку, принадлежавшую его отцу. Мантию, которую кто-то хранил десять лет и вернул именно сейчас, на Рождество, без подписи. Кто? Дамблдор? Логично — он единственный, кто мог получить вещи Поттеров. Но зачем отдавать мне мантию-невидимку? Он же знает, что я ей воспользуюсь. Это… Это приглашение. Он хочет, чтобы я ходил по замку ночью. Он хочет, чтобы я что-то нашёл. Вопрос: что именно? Гарри аккуратно сложил мантию. Убрал в сундук. Посмотрел на записку ещё раз. «Пользуйся с умом.» Обязательно. Но не так, как вы рассчитываете, профессор.

***

Он воспользовался мантией в ту же ночь. Не для третьего этажа — это было бы слишком очевидно, слишком предсказуемо. Если Дамблдор отдал мантию — он ждёт определённого поведения. Бежать к запретному коридору — это поведение ребёнка. Гарри не собирался быть предсказуемым. Он пошёл в библиотеку. Запретная секция ночью выглядела как декорация к фильму ужасов: тёмная, пыльная, и книги на полках шевелились. Некоторые — стонали. Одна — рычала. Гарри обошёл рычащую стороной. Он искал информацию о Философском камне. Нашёл — немного. Камень существует в единственном экземпляре. Камень, предположительно, хранился в Гринготтсе — сейф семьсот тринадцать, — но был перемещён в начале лета. Перемещён в Хогвартс. Под охрану трёхголовой собаки. Потому что кто-то пытался его украсть из Гринготтса. Гарри закрыл книгу и пошёл обратно. Замок ночью был другим. Тихим, огромным, полным теней и шёпота. Доспехи поскрипывали, портреты храпели, и где-то далеко — может быть, на другом конце замка — кто-то играл на каком-то инструменте. Мелодия — тихая, печальная, как будто замок вспоминал что-то. Гарри шёл по коридору четвёртого этажа, когда увидел дверь. Она была приоткрыта. Это было странно — в Хогвартсе двери либо закрыты, либо открыты нараспашку. Приоткрытая дверь — это приглашение. Или ловушка. Или и то, и другое. Гарри заглянул. Пустой класс. Парты сдвинуты к стенам. Пыль. Лунный свет из высокого окна. И в центре — зеркало. Большое. В полный рост. Золотая рама, покрытая резьбой и надписью, которую Гарри прочитал задом наперёд раньше, чем прочитал прямо: «Еиналеж ешав а, оцил ешав ен юавызакоп я» «Я показываю не ваше лицо, а ваше желание» Зеркало Желаний. Наоборот. Гарри стоял перед зеркалом и знал — точно, абсолютно знал, — что нужно уйти. Зеркало, которое показывает желания, — это не подарок. Это оружие. Против того, кто смотрит. Игорь говорил: «Желание — это ловушка. Желание делает тебя предсказуемым. Предсказуемый — значит уязвимый.» Уходи. А если Дамблдор поставил зеркало здесь именно для меня? Если мантия — не инструмент для третьего этажа, а приманка для этой комнаты? Тогда он хотел, чтобы я это нашёл. Вопрос: зачем? Уходи. Гарри посмотрел в зеркало.

***

Сначала — он сам. Одиннадцать лет, в свитере миссис Уизли, в мантии-невидимке, с блокнотом в кармане. Ничего особенного. Потом — фигуры за его спиной. Проявились медленно, как лица на фотографии, которую опустили в проявитель. Мужчина. Высокий, тёмные волосы, очки. Его лицо. Те же скулы, тот же подбородок, та же привычка чуть наклонять голову набок. Джеймс Поттер. Он улыбался — широко, беззаботно, как человек, который никогда не сомневался в себе. Женщина. Рыжие волосы, зелёные глаза — его глаза. Лили Поттер. Она не улыбалась — она сияла. Смотрела на него так, как… как никто на него никогда не смотрел. С любовью, которая не требовала ничего взамен. Она подняла руку и положила на его плечо. Гарри почувствовал это — тепло, лёгкое, как солнечный луч. Хотя это было невозможно. Зеркало — это стекло. Стекло не греет. За родителями — другие лица. Люди, которых он не знал. Семья. Его семья. Поттеры — поколение за поколением, уходящие в глубину зеркала, как отражение в отражении. И ещё один. Сбоку. Не Поттер. Игорь. Игорь стоял чуть в стороне — как всегда, у края, не в центре. Руки скрещены на груди. Не улыбался. Но смотрел на Гарри, и в этом взгляде было всё то, что Игорь никогда не говорил словами: ты мой. Ты — моё. Единственное, что я сделал правильно. Гарри стоял перед зеркалом и не двигался. Маска исчезла. Тактик исчез. Ученик Игоря исчез. Остался мальчик — одиннадцать лет, один в пустом классе, который смотрит на людей, которых у него нет, и на человека, который у него есть, и не может выбрать, чего хочет больше. Он не плакал. Волковы не плачут. Но что-то внутри — что-то, что он держал запертым с восьми лет, с того разговора на кухне — сдвинулось. Как трещина в плотине. Гарри простоял перед зеркалом два часа.

***

Он приходил три ночи подряд. Вторая ночь — он сидел на полу перед зеркалом и смотрел. Лили Поттер гладила его по голове. Джеймс Поттер подмигивал. Игорь стоял в стороне и еле заметно кивал: нормально. Ты в порядке. Я здесь. Третья ночь — он пришёл и сел, но не смотрел. Смотрел на стену. На свои руки. На блокнот. Это не они. Это моё желание, отражённое в стекле. Мама не гладит меня по голове — это делает зеркало. Отец не подмигивает мне — это делает моя память о том, что я читал о нём. Игорь не здесь — он в Литтл Уингинг, пьёт чай и читает газету. Зеркало не даёт. Зеркало забирает. Время. Волю. Трезвость. Игорь сказал: желание — ловушка. Игорь прав. Гарри встал. Посмотрел в зеркало последний раз. Лили Поттер смотрела на него с любовью. Джеймс — с гордостью. Игорь — с чем-то, что было больше любви и гордости, потому что было настоящим, пусть и отражённым. — Спасибо, — сказал Гарри зеркалу. Тихо. Хрипло. — Но мне пора. Он повернулся и пошёл к двери. — Прекрасное зеркало, не правда ли? Гарри замер. За спиной. Слева. Кресло у стены. Он был здесь всё время. — Профессор Дамблдор, — сказал Гарри, не поворачиваясь. Голос — ровный. Маска — на место. Мгновенно, как щёлкнули выключателем. — Добрый вечер, Гарри, — сказал Дамблдор. Он сидел в кресле, которого раньше не было, в халате с вышитыми звёздами, и выглядел так, будто сидел здесь всю ночь. Может быть, так и было. — Вы следили за мной, — сказал Гарри. Не вопрос — утверждение. — Я беспокоился о тебе, — поправил Дамблдор. — Зеркало Еиналеж — опасная вещь. Люди сходили с ума, сидя перед ним. Не ели. Не спали. — Я ем, — сказал Гарри. — И сплю. И это мой последний визит. Дамблдор приподнял брови. — Последний? Ты уверен? — Зеркало показывает желания. Желания — не реальность. Жить в желании — значит перестать жить в реальности. Это… непрактично. Слово «непрактично» было из лексикона Игоря. Гарри произнёс его раньше, чем подумал, и на долю секунды увидел: Дамблдор — заметил. Что-то мелькнуло в голубых глазах — не настороженность, но внимание. Острое, точное внимание человека, который слушает не только слова. — Непрактично, — повторил Дамблдор. — Какое… зрелое суждение для одиннадцатилетнего мальчика. — Мне много читали в детстве, — сказал Гарри с мягкой улыбкой. Маска номер один. Обычный мальчик. Ничего особенного. — Что ты видишь в зеркале, Гарри? — спросил Дамблдор. Гарри помедлил. Говорить правду — опасно. Врать Дамблдору — опаснее. Он чувствовал, что старик знает больше, чем показывает. Легилименция? Игорь предупреждал: сильные маги могут читать мысли. Гарри не умел защищаться — пока. Полуправда. Лучшая ложь — та, которая на девяносто процентов правда. — Свою семью, — сказал Гарри. — Маму и папу. И… людей, которых я не знаю. Наверное, других Поттеров. Девяносто процентов. Десять — Игорь. Игоря Дамблдор видеть не должен. Дамблдор кивнул. Медленно. С чем-то похожим на печаль. — Самый счастливый человек на земле посмотрел бы в зеркало и увидел себя — обычного, такого, какой есть. Потому что у него не было бы неисполненных желаний. — А вы, профессор? — спросил Гарри. — Что вы видите? Дамблдор улыбнулся. Улыбка была странной — тёплой и грустной одновременно. — Я? Я вижу себя с парой толстых шерстяных носков. Никогда не бывает достаточно носков. Ложь, подумал Гарри. Красивая, элегантная, безопасная ложь. Он не скажет правду. Как и я. Мы оба лжём. И оба знаем, что оба лжём. И улыбаемся друг другу. Игра. — Спокойной ночи, профессор, — сказал Гарри. — Спокойной ночи, Гарри. Зеркало будет перенесено в новое место завтра. Я попросил бы тебя не искать его снова. — Не буду, — сказал Гарри. И это была правда. Он ушёл. По коридору, под мантией-невидимкой, мимо храпящих портретов и поскрипывающих доспехов. В спальне сел на кровать. Достал блокнот. Долго сидел с открытой страницей и ручкой в руке. Потом написал: «Зеркало Еиналеж. Показывает желания. Видел родителей и Игоря. Больше не пойду. Дамблдор знал, что я там. Наблюдал. Не вмешивался три ночи — ждал, приду ли снова. Проверка? На что? На зависимость? На слабость?» Ниже: «Мантия-невидимка — не для третьего этажа. Дамблдор хотел, чтобы я нашёл зеркало. Мантия — приманка. Зеркало — цель. Он изучает МЕНЯ. Вопрос: что он хочет увидеть?» Ещё ниже: «Он спросил, что я вижу в зеркале. Я солгал. Он тоже. Мы оба это знаем. Это одновременно пугает и… успокаивает. По крайней мере, я знаю правила.» Закрыл блокнот. Посмотрел на потолок. Мама. Одно слово. Тихое. Не в блокноте — внутри. Букля ухнула с жёрдочки. Тихо. Мягко. — Спи, — сказал Гарри. Букля не послушалась. Слетела со спинки стула, села на край кровати и прижалась к его боку. Тёплая, белая, живая. Гарри положил руку на её перья. И уснул.

***

Письмо Игорю, утро после третьей ночи: «В замке есть зеркало, которое показывает то, что хочешь больше всего. Я ходил три ночи. Больше не пойду. Ты бы сказал: “желание — это ловушка”. Ты прав. Но ты был там, в зеркале. Рядом с ними. Я подумал, ты должен это знать.» Ответ Игоря пришёл через два дня. Почерк был другим — не обычный ровный, быстрый, как строчка в рапорте. Этот — медленный. Как будто Игорь писал каждое слово отдельно. Как будто каждое слово стоило усилий. «Знаю. Не ходи больше. Желание — ловушка. Но ты не ловушка. Ты — настоящий. Не забывай.» «Каша. Спина. Не доверяй старикам.» «Я тоже скучаю.» Три слова. Последние. Впервые — впервые за десять лет — Игорь написал их. Гарри прочитал записку семь раз. Потом сложил. Убрал в блокнот. На первую страницу. Перед правилами.

***

Рождественские каникулы закончились. Рон вернулся без бровей (Чарли дал потрогать дракона, дракон оказался против), с коробкой маминых пирожков и рассказами о Румынии. — Дракона, Гарри. Настоящего. Он называется Шведский Короткомордый, и он огромный, и Чарли говорит, что они умнее собак… — Рон, — сказал Гарри. — …и хвостом может разнести телегу, я сам видел… — Рон. — Что? — Я нашёл Фламеля. Пауза. Рон мгновенно переключился — как будто кто-то повернул рубильник с «восторженный подросток» на «боевая готовность». Это было одно из качеств Рона, которые Гарри ценил больше всего: он мог быть несерьёзным, но когда дело требовало — становился точным. — И что выяснил? Кто он такой? — Алхимик. Создатель Философского камня. Камень — под люком. Его пытаются украсть. — Кто? — Квиррелл. — Квиррелл? Не Снейп? — Не Снейп. Снейп — охраняет. Квиррелл — ворует. И я думаю, что не для себя. — А для кого? Гарри посмотрел на Рона. Рон — на Гарри. — Нет, — сказал Рон. — Нет. Ты же не хочешь сказать… — Волан-де-Морт жив. Не полностью — но жив. Ему нужен Эликсир Жизни, чтобы вернуться. Рон побелел. Потом позеленел. Потом сел. — Я только приехал, — сказал он слабым голосом. — Я привёз пирожки. А ты мне говоришь, что Сами-Знаете-Кто в нашей школе. — Не он лично. Его человек. — Это не сильно утешает, Гарри. Гермиона, вернувшаяся позже в тот же день, восприняла новость иначе. Она села, выслушала, задала четырнадцать вопросов (Гарри посчитал), и сказала: — Нам нужен план. — У меня есть план, — сказал Гарри. — Какой? — Ждать. — Ждать?! — Собирать данные. Не вмешиваться. Камень под охраной — трёхголовая собака и, вероятно, ещё несколько уровней защиты. Квиррелл пока не может его достать — иначе уже достал бы. Дамблдор в замке. Пока он здесь — камень в безопасности. — А если Дамблдор уедет? — спросила Гермиона. — Тогда мы действуем. — Ты хочешь сказать, что мы — трое первокурсников — будем… — Я хочу сказать, что мы — трое первокурсников — будем готовы. Если понадобится. А пока — учимся, наблюдаем, не высовываемся. Рон и Гермиона переглянулись. — Ты знаешь, — сказал Рон, — иногда ты говоришь, как генерал. — Иногда я ем овсянку, — ответил Гарри. — Привычки.

***

Январь. Февраль. Март. Тройка работала. Тихо, методично, без лишнего шума. Гермиона провела полное исследование Философского камня — свойства, история, применение. Нашла упоминание, что камень охраняется несколькими преподавателями — каждый поставил свою ловушку. Значит, не только собака. Несколько уровней. Это хорошо — и это плохо, потому что Квиррелл тоже знает об уровнях. Рон — через Фреда и Джорджа, через слухи, через гриффиндорскую сеть — выяснил, что Хагрид стал часто ходить в библиотеку. Хагрид. В библиотеку. Это было так же неестественно, как Снейп на пляже. — Он читает про драконов, — сказал Рон. — Фред говорит, видел у него книгу «Разведение драконов для удовольствия и выгоды». — Зачем Хагриду драконы? — спросила Гермиона. — Хагрид обожает драконов, — сказал Рон. — Он всегда мечтал завести дракона. Это… его слабость. Слабость, подумал Гарри. И записал в блокнот: «Хагрид — слабое звено. Любит опасных существ. Не умеет хранить секреты. Если кто-то хочет узнать, как пройти мимо собаки — он пойдёт к Хагриду.» Вопрос: кто-то уже пошёл?

***

Апрель. Гарри получил ответ. Они сидели у Хагрида на чаепитии — обычное дело, Хагрид приглашал их раз в неделю, угощал каменными кексами и рассказывал про зверей. В этот раз хижина была необычно жаркой — огонь ревел, окна закрыты, Хагрид потел. — Хагрид, — сказал Гарри. — Почему так жарко? — А? — Хагрид покраснел. — Нет, ну… ничего… просто… Что-то в камине. Что-то двигалось. Яйцо. Чёрное, огромное, в камине, на углях. — Хагрид, — медленно сказал Гарри. — Это драконье яйцо? — Ну… ну да, — Хагрид просиял, как ребёнок, которого поймали с конфетой. — Норвежский Хвосторога! Я выиграл его в карты! У незнакомца в Кабаньей Голове! Выиграл. В карты. У незнакомца. В пабе. Тревога. Красная. Мигающая. — Хагрид, — сказал Гарри. — Этот незнакомец — он расспрашивал тебя о чём-нибудь? — Ну… мы болтали… он спрашивал, с какими зверями я работаю… я рассказал про Пушка… — Пушка? — Мою собаку. Трёхголовую. На третьем этаже. О нет. — И ты рассказал ему, как её усмирить? — Ну… он спросил… я сказал, что Пушок — добряк, если знать подход. Надо просто включить музыку, и он засыпает… — Хагрид замолчал. Лицо — белое. — Мне… мне не надо было этого говорить, да? — Нет, Хагрид, — тихо сказал Гарри. — Не надо было. Музыка, подумал он. Та ночь, когда я нашёл собаку спящей — я слышал на обратном пути что-то вроде насвистывания. Кто-то играл музыку. Кто-то знал. Уже тогда. Хагрид выглядел так, будто готов был провалиться сквозь пол. Все три метра и сто пятьдесят килограмм — и каждый из них был несчастен. — Хагрид, — сказал Гарри мягко. — Этот незнакомец — как он выглядел? — Не знаю… не помню… в капюшоне был… а, стойте — он всё время не снимал капюшон! Странный тип, ещё подумал… — Он не снимал капюшон, — повторил Гарри. — Как Квиррелл не снимает тюрбан. Тишина. — Это… это был… — Хагрид не мог произнести это вслух. — Мы не знаем точно, — сказал Гарри. — Но теперь он знает, как пройти мимо Пушка.

***

Дракон вылупился через неделю. Гарри в жизни не видел существа, которое одновременно пыталось сжечь, укусить и полюбить человека. Дракончик — размером с крупную кошку, чёрный, кожистый, с оранжевыми глазами — признал Хагрида матерью в первые пять секунд и тут же чихнул огнём ему в бороду. Хагрид рыдал от счастья. Борода дымилась. — Норберт, — прошептал он, прижимая к себе существо, которое пыталось прожечь ему куртку. — Он знает свою маму… — Хагрид, — сказала Гермиона тоном, который обычно использовала для объяснения законов физики Рону. — Дракон вырастет до двенадцати метров. Вы живёте в деревянном доме. — Мы его не можем тут держать, — сказал Гарри. — Если Малфой узнает — а он может: он уже крутится рядом с хижиной, наверняка видел дым из трубы в апреле, — он побежит к Снейпу, а Снейп — к Дамблдору. — Я не отдам Норберта! — Хагрид прижал дракона крепче. Норберт в ответ поджёг ему рукав. Переговоры заняли четыре дня. Четыре дня Гарри, Рон и Гермиона по очереди приходили к Хагриду и объясняли, убеждали, упрашивали. Хагрид плакал. Норберт рос. Хижина становилась всё горячее. А на третий день Рон заметил Малфоя у окна хижины — бледное лицо мелькнуло в стекле и тут же исчезло. — Он видел, — сказал Рон. — Видел Норберта. У нас день, максимум два. В конце концов Рон написал Чарли. Ответ пришёл на следующее утро: друзья Чарли могут забрать дракона ночью, с Астрономической башни. Хагрид прощался с Норбертом, как с ребёнком, которого отправляют в интернат. Рыдал, целовал (дракон чихнул и подпалил ему второй рукав), и собрал чемоданчик — плюшевого медведя и бутылку бренди. — Для Норберта, — всхлипнул Хагрид. — Бренди? — уточнил Рон. — Медведь. Бренди для меня. Операция прошла ночью. Ящик с Норбертом не помещался под мантию-невидимку вместе с тремя людьми — Гарри это понимал. План: мантия — на ящик. Дракон — невидимый. Трое — видимые, но быстрые. Маршрут — через тот туннель за статуей горбатой ведьмы до пятого этажа, потом — по лестнице, которую Филч обходит последней. Гермиона вела хронометраж: у них было двадцать две минуты между обходами Филча. Рон нёс ящик. Гарри — маршрут. Четверо румын на мётлах забрали ящик с башни и растворились в ночном небе. Норберт был в безопасности. Мантия — снова на троих. Было чисто. Было быстро. Было почти идеально. Гарри выдохнул. Рон выдохнул. Гермиона сказала: «Получилось.» И они сделали то, чего Игорь никогда бы не простил: расслабились. Сняли мантию на лестнице, потому что опасность была позади, потому что Филч по расписанию был на другом конце замка, потому что они были уставшие, счастливые и глупые. Игорь говорил: «Операция не закончена, пока ты не дома.» Малфой ждал внизу. Рядом стоял Невилл виновато, глядя в пол, будто его поймали. Они стояли на площадке с Филчем. Лицо Драко выражало яркий триумф. Он не видел дракона (ящик уже улетел), но он знал, что они будут на башне. Он следил за ними с того дня у окна. — Вот! — Малфой ткнул пальцем. — Я говорил! Они были на крыше! Филч посмотрел на троих гриффиндорцев. Потом на Малфоя с Невиллом, который притупил глаза. Потом — снова на троих. Дракона не было. Доказательств — не было. Но после отбоя — значит, нарушение. Для всех. Минус пятьдесят баллов с Гриффиндора. За каждого гриффиндорца. Минус двадцать — со Слизерина, за Малфоя. Малфой был в ярости — он пришёл за победой, а получил наказание. Гарри мысленно отметил: враг создан. Не мной — Малфоем. Но создан.

***

Двести баллов. Гриффиндор, лидировавший в борьбе за Кубок, провалился на последнее место за одну ночь. Студенты, которые вчера хлопали Гарри по плечу и кричали «Поттер! Поттер!», сегодня отворачивались в коридорах. Значки «Поддержим Поттера», которые кто-то наделал после матча по квиддичу, исчезли. Атмосфера была такой, что Рон перестал ходить в гостиную и торчал в библиотеке — место, которое он раньше считал зоной стихийного бедствия. — Временно, — сказал Гарри. — Через неделю забудут. — Через неделю, — Рон ткнул вилкой в овсянку (он ел овсянку теперь каждое утро, хотя клялся, что ненавидит), — через неделю нам в Запретный лес. Ночью. С Хагридом. Который, напомню, не может удержать даже дракона.

***

Письмо Игорю: «Философский камень охраняется в Хогвартсе. Квиррелл знает, как пройти первый уровень защиты — музыка усыпляет собаку. Незнакомец в капюшоне выведал информацию у Хагрида. Дамблдор пока в замке. Если уедет — мы готовы. Ещё: нас поймали после ночной операции (передача дракона — длинная история). Наказание — Запретный лес. Ночью. Подробности — после.» Ответ Игоря: «Поймали. ПОЙМАЛИ. Тебя поймали. Гарри. Я учил тебя ДЕСЯТЬ ЛЕТ.» «Ладно. Лес — будь осторожен. Данные — письменно. Всё. Каждую деталь. И, Гарри: если ситуация станет критической — БЕГИ. Ты мне нужен живым. Камень — нет.» «P.S. Мантию ЗАБИРАЙ С СОБОЙ. Всегда. ВСЕГДА.» Гарри прочитал записку. Заглавные буквы у Игоря означали то, что у нормальных людей означает крик. Игорь Дмитриевич Волков не кричал. Он просто увеличивал буквы. «P.P.S. Купил овсянку. Жду летом.» Гарри улыбнулся. Убрал в блокнот.