На равных

      Пространство вокруг сужается, воздух становится гуще, а единственный выход отрезан массивной фигурой Сайнса. Сердце Ландо пропускает удар, ладони слегка потеют, но он старается сохранить хотя бы видимость спокойствия — выпрямить спину, поднять подбородок, не показать, насколько сильно его пугает эта встреча.       — Мне тебе показать, где выход находится, или сам, сука, найдёшь? — голос Ландо звучит твёрдо, почти вызывающе, но внутри всё дрожит от страха. Омега старается скрыть за этой показной храбростью истинный ужас, сковавший тело ледяными оковами, где каждый мускул напряжён до предела, пальцы непроизвольно сжимаются и разжимаются, а дыхание сбивается, несмотря на все попытки его выровнять. Но и не дать отпора он не мог: это означало бы признать своё поражение, сдаться без боя, а гордость всё ещё сопротивлялась.       Карлос глядит на него с кривой усмешкой, откровенно забавляясь. В его взгляде читается откровенное недоумение: как этот искалеченный парень, с загипсованной рукой и бледным лицом, может ещё скалить свои зубки? В глазах испанца мелькает жестокое предвкушение. Он явно считает, что эти жалкие попытки сопротивления сломаются в ближайшие секунды, как хрупкая ветка под сапогом. Альфа делает резкий выпад вперёд — стремительный, рассчитанный на то, чтобы запугать, заставить отступить. Норрис инстинктивно шарахается вглубь дома, теряет равновесие и неуклюже заваливается на небольшой диванчик в общей гостиной зоне. Спинка дивана врезается в поясницу, а от резкого движения простреливает болью загипсованную руку, и Ландо едва сдерживает стон, стискивает зубы, чтобы не выдать свою слабость.       — Раз, два, три, зайчик не может убегать, — нараспев произносит испанец, сокращая между ними расстояние с пугающей неторопливостью. Он движется плавно, почти грациозно, как хищник, который уже знает, что жертва не уйдёт. Карлос останавливается прямо над омегой, нависает, заполняя собой всё пространство вокруг. Его тень падает на лицо Ландо, отрезая последние проблески света.       Норрис грузно завалился назад, вжался в спинку дивана, пытаясь отодвинуться как можно дальше. От резкого движения голова взрывается острой болью, он не может сдержать короткого вскрика, морщится, зажмуривается на мгновение. Ладонь здоровой руки невольно тянется к виску, но тут же опускается, потому что показывать боль, значит дать ещё одно оружие против себя.       — Три, четыре, пять, волк желает его сожрать, — почти шёпотом заканчивает Карлос, наклоняясь ближе. Его дыхание касается щеки Ландо, а в глазах пляшут тёмные огоньки удовольствия. Он явно наслаждается каждой секундой этого унижения, каждым проявлением страха на лице омеги.       И прежде чем Ландо успевает отреагировать, Сайнс резко впивается в его губы. Поцелуй выходит грубым, властным, почти хищным. Он не просит и не проверяет границы — он просто забирает. Испанец буквально пожирает его, глотая злые всхлипы, короткие попытки вырваться и рваные вдохи. Омега пытается отвернуться, стиснуть губы, но это лишь сильнее подстёгивает альфу. Тогда парень предпринимает попытку обороны и замахивается здоровой рукой — единственной, которой ещё может двигать свободно. Удар выходит отчаянным, но Сайнс перехватывает запястье почти лениво, как будто ждал этого. Пальцы сжимаются, выворачивая руку до резкой вспышки боли перед глазами. Ландо тихо вскрикивает и мир перед глазами на секунду плывёт. Испанец использует этот момент, чтобы окончательно прижать его к дивану за спиной, не оставляя ни пространства, ни возможности отступить.       — Блять… — тихо усмехается Карлос, тяжело выдыхая. — А ведь ты мог всё упростить, согласившись сразу раздвинуть ноги, чтобы избежать этого.       Его губы скользят ниже, к месту, что находилось ниже скулы. Клыки касаются бронзовой кожи прямо там, где под тонким слоем пульсирует феромонная железа. Сайнс задерживается на этом месте дольше, чем нужно, вдыхая запах лимонной цедры и лаванды — резкий, пряный. Запах истинного страха. Альфа буквально упивается им. Он слегка прикусывает кожу, оттягивает её, наслаждаясь тем, как тело Норриса непроизвольно вздрагивает от прикосновения.       — Остановись… пожалуйста… — едва слышно шепчет британец. Его голос ломается на полуслове. Ответа он не получает. Сайнс снова затыкает его поцелуем.       На этот раз глубже, жёстче. Его язык вторгается в чужой рот без приглашения, подавляя любые протесты. Одновременно руки испанца начинают действовать увереннее. Грубые, тяжёлые ладони скользят вниз, перехватывают бёдра Ландо и без церемоний разводят их шире, устраиваясь между ними так, чтобы лишить омегу последней иллюзии свободы движения. Теперь он полностью контролирует расстояние между ними. Ландо тяжело дышит, чувствуя, как паника начинает медленно подниматься внутри, смешиваясь с бессилием и злостью. Его пальцы беспомощно сжимаются в кулак, но сопротивление уже почти не имеет веса.       — Ты столько времени играл в недотрогу, — шепчет Карлос прямо ему в ухо. Его дыхание горячее, тяжелое, пропитанное самодовольством. Пальцы медленно скользят по чужим бедрам, оставляя на коже тонкие царапины от ногтей. Движения нарочито медленные, тягучие. Он явно наслаждается каждой секундой происходящего. Ладонь постепенно подбирается к резинке шорт. Мгновение — и ткань уже сползает вниз. Шорты оказываются где-то у щиколоток, бесполезно болтаясь и мешая движениям.       Ландо делает очередную попытку вырваться. Он дергается, пытается оттолкнуть альфу, хотя сил почти не остается. Реакция Сайнса следует мгновенно.       Раздается резкий хлопок.       Пощечина оказывается такой сильной, что голова омеги резко уходит в сторону, опасно накреняясь к правому плечу. Перед глазами на секунду темнеет, а в ушах что-то опасно звенит. На налобной повязке проступает багровое пятно. Сначала маленькое, едва заметное, затем оно медленно расползается по ткани. Цвет становится насыщеннее, тяжелее. Узкая струйка крови пробирается из-под повязки и начинает стекать по виску. Карлос замечает это сразу. Но вместо беспокойства на его лице появляется странное, почти довольное выражение. Он наклоняется ближе, проводит языком по тонкой алой дорожке, слизывая кровь с чужой кожи. В горле у него рождается низкий звук, больше похожий на приглушенное рычание.       — Будь послушной сучкой и просто дай себя трахнуть… а? — выдыхает альфа, голос становится хриплым. Он говорит почти ласково, но в этой «ласке» нет ничего мягкого. Следующее его движение резкое: грубые пальцы цепляются за ткань нижнего белья и одним рывком избавляют британца и от него.       — А вот и трофей для победителя, не так ли?       И Сайнс наспех избавляется от собственных штанов и нижнего белья с раздражающей поспешностью. Ландо почти сразу понимает, что его слова, сопротивление, просьбы больше ничего не значат. Когда альфа наваливается на него всем весом и вторгается в распластанное тело без какой-либо подготовки, мир резко сужается до боли и тяжести чужого тела. Омега выгибается, вскрикивая — звук выходит резким, рваным, почти животным. Его тело дергается в инстинктивной попытке вырваться: плечи напрягаются, пальцы судорожно скребут поверхность под собой, но силы уходят слишком быстро. Каждое новое движение со стороны Сайнса только сильнее разрушает эту хрупкую попытку сопротивления. Грубая сила не оставляет пространства для выбора. Норрис кричит сначала громко, отчаянно. Потом тише. А потом голос начинает ломаться.       Где-то внутри него поднимается паника — яркая, слепая. Она бьётся о грудную клетку, требует бороться, кусаться, царапаться, делать хоть что-то. Но тело постепенно перестаёт слушаться. Мышцы дрожат, дыхание сбивается. Альфа в это время что-то говорит над самым ухом, но слова тонут в гуле крови. Они превращаются в бессмысленный шум.       Перед глазами всё плывёт.       Ландо вдруг ловит себя на странной мысли: если перестать сопротивляться, станет ли легче? Эта мысль пугает его больше всего. Он пытается удержаться за злость, за страх, за остатки гордости — за всё, что ещё напоминает ему о самом себе. Но каждую секунду это становится труднее. Реальность начинает рассыпаться на обрывки ощущений: тяжёлое дыхание рядом, холод воздуха на коже, липкую струйку крови на виске, дёрганные, хаотичные движения чужого члена внутри.       В какой-то момент он просто закрывает глаза. И мир внутри него становится тихим. Слишком тихим. Снаружи всё ещё продолжается борьба. Чужая, навязанная. Но внутри постепенно гаснет голос, который раньше кричал, требовал, сопротивлялся.       Парень больше не кричит.       Он просто лежит, тяжело дыша, и смотрит куда-то в пустоту перед собой. Где-то очень глубоко остаётся понимание, что что-то важное сейчас ломается. Что-то, что уже невозможно будет собрать обратно. И эта мысль висит в сознании тяжёлым, неподвижным камнем.       Карлос заканчивает его истязать ближе к обеду. Он покидает разрушенное нутро омеги с пошлым хлюпом, наблюдая за тонкой струйкой спермы, обрамляющей подтянутое бедро. К этому моменту в комнате стоит вязкая, удушающая тишина. Она давит на виски сильнее любого крика. Сайнс медленно поднимается, приводя себя в порядок с раздражающим спокойствием, словно произошедшее для него не более чем затянувшаяся прихоть.       Ландо лежит неподвижно. Его грудная клетка едва заметно поднимается и опускается, дыхание сбитое, хриплое. Тело отзывается болью на любое движение. Он всё же пытается сжаться, инстинктивно свести ноги, спрятаться, закрыться хотя бы так. Но сильная рука тут же перехватывает его, удерживая на месте, не позволяя даже этой жалкой попытки сохранить остатки достоинства. Сайнс смотрит на него сверху вниз, изучающе, холодно.       — Запомни, — говорит он тихо, почти лениво. Его голос звучит спокойно, и от этого становится только страшнее. — Ты принадлежишь мне. Все твои тайны. Всё твоё тело. Все твои мысли.       Каждое слово падает тяжело, как камень.       — И только попробуй в следующий раз воспротивиться… — альфа наклоняется ближе и сплёвывает на чужую расщелину между ягодиц, голос его становится жёстче, — я тебя, блядь такую, просто уничтожу.       После этой фразы он наконец отступает, неторопливо поправляя одежду, будто собирается на обычную прогулку. Ни спешки, ни сожаления, ни даже раздражения. Его движения уверенные, спокойные. Для него всё уже закончилось. Он бросает на Ландо последний взгляд, короткий, оценивающий, и выходит из дома, закрывая за собой дверь. Щелчок замка звучит слишком громко в пустой комнате.       И только тогда тишина возвращается окончательно. Ландо остаётся лежать там же, где его оставили. Потолок над ним расплывается в мутном пятне. Мысли приходят медленно, тяжело, как через густую воду. Он чувствует себя странно пустым. Не разбитым даже. Не сломленным.       Пустым.       Словно внутри выжгли всё живое, оставив после себя лишь серый пепел. И в этой пепельной тишине начинает приходить страшное понимание: что-то важное в нём действительно умерло. Без крика. Без борьбы. Просто тихо погасло.

⌈ 𓃗 ⌉

      Оглушительный хлопок раздаётся в манеже — резкий, хлесткий звук, от которого вздрагивают лошади и замирают на мгновение даже самые опытные всадники. Оскар прерывает очередной элемент выездки на середине движения: его светло‑серая кобыла делает ещё полшага и останавливается, нервно перебирая ногами. Альфа со злостью проводит ладонью по лицу, смахивая капли пота со лба, резко разворачивает животное на исходную позицию, игнорируя уж очень настырного Шарля, который с самого утра приклеился к нему, словно банный лист, неотступно следует по пятам, задаёт вопросы и не даёт сосредоточиться.       — Нет, Шарль, я не виделся с Ландо утром, — хмуро сетует Пиастри, дёргая поводья слишком нервно. — И, заранее отвечаю, что нет, я не собираюсь с ним в ближайшее время общаться.       Его кобыла недовольно фыркает, сбивается с шага и совершает очередную ошибку — сбивает темп, пропускает элемент. Оскар стискивает зубы, чувствуя новый всплеск раздражения: всё идёт не так, концентрация нарушена, а причина — вот она, рядом.       — Ну это же ненормально! Он сейчас, считай, калека! — продолжает гнуть свою линию монегаск, подъезжая к австралийцу на своём Alicante слишком близко. Настолько близко, что две лошади начинают недовольно коситься друг на друга, переступают с ноги на ногу, напрягают уши и раздувают ноздри — им явно некомфортно от такой близости.       — У него левая рука здоровая? Здоровая. Оба глаза видят? Видят, — отрезает Оскар, голос звучит жёстко, почти грубо. — В чём, блять, проявляется его слабость? Он сам отказался рассказать о произошедшей травме, так с какого хера мне должно быть интересно ухаживать за ним? — взрывается наконец Пиастри, резко тормозя на месте. Его кобыла замирает, шумно выдыхает, будто разделяя раздражение хозяина. Позади Шарль ловко маневрирует, останавливает мерина сбоку, не давая австралийцу ускользнуть от разговора.       — Да потому что, блять, Карлос его…! — и омега резко закрывает рот, осознавая, что сболтнул лишнего. Слова повисают в воздухе, как тяжёлый груз, который уже не вернуть. Это резкое затишье моментально привлекает внимание Оскара. Он выпрямляется в седле, поворачивает корпус так, чтобы чётко видеть чужое выражение лица, и впивается взглядом в Шарля. В глазах Пиастри — сталь, в позе — напряжение. Он высчитывает каждую смену эмоций на лице монегаска: замешательство, страх, осознание прокола.       — Потому что Карлос что? — медленно, с нажимом переспрашивает Оскар. — Договаривай, сука.       — Он… — начинает было Леклер, но тут же замирает, с опаской поворачивая голову в сторону входа в манеж. Его голос затихает, а глаза расширяются.       Пиастри следует его примеру — и застывает. Точнее, замирают оба, словно поражённые громом. В дверном проёме появляется довольная и сверкающая фигура самого Сайнса. Он входит уверенно, с видом победителя, неторопливо шагает по манежу, и за ним тянется шлейф запахов: кислой лимонной цедры, приправленной жжёной лавандой… и примесью крови. Это был феромон Ландо — резкий, тревожный, с металлическим оттенком. Оскар мог узнать его теперь из тысячи.       — Оскар, пожалуйста, без лишних движений, — шепчет Шарль почти неслышно, но с такой интонацией, что австралийцу кажется: монегаск сейчас блеет, как испуганный ягнёнок. Это не останавливает Пиастри. Он быстро спешивается с кобылы, бросает поводья на ограждение и сокращает расстояние между собой и Карлосом — шаг за шагом, твёрдо, неумолимо.       — Макс! — вопит моментально Леклер, понимая, что надвигающейся бури не миновать. Его голос срывается на крик, полный тревоги.       Столкновение происходит за секунду — резкий, неуловимый миг, когда воздух в манеже будто сгущается, а время на долю секунды замирает. Мир между Оскаром и Карлосом схлопывается в единую точку, в эпицентр взрыва эмоций и напряжения. Тяжёлый кулак Оскара с силой врезается в скулу Карлоса. Удар чёткий, мощный, выверенный до миллиметра. Он нанесён не вслепую, не в порыве слепой ярости, а с холодной расчётливостью, накопившейся за дни раздражения и тревоги. От удара тело испанца резко дёргается в сторону, голова откидывается назад с неприятным хрустом шейных позвонков. Ладонь Карлоса мгновенно прижимается к пылающей щеке — пальцы слегка дрожат, глаза расширяются от шока и неожиданности. На коже уже проступает краснота, которая скоро превратится в тёмный синяк.       — Не по… — пытается что‑то сказать Карлос, голос звучит хрипло, прерывисто, но он не договаривает фразу. В его взгляде мелькает смесь удивления и злости — он явно не ожидал такой открытой агрессии от обычно сдержанного Оскара.       Пиастри не даёт ему времени опомниться. Секунда — и австралиец бьёт снова, снизу вверх, прицельно в челюсть. Удар получается ещё мощнее первого: раздается громкий, пугающий хруст — это смыкаются зубы Сайнса с такой силой, что на мгновение кажется, будто они могут треснуть. Губы испанца резко сжимаются, нижняя челюсть дёргается, а в глазах вспыхивает боль, тут же сменяющаяся яростью. Австралиец наступает вперёд всем своим взбунтовавшимся естеством — плечи расправлены, кулаки сжаты, мышцы напряжены до предела. Внутри всё кипит: ярость застилает глаза, кровь стучит в висках, а инстинкты буквально кричат в голове оглушительным эхом. В сознании одна мысль, повторяющаяся снова и снова: произошло что‑то непоправимое. С тем, кого он самолично оставил где‑то на задворках собственного контроля. Не уберёг от ужаса, не защитил тогда, когда это было нужно больше всего. Образ Ландо, бледного, испуганного, с загипсованной рукой, вспыхивает перед глазами, подливая масла в огонь гнева.       Оскар делает ещё шаг вперёд, готовый нанести следующий удар. Его дыхание тяжёлое, прерывистое, ноздри раздуваются, а вены на шее вздуваются от напряжения. Он смотрит на Карлоса не просто как на противника — как на источник всей той боли, которую перенёс Ландо. В этот момент для него нет правил, нет ограничений — только потребность защитить того, кого он невольно подвёл. Карлос, придя в себя после второго удара, выпрямляется, сжимает кулаки в ответ, но в его позе уже нет прежней самоуверенности. Он потирает челюсть, бросает на другого альфу злой, колючий взгляд, но в глубине глаз читается осознание: сейчас он столкнулся не просто с раздражённым соперником — с кем‑то, кто готов идти до конца. Воздух между ними густеет от напряжения, а тишина, повисшая в манеже, кажется осязаемой — она давит на плечи, заставляет лошадей нервно переступать и прядать ушами.       — Всё‑всё, брейк! — раздаётся голос Ферстаппена. Макс врывается в происходящее, с усердием оттаскивает вновь замахнувшегося Пиастри, перехватывает его руку, разворачивает к себе. Но голландцу всё равно прилетает смазанный удар по плечу — Оскар ещё не до конца вышел из состояния слепой ярости. Ферстаппен морщится, но удерживает младшего альфу на месте, рыча на него: — Блять, пацан, прекращай, пока я сам тебе не втащил!       — Что ты сделал с ним? — хрипит австралиец, голос срывается от ярости и тревоги, в нём слышится почти звериный рык. Он совершает очередную попытку вырваться из хватки Ферстаппена, дёргается всем телом, напрягая мышцы до предела, но Макс держит крепко — профессионально, уверенно, не давая Оскару уйти.       Карлос на его вопрос лишь снисходительно улыбается — улыбка выходит кривой, кровавой, с привкусом триумфа и жестокости. На нижней губе видна тонкая струйка крови, стекающая к подбородку, но он будто не замечает этого. Щурит глаза, слегка наклоняет голову набок, и в этом жесте читается откровенное издевательство. Он наслаждается моментом, смакует реакцию Оскара, упивается его беспомощностью и гневом. Шарль, уловивший истину в этой ухмылке, вскрикивает и всхлипывает, прижимая ко рту ладонь так сильно, что костяшки пальцев белеют. Его глаза расширяются от ужаса, дыхание сбивается, а плечи начинают мелко дрожать. Он неверяще шепчет, будто пытаясь отогнать кошмарную мысль:       — Нет, только не это… Не может быть…       Пиастри совершает очередной рывок — резкий, отчаянный, почти безумный. Ему удаётся выскользнуть из рук Макса: на мгновение Ферстаппен теряет хватку, и Оскар пользуется этим, вырываясь на свободу. Тот ещё что‑то кричит ему в спину: что‑то про «остынь», «не горячись», «давай разберёмся спокойно», но австралиец уже не слышит. Слова долетают до него будто сквозь толщу воды, искажённые, лишённые смысла. Он опрометчиво бросается к выходу из манежа, не разбирая дороги, отталкивая ногой попавшееся на пути ведро с водой — оно с грохотом летит в сторону, расплёскивая содержимое по песку. Сердце колотится где‑то в горле, в висках пульсирует кровь, а в голове бьётся одна мысль: «Домой. Сейчас же. Немедленно». Он должен успеть — успеть туда, где остался Ландо, увидеть воочию то, что он не предвидел, не смог предотвратить.       Пальцы дрожат, когда он хватается за ручку двери, дёргает её на себя слишком резко. Та скрипит, едва не срываясь с петель. Оскар выскакивает наружу, вдыхая прохладный воздух, но это не успокаивает. Перед глазами всё ещё стоит эта ухмылка Карлоса, его кровавая улыбка, полная злорадства. В груди разрастается ледяная пустота, смешанная с обжигающей яростью — он должен знать правду. Должен убедиться, что с Ландо всё в порядке. И если нет… то он сделает всё, чтобы исправить это. Любой ценой.