Гарри Игоревич Поттер

Первый урок Защиты от тёмных искусств начался с теста. Не с теста по ЗОТИ — с теста по Златопусту Локонсу. Пятьдесят четыре вопроса. На трёх страницах. Мелким шрифтом. О Златопусте Локонсе. «1. Любимый цвет Златопуста Локонса?» «7. Какой подвиг Златопуста Локонса, по вашему мнению, является величайшим, и почему?» «26. Когда день рождения Златопуста Локонса, и какой идеальный подарок вы бы ему подарили?» «54. Какова тайная мечта Златопуста Локонса?» Гарри прочитал тест. Потом перечитал. Потом посмотрел на Локонса — который сидел за преподавательским столом, подперев подбородок рукой, и улыбался залу с выражением человека, ожидающего аплодисментов. Оценка: субъект — нарцисс. Патологический. Тест — не проверка знаний. Тест — подтверждение самооценки. Он хочет, чтобы ученики знали о нём больше, чем о предмете. Вывод: этот человек не преподаватель. Этот человек — диагноз. Рон рядом смотрел на тест с выражением, которое обычно предшествовало словам «я сейчас умру». — Какой идеальный подарок я бы ему подарил?! — прошипел он. — Билет в один конец. Куда угодно. Подальше отсюда. Гермиона — молча, сосредоточенно — писала. Все пятьдесят четыре ответа. Гарри заглянул: её почерк был ровным, подробным, и ответы были правильными. — Ты читала его книги? — прошептал Гарри. — Все семь, — прошептала Гермиона, не поднимая головы. — Они ужасны. Но я не могу не прочитать обязательную литературу. Это сильнее меня. — Это болезнь. — Это дисциплина. Игорь бы её одобрил. Гарри заполнил тест. Ответил на всё: «Не знаю.» Пятьдесят четыре раза. Аккуратным, ровным почерком. Без издёвки — просто факт. Он не знал. И не считал нужным знать. Результаты теста Локонс зачитал вслух. С восторгом. — Мисс Грейнджер! — он просиял так, что у Гарри заболели глаза. — Полный балл! Пятьдесят четыре из пятьдесят четырёх! Она знает, что мой любимый цвет — сиреневый, и что моя тайная мечта — собственная линия средств по уходу за волосами! Гермиона покраснела. Рон посмотрел на неё с выражением, которое было сложной смесью восхищения, ужаса и жалости. — Мистер Поттер, — Локонс посмотрел на его тест. Улыбка — дрогнула. На миллиметр. — Пятьдесят четыре «Не знаю». Что ж... не все ещё открыли для себя магию моих книг! Ничего, ничего — к концу года вы будете знать меня лично. Угроза. Непреднамеренная, но угроза. — А теперь, — Локонс встал, расправил мантию (сиреневую, разумеется), и подошёл к клетке на столе, накрытой тканью, — перейдём к практике! Он сдёрнул ткань. В клетке сидели пикси. Корнуоллские. Синие. Штук двадцать. Маленькие, злые, с крыльями, как у стрекоз, и лицами, как у хулиганов, которых выпустили из школы. — Посмотрим, как вы справитесь! — Локонс открыл клетку. Хаос. Мгновенный, абсолютный, тотальный хаос. Пикси вырвались, как снаряды. Двое вцепились Невиллу в уши и потащили вверх — он повис на люстре, дрыгая ногами и крича. Трое разодрали учебник Рона. Четверо — опрокинули чернильницу на парту Гермионы. Остальные — разносили класс с энтузиазмом, который заслуживал лучшего применения. Локонс выхватил палочку. Принял позу — героическую, с разворотом плеч, как на обложке «Прогулок с оборотнями». — Пескипикси Пестерноми! — крикнул он. Ничего не произошло. Абсолютно ничего. Пикси даже не заметили. Один из них выхватил палочку из руки Локонса и швырнул в окно. Локонс побледнел. Улыбка исчезла — впервые за урок. На долю секунды Гарри увидел настоящее лицо: не героя, не автора бестселлеров. Лицо человека, который не знает, что делать. — Я... оставлю вас потренироваться! — Локонс юркнул в свой кабинет и захлопнул дверь. Щёлкнул замок. Он сбежал. Преподаватель ЗОТИ сбежал от пикси. Квиррелл хотя бы притворялся до конца. — Иммобилус! — крикнула Гермиона. Пикси замерли. Все двадцать — в воздухе, в разных позах, как синие скульптуры хаоса. Один — с ухом Невилла в руке. Другой — с остатками учебника. Третий — с чьим-то ботинком. Тишина. Класс — разгромлен. Невилл — на люстре. Локонс — за закрытой дверью. — Десять минут, — сказал Рон. — Мы продержались десять минут. — Гермиона продержалась, — поправил Гарри. — Мы — нет. Гермиона убрала палочку. Посмотрела на дверь кабинета Локонса. Потом — на Гарри. В её глазах было что-то новое. Не разочарование — подозрение. — Он не умеет, — сказала она. Тихо. — «Пескипикси Пестерноми» — это не заклинание. Это набор слов. Он выдумал его на ходу. — Я знаю, — сказал Гарри. — Ты знаешь? — С первой минуты. Тест — не про ЗОТИ. Он про него. Человек, который начинает курс с теста о собственной биографии, не знает предмет. Он знает себя. И это единственное, что он знает. Гермиона смотрела на него. Потом — достала блокнот. — Мы его проверим, — сказала она. Не вопрос. — Мы его проверим, — подтвердил Гарри. Проверка заняла две недели.

***

Параллельно — Гарри вёл другую работу. Он обещал Игорю. Каждое утро — подъём в шесть. Бег вокруг озера. Четыре километра — не семь, как с Игорем (озеро ограничивало маршрут), но достаточно. Потом — отжимания. В спальне, на полу, между кроватями. На третий день Рон проснулся. Остальные — Симус, Дин, Невилл — спали мертвецким сном. Второкурсники умели спать сквозь что угодно, включая храп Невилла, который звучал как далёкая бензопила. Но у Рона был дар — он мог спать сквозь храп, сквозь грозу, сквозь близнецов с петардами, но просыпался от тихих звуков. Шёпот, шорох, ритмичное дыхание отжимающегося друга — и Рон был на ногах. — Ты что делаешь? — голос Рона в шесть утра звучал как голос человека, которого разбудили посреди операции на мозге. — Отжимания, — сказал Гарри. Двадцать три. Двадцать четыре. — Зачем? — Привычка. — Привычка в шесть утра — это болезнь. — Рон натянул одеяло на голову. — Нормальные люди спят в шесть утра. Нормальные люди видят сны в шесть утра. Хорошие сны. Про еду. И квиддич. — Тридцать, — сказал Гарри. Встал. Вытер руки. — Можешь спать дальше. — Не могу. Ты разбудил мой мозг. Мой мозг теперь работает. В шесть утра. Это преступление, Гарри. Рон не вставал. Но через неделю перестал просыпаться — привык к звуку отжиманий, как привыкают к тикающим часам. Гермиона заметила другое: на уроке физической подготовки Гарри двигался иначе. Быстрее. Точнее. Увереннее, чем любой второкурсник — и большинство старшекурсников. — Ты тренируешься, — сказала Гермиона как-то вечером. Не вопрос. — Все тренируются. — Не так. — Она посмотрела на него — тем взглядом, который означал: «Я вижу больше, чем ты думаешь, и пока не спрашиваю, но однажды спрошу.» — Не так, как ты. Гарри не ответил. Некоторые вещи не требовали ответа. Между тренировками, уроками и расследованием Локонса — Гарри наблюдал за Малфоем. Это было новое. В прошлом году Малфой был раздражителем — бледный, заносчивый, предсказуемый. Теперь — после Добби, после разговора с Игорем — Малфой стал источником. Не другом. Не союзником. Источником. Гарри не подходил к нему. Не провоцировал. Просто — слушал. В Большом зале, в коридорах, на уроках. Малфой любил говорить — громко, для аудитории, с тем особенным слизеринским апломбом, который путал высокомерие с достоинством.

***

Вторая неделя сентября. Коридор у подземелий. Малфой — с Крэббом и Гойлом, как всегда. Гарри шёл мимо — не останавливался, не замедлял шаг. Просто слушал. — ...мой отец говорит, что скоро маглорождённым покажут их место, — говорил Малфой. Голос — ленивый, самодовольный. — Давно пора. Школа кишит грязнокровками. Крэбб хохотнул. Гойл — через три секунды (столько ему требовалось, чтобы понять, что нужно смеяться). Гарри прошёл мимо. Лицо — нейтральное. В спальне вечером — блокнот: «Д.М., 14 сентября. Коридор. Цитата: "мой отец говорит, что скоро маглорождённым покажут их место". Тон — хвастовство, не информирование. Вывод: Д.М. знает что-то. Или думает, что знает. Отец делится планами? Или сын подслушивает?»

***

Третья неделя. Урок зельеварения. Снейп — мрачный, как тень от грозовой тучи — распекал Невилла за очередное взорванное зелье. Малфой сидел через два стола и лениво нарезал корни. Бросил — как бы невзначай, через плечо, обращаясь к Нотту: — Отец говорит, что Дамблдор — худшее, что случалось с этой школой. Что при нём Хогвартс стал приютом для маглов и полукровок. Нотт кивнул. Малфой продолжил: — Скоро всё изменится. Отец обещал. «Д.М., 21 сентября. Зельеварение. "Отец обещал". Не "говорит" — "обещал". Активная форма. Л.М. не просто знает о плане — он УЧАСТВУЕТ. Или Д.М. так интерпретирует. Разделить: факт (отец что-то делает) и интерпретация (сын преувеличивает).» Гарри не реагировал. Не спорил. Не дразнил Малфоя. Это было сложнее, чем казалось, — внутри что-то сжималось каждый раз, когда Малфой говорил «грязнокровка». Но Игорь учил: «Реакция — это информация. Ты реагируешь — противник узнаёт, что задел. Не реагируешь — противник в неведении. Неведение — твоё оружие.» Рон — не мог. Рон краснел, сжимал кулаки, и дважды Гермиона хватала его за руку, чтобы он не полез в драку. — Он специально, — шипел Рон. — Он специально это делает. При нас. — Конечно, специально, — сказал Гарри. — Но каждый раз, когда он хвастается, — он говорит. А мы — слушаем. Пусть говорит. Рон посмотрел на него. С выражением, которое было смесью «ты сумасшедший» и «ты прав, и это бесит». — Иногда, — сказал Рон, — я не понимаю, как у тебя это получается. Не злиться. — Я злюсь, — сказал Гарри. — Просто тихо.

***

Параллельно — Локонс. Гарри подходил после уроков — вежливо, с улыбкой, маска номер три: восхищённый ученик. Задавал вопросы — конкретные, точные, как скальпель. — Профессор, в «Путешествиях с вампирами» вы описываете, как использовали чесночное заклинание против вампира в Трансильвании. Но в «Каникулах с упырями» вы пишете, что впервые столкнулись с нежитью в Бангладеше, после Трансильвании. А в третьей книге — хронология меняется снова. Какая версия верная? Локонс улыбался. Всегда улыбался. Но ответы — плавали. Первый раз — «это издательская ошибка». Второй — «хронология не важна, важен дух приключения». Третий — «некоторые события лучше не привязывать к датам из соображений безопасности». Три разных ответа на один вопрос. Классика. На второй неделе Гарри попросил Локонса показать чесночное заклинание — то самое, из книги. Локонс засмеялся, сказал «всему своё время!» и перевёл разговор на свою номинацию в журнале «Ведьмополитен». Гермиона работала глубже. Она нашла в библиотеке газетные вырезки о реальных инцидентах, описанных в книгах Локонса. Оборотень в Бангоре. Банши в Банши-Крик. Вампирское нашествие в Трансильвании. Все случаи — реальные. Все — разрешены. Но ни в одной заметке имя Локонса не упоминалось. Зато упоминались другие имена — незнакомые, тихие, забытые. — Армянская колдунья, — сказала Гермиона однажды вечером в гостиной, с тремя газетами на коленях. — В «Странствиях с упырями» Локонс описывает, как спас деревню от оборотня. Но в «Армянском магическом вестнике» за тот же год — статья о колдунье по имени Левона Маркосян, которая в одиночку справилась с тем же оборотнем. Год совпадает. Деревня совпадает. Описание — совпадает. Но в статье — она. В книге — он. — Он крадёт чужие подвиги, — сказал Рон. — Он крадёт чужие истории, — поправил Гарри. — Находит людей, которые совершили что-то, и присваивает. Вопрос — как. Они не жалуются. Не опровергают. Почему? — Может, не читают его книг? — предположил Рон. — Армянская колдунья не читает британских бестселлеров? Возможно. Но все герои молчат? Все до одного? Тишина. Гермиона подняла глаза. — Обливиэйт? — сказала она. Медленно, как будто пробовала слово на вкус. — Заклинание забвения. Это единственное, что я могу придумать. Если он находит людей, узнаёт их историю, а потом стирает воспоминания... Они не жалуются, потому что не помнят. — Это версия, — сказал Гарри. — Сильная версия. Но доказательств нет. — Пока нет, — сказала Гермиона. — Но если это правда — он владеет одним заклинанием. И строит на нём всю карьеру. — Это... — Рон искал слово. — Это гениально. Подло, отвратительно, но гениально. — Это опасно, — сказал Гарри. — Если версия верна — человек, который стирает память для выгоды, не безобиден. Но пока — не подтверждено. И не наша проблема. Наша проблема — другая.

***

Он записал в блокнот: «Локонс — мошенник. Версия: Обливиэйт. Крадёт подвиги, предположительно стирает память свидетелям. Не подтверждено — но поведение совпадает. Пока — наблюдать. Не конфронтировать.» Ниже: «Использовать: Локонс подпишет что угодно, если польстить. Пропуск в Запретную секцию.» Пропуск Гарри получил через три дня. Это было унизительно. Не потому что сложно — потому что легко. Гарри подошёл к Локонсу после урока (очередного провального — в этот раз Локонс выпустил скелета-домового, который немедленно начал швырять кости в учеников). — Профессор, — маска номер три. — Я хотел бы написать реферат. О ваших подвигах. Для дополнительного изучения. Локонс расцвёл. Буквально — казалось, что его улыбка стала ярче, волосы — золотистее, а мантия — сиреневее. — Реферат! О моих подвигах! — он схватил Гарри за плечо. — Мальчик мой, это великолепная инициатива! Что именно ты хочешь исследовать? — Контекст. Исторические параллели. Для этого мне нужен доступ к Запретной секции — там есть книги о тёмных существах, с которыми вы сражались. — Разумеется! — Локонс схватил пергамент, подписал с размашистым автографом (который занимал больше места, чем сам текст разрешения) и вручил Гарри. — Что угодно для будущего поклонника! Пропуск — для дневных визитов. Для книг, которые мадам Пинс может видеть. Для того, что мадам Пинс видеть не должна, — мантия.

***

Запретная секция. Ночь. Мантия-невидимка. Тишина. Гарри шёл не за книгами о тёмных существах. Ему нужны были подшивки «Ежедневного Пророка». Это началось ещё летом — слова Игоря, засевшие как заноза: «Дамблдор опаснее Волан-де-Морта. Он хочет тебя использовать.» Весь первый год — мантия, зеркало, камень, «Я дал тебе инструменты» — был тестом. Гарри это знал. Но знание — не понимание. Понимание — это зачем. Зачем Дамблдор тестирует одиннадцатилетнего мальчика? Зачем ставит его перед Волан-де-Мортом? Зачем возвращает мантию-невидимку — вещь, которая помогает нарушать правила? Потому что ему нужен мальчик, который нарушает правила. Который идёт вперёд. Который не останавливается. Зачем? Подшивки хранились в дальнем углу секции — пыльные, жёлтые, переплетённые по годам. Гарри достал том за 1981 год. Сел на пол, освещая страницы Люмосом. Октябрь 1981. Ноябрь. Заголовки — крупные, ликующие: «ТОТ-КОГО-НЕЛЬЗЯ-НАЗЫВАТЬ ПОВЕРЖЕН!» «МАЛЬЧИК-КОТОРЫЙ-ВЫЖИЛ: КТО ОН?» «ПОТТЕРЫ — ГЕРОИ МАГИЧЕСКОГО МИРА» Стандартная история. Мальчик выжил, Волан-де-Морт пал, мир празднует. Гарри пролистывал — быстро, цепляя глазами ключевые слова. И нашёл. Статья от двенадцатого ноября. Страница семь. Маленькая, незаметная. Заседание Визенгамота. Предварительные слушания по делам Пожирателей Смерти. Выступление Альбуса Дамблдора — как свидетеля. Одна фраза. В середине абзаца: «...события той ночи, как показал профессор Дамблдор, были в определённом смысле предсказаны задолго до их свершения...» Предсказаны. Гарри перечитал. Три раза. Четыре. Предсказаны. Не «предвидены». Не «ожидались». Предсказаны. Это слово — конкретное. Оно означает пророчество. Кто-то предсказал события ночи в Годриковой впадине. Дамблдор знал. Дамблдор сказал об этом Визенгамоту. Гарри закрыл подшивку. Сидел на полу Запретной секции, в тишине, в темноте, с одним словом в голове. Предсказаны. Мои родители погибли, потому что кто-то что-то предсказал. И Дамблдор об этом знал. Он достал блокнот. Написал: «Ежедневный Пророк, 12 ноября 1981. Визенгамот. Показания Д. — "события были предсказаны". Пророчество? О ком? Обо мне? О В-д-М? Кто предсказал? Д. знал заранее — и не предотвратил.» «Если пророчество — обо мне: Д. знал до моего рождения. Всё, что он делает — мантия, зеркало, камень — не случайность. Это подготовка. К чему?» Закрыл блокнот. Убрал подшивку на место. Вышел из секции — тихо, под мантией, мимо храпящих портретов. В спальне — не спал. Лежал с открытыми глазами и думал. Кто-то предсказал мою жизнь. Или мою смерть. Или и то, и другое. И Дамблдор знает — и молчит. Почему?

***

Джинни Уизли роняла вещи. Гарри заметил это на второй неделе — и сначала не придал значения. Младшая Уизли, первый курс, влюблена, краснеет при виде Гарри. Нормально. Ожидаемо. Не интересно. Но Гарри наблюдал. Не за ней конкретно — за всем. Это была привычка Игоря, ставшая рефлексом: сканировать пространство, считывать лица, фиксировать аномалии. Литтл Уингинг научил: если что-то выбивается из паттерна — это сигнал. Джинни при Гарри — краснела, роняла вилки, опрокидывала кубки, один раз попала локтем в масленку с такой силой, что масло долетело до Невилла (Невилл, впрочем, привык — на него всегда что-то летело). Это был паттерн. Предсказуемый, устойчивый, объяснимый. Но однажды — конец сентября, вторник, четыре часа дня — Гарри увидел Джинни одну. Он шёл по коридору третьего этажа. Пустой — уроки закончились, большинство учеников ушли в гостиные или на улицу. И Джинни — маленькая, рыжая, с сумкой через плечо — стояла у окна. Не двигалась. Не краснела. Не роняла ничего. Она была бледной. Не «бледная от волнения» — бледная. Белая, как бумага. Глаза — неподвижные, пустые, смотрящие сквозь стекло, а не на него. Руки — безвольно опущены. Сумка — сползала с плеча, и она не поправляла. Как будто кто-то выключил свет внутри. — Джинни? — сказал Гарри. Она вздрогнула. Как от удара тока — всем телом, резко. Глаза — включились. Цвет вернулся — щёки порозовели, руки подхватили сумку, и через секунду перед Гарри стояла обычная Джинни Уизли: смущённая, рыжая, готовая уронить что-нибудь. — Г-Гарри! — она чуть не выронила сумку. — Я... я просто... просто стояла... думала... — Ты в порядке? — спросил Гарри. — Да! Да, конечно! Всё хорошо! — слишком быстро, слишком весело, слишком громко. И ушла — почти побежала — по коридору, не оглядываясь. Гарри стоял у окна. Смотрел ей вслед. Аномалия. Первый курс. Стресс. Тоска по дому. Адаптация. Нормальные объяснения. Он записал в блокнот — коротко, между строк: «Д. Уизли. Коридор 3-го эт., ~16:00. Одна. Бледность. Отключённый взгляд. Секунды 3-5. Потом — нормальное поведение. Стресс? Тоска? Наблюдать.»

***

На следующий день — голос. Гарри шёл по коридору второго этажа после обеда. Один — Рон и Гермиона ушли в библиотеку (Рон проиграл Гермионе пари и теперь был обязан прочитать три главы «Истории Хогвартса»; судя по его лицу, он предпочёл бы три главы из жизни дементоров). Коридор — пустой. Факелы потрескивали. И тогда — из стены. Не из-за стены — из стены. Изнутри камня. Тихий, скользящий звук. Не совсем слова — но речь. Что-то говорило — медленно, протяжно, как верёвка, которую тянут по камню. «…убить… голодно… так давно… убить…» Гарри остановился. Замер. Оглянулся — коридор пуст. Никого. Ни человека, ни призрака, ни полтергейста. Голос. Из стены. Я слышу — но коридор пуст. Он прислушался. Голос удалялся — вверх, влево, как будто что-то ползло внутри стены. Ползло вверх. К верхним этажам. «…кровь… чую кровь…» И замолк. Тишина. Факелы. Камень. Гарри стоял, и сердце колотилось — не от страха, от непонимания. Он понял слова. Не «услышал что-то похожее на слова» — понял. Как будто кто-то говорил по-английски. Но это не был английский. Звук был другим — шипящим, скользящим, нечеловеческим. И всё равно — Гарри понял каждое слово. Почему? Как? Это не нормально. Нормальные люди не слышат голоса из стен. Нормальные люди не понимают… что бы это ни было. Он достал блокнот. Написал — рука чуть дрожала, и он заставил её остановиться: «Голос в стене. Скользящий, шипящий — не английский. Но я ПОНЯЛ. Каждое слово. “Убить. Голодно. Кровь.” Существо — в стене. В трубах? Движется снизу вверх. Никто больше не слышит — коридор пуст. Почему слышу я? ПОЧЕМУ Я ПОНИМАЮ?» Ниже, после паузы: «Связь с предупреждением Добби? «Данных мало. Наблюдать. Главный вопрос: не что говорит голос. А почему я его ПОНИМАЮ.» Гарри убрал блокнот. Посмотрел на стену. Обычная, каменная, хогвартсовская стена. За ней — что-то ползло. Что-то голодное. Что-то, что говорило на языке, которого Гарри не знал — и который понимал. Добби был прав. Что-то начинается. И что-то не так со мной. Вечером он рассказал Рону и Гермионе. — Голос из стены, — повторил Рон. — Который говорит «убить». — Да. — И ты его понимаешь. — Да. — И больше никто не слышит. — Я был один. Но — да, думаю, никто. Рон и Гермиона переглянулись. Гермиона — с тем выражением, которое означало «я уже думаю». Рон — с тем, которое означало «мне это не нравится». — Голос, который слышишь только ты, — сказала Гермиона медленно. — Это… плохой знак, Гарри. В магловском мире это значит… — Я не сумасшедший, — сказал Гарри. — Голос реальный. Он шёл из стены — из конкретного места, в конкретном направлении. Снизу вверх. Как будто что-то ползло по трубам. — По трубам, — Гермиона записала. — Существо в трубах. Но почему ты его понимаешь? — Не знаю, — сказал Гарри. И это была правда. И это его пугало больше всего.

***

Он написал Игорю. Два письма — как всегда. Оперативное и отдельное. Первое: «Голос. Стены. Шипящий язык — не английский. Понимаю каждое слово. Только я. Объект в трубах. Агрессивный. “Убить. Голодно. Кровь.” Связь с источником Д. — вероятна. Новый ЗОТИ — ноль. Один приём, не боевой. Использую для доступа. Л.М.-мл. — хвастается. Цитата: “отец обещал”. Активная фаза. Команда работает. Г. — аналитика. Р. — сеть. Младшая Р. — аномалия, наблюдаю.» Второе: «Архив, 12.11.81. Совет. Показания старика: “события предсказаны”. Одно слово. Но оно всё объясняет. Нужен полный текст. Не знаю где.» Ни имён, ни деталей. Кодовое. Если перехватят — бессмыслица. Ответ Игоря — через два дня. Два листа. Первый: «Шипящий язык. Понимаешь только ты. Объект в трубах. Принял. Данных пока мало — но если объект шипит и ползает по трубам, это сужает список. Наблюдай. Записывай всё — время, место, направление, слова. Каждый раз. И главный вопрос: почему ты понимаешь — ищи ответ. Он может быть важнее, чем сам голос.» «Л.М.-мл. — продолжай. Пусть говорит. Младшая Р. — что за аномалия? Подробнее.» Второй лист: «Принял. Одно слово — достаточно. Содержание — неизвестно. Где лежит — знаю. Большое здание. Закрытый этаж. Вход — только для адресата. Ты подходишь. Но не сейчас. Не один. Не в этом возрасте.» «Собирай. Не показывай. Оружие не выбирает. Человек — выбирает.» Гарри прочитал. Перечитал. Убрал в блокнот — на первую страницу, рядом с записками Игоря из первого года. Большое здание. Закрытый этаж. Игорь знает где — значит, это из старых отчётов. Не сейчас — но когда-нибудь. Он закрыл блокнот. Посмотрел в окно — на озеро, на горы, на небо. Три загадки. Одна — опасна. Одна — секретна. Одна — незаметна. Какая из них убьёт первой?