ГОЛАЯ МИШЕНЬ

Поезд мчался сквозь утренний туман, разрезая его своим длинным белым телом. Рин смотрела в окно, как за стеклом проплывают сначала пригороды Токио, серые, унылые, с бесконечными рядами одинаковых домов и торчащими, как щетинки, антеннами на крышах, потом поля, еще голые, весенняя земля только начинала просыпаться после зимней спячки, черная, влажная, кое-где уже тронутая бледной зеленью первых всходов. В вагоне было тепло, даже душно, пахло кофе из автоматического автомата в тамбуре и чьими-то духами. Напротив нее дремал пожилой мужчина в деловом костюме, голова его клонилась к груди, галстук съехал набок, открывая верхнюю пуговицу рубашки, и Рин вдруг поймала себя на мысли, что завидует ему. Он едет по своим обычным делам, на обычную работу, к обычной жизни, где самое страшное, что может случиться, это выговор от начальника или ссора с женой. А она едет в ад, и обратной дороги у нее нет. Она отогнала эту мысль сразу, как только та появилась. Обычная жизнь не для нее. Она выбрала другой путь давно, очень давно, еще в том переулке, когда смотрела в звездное небо и ждала, когда придет смерть или спасение. Пришло спасение. Но цена за него была высока. За окном потянулись леса. Сначала редкие, потом все гуще, плотнее, деревья подступали к самой железной дороге, ветки иногда хлестали по стеклам, и Рин вздрагивала от неожиданности, хотя знала, что это безопасно, что стекла в поездах прочные, что ветки не могут разбить их, что она в безопасности. Поезд нырнул в тоннель. Темнота накрыла вагон мгновенно, только лампы под потолком горели ровным желтым светом, отражаясь в стеклах напротив, а когда он вынырнул обратно, за окном уже были горы. Она смотрела на них и не могла отвести взгляд. Горы были огромные, покрытые лесом, с вершинами, еще белыми от снега, хотя внизу, в городе, откуда она уехала сегодня утром, уже чувствовалось приближение весны. Здесь, в горах, весна еще не наступила, зима держалась цепко, не желая уступать свои права, и это противостояние времен года чувствовалось во всем: в холодном воздухе, который просачивался сквозь щели в окнах, в сером небе, низко нависшем над вершинами, в тишине, которая здесь была совсем другой, не городской, а глубокой, древней, вечной. Рин вспомнила, как в детстве ездила с родителями в горы. Только один раз, когда ей было лет десять, может, одиннадцать. Они снимали маленький домик у горячих источников, и мать парила ноги в теплой воде, отец улыбался, и она бегала по дорожкам, собирала каштаны, дышала чистым воздухом и думала, что так будет всегда, что это и есть жизнь, что все плохое где-то далеко, в другом мире, и никогда не коснется ее. Глупая. Так не бывает никогда. Она отогнала воспоминания, как отгоняют назойливую муху. Прошлого нет. Есть только будущее. И это будущее ждет ее там, в конце этого пути, в конце этой железной дороги, которая вьется среди гор, как змея, ползущая к своей добыче. В Нагано она сошла с поезда ровно в полдень. Часы на станции показывали двенадцать ноль-ноль, и этот момент показался ей символичным, началом нового отсчета, новой жизни, в которой она будет не Рин Кавамура, не тем человеком, которым была раньше, а кем-то другим, кого еще предстоит создать. Вокзал был маленький, провинциальный, с низкими потолками и деревянными скамейками, на которых сидели старушки с авоськами и редкие туристы с рюкзаками, приехавшие наслаждаться природой, дышать чистым воздухом, фотографировать горы. Рин прошла через турникет, вышла на привокзальную площадь и огляделась. Город жил своей неспешной жизнью, той особенной, провинциальной жизнью, где время течет медленнее, где люди не бегут, а ходят, где никто никуда не спешит, потому что спешить, в сущности, некуда и незачем. Люди ходили медленно, рассматривали витрины, грелись на солнце, которое здесь, в горах, было особенно ярким, не замутненным городской пылью и смогом. Даже машины ехали как-то лениво, будто водители тоже поддались этому общему настроению неторопливости. Воздух был прозрачный, холодный, пах снегом и хвоей, хотя снега в самом городе уже не было. Рин вдохнула глубоко, и этот воздух показался ей незнакомым, чужим, но приятным. Он очищал легкие от токийской гари, от запаха метро и выхлопных газов, от всего того, что она вдыхала последние годы, не замечая, не обращая внимания, потому что привыкла. Она нашла автобусную остановку — маленький навес с расписанием, заляпанным грязью так, что половину цифр было не разобрать. Автобус до онсэна отправлялся через сорок минут. Рин села на скамейку, положила сумку рядом и достала сигарету, чувствуя, как табак успокаивает, расслабляет мышцы, которые были напряжены с самого утра, с того момента, как она вышла из своей квартиры, зная, что может не вернуться. — Закурить не найдется? — раздалось сбоку, и голос этот был таким неожиданным, таким обыденным, что Рин на мгновение растерялась. Она повернула голову. Рядом стоял парень лет двадцати пяти, небритый, в старой куртке и с рюкзаком за плечами. Турист, судя по виду, может, альпинист, может, просто любитель гор, которые приехал покорять вершины или просто дышать воздухом. Рин протянула пачку молча, не говоря ни слова. Парень взял, прикурил, затянулся глубоко, с наслаждением, и благодарно кивнул, выпуская дым в прозрачный горный воздух. — Спасибо, — сказал он, улыбаясь. — Сам дурак, забыл купить в городе. Бежал на поезд, думал, там будет, а автомат сломался. Пришлось терпеть до самого Нагано. Рин кивнула, показывая, что слышит, но не поощряя к дальнейшему разговору. Парень, однако, не замечал ее нежелания общаться или делал вид, что не замечает. — А ты куда? — спросил он, присаживаясь на скамейку рядом, но сохраняя дистанцию, достаточную, чтобы не нарушать личное пространство. — Тоже в горы? — На работу, — коротко ответила Рин, глядя прямо перед собой, на пустую дорогу, по которой изредка проезжали машины. — На работу? — удивился парень, и в его голосе послышалось неподдельное любопытство. — Здесь? В смысле, в онсэне? — Ага. — Круто, — сказал он, и в этом «круто» не было фальши, только искреннее удивление человека, который не представляет, как можно работать в таком месте, куда он приехал отдыхать. — Я слышал, там один из лучших онсэнов в префектуре. «Киёмидзу», кажется. Дорогущее место. Туда только богатые ездят, да? Рин промолчала. Парень, кажется, не замечал ее нежелания поддерживать разговор, продолжал трещать, наслаждаясь обществом, возможностью поговорить, высказаться. Обычная человеческая потребность, которой Рин была лишена уже много лет. — А я вот пешком пойду, — сказал он, кивая в сторону гор. — Хочу на плато подняться, там виды, говорят, обалденные. Фотографировать буду. Я фотограф, вообще-то. Ты как, любишь горы? — Нормально, — ответила Рин, и это «нормально» должно было прозвучать как окончание разговора, как вежливый отказ от продолжения беседы. Парень, однако, воспринял это иначе. — Слушай, а может, вместе? — спросил он, и в улыбке его было что-то мальчишеское, наивное, почти детское. — Я один, скучно, а ты вроде нормальная. Могли бы посидеть вечером у костра, поговорить... — Нет, — отрезала Рин жестче, чем следовало, и парень вздрогнул, словно она ударила его. — У меня работа. Он пожал плечами, но в глазах его мелькнуло что-то, может, обида, может, разочарование. Он докурил, затушил окурок о скамейку, забросил в урну, стоящую в двух метрах, попал. — Ну как знаешь, — сказал он, поднимаясь. — Удачи. Он ушел, насвистывая какую-то мелодию, и Рин проводила его взглядом. Хороший парень. Обычный. Живой. Настоящий. Ей вдруг, совершенно неожиданно, захотелось крикнуть ему вслед: «Не ходи туда! Вернись! Там опасно! Не для таких, как ты!» Но она промолчала. Не ее дело. Автобус подошел ровно по расписанию — старый, дребезжащий, с облупившейся краской на боках и мутными стеклами, сквозь которые едва просвечивал салон. Рин зашла, заплатила пожилому водителю с прокуренными усами и равнодушным взглядом, прошла в конец салона и села на заднее сиденье, у окна, откуда было видно все. Кроме нее, в автобусе было еще трое: пожилая пара с корзинками, наверное, ехали к родственникам или на рынок, и молодой парень в наушниках, уставившийся в телефон, пальцы его бегали по экрану. Мотор заворчал, закашлял, чихнул и наконец завелся. Автобус тронулся и пополз из города в гору, набирая скорость медленно, с трудом, как старая лошадь, которую заставили тащить непосильный груз. Дорога сразу пошла вверх, серпантином виляя между скал, и каждый поворот открывал новый вид то на долину, оставшуюся внизу, то на горы, которые становились все ближе, все выше. С каждой минутой город оставался все дальше, дома редели, потом исчезли совсем, только лес и камни, и небо, которое становилось все ближе, и воздух, который становился все прозрачнее, все труднее для дыхания — не хватало кислорода, к которому привыкли городские легкие. Рин смотрела в окно и считала повороты. Не потому что надо было считать. Просто привычка аналитика, привычка фиксировать, запоминать, контролировать. Один, два, три... На пятьдесят третьем она сбилась, потому что автобус тряхнуло на ухабе, и голова ее стукнулась о стекло не сильно, но достаточно, чтобы сбить счет и на мгновение выбросить из головы все мысли. Она потерла ушиб и усмехнулась. Вот так. Начало положено. Первая кровь. Пусть даже такая маленькая, пустяковая, но первая. За окном мелькали деревья: кедры, сосны, какие-то лиственные породы, голые пока, без листвы, только черные ветки, тянущиеся к небу, как руки мертвецов. Местами на обочинах еще лежал снег, грязный, похожий на старую вату, которую кто-то бросил и забыл. Воздух в салоне был спертый, пахло бензином и разогретой пластмассой, и Рин приоткрыла форточку, впуская холодный горный ветер, который тут же ворвался в салон, взъерошил волосы, заставил поежиться пожилую пару впереди. Водитель покосился на нее в зеркало заднего вида, но ничего не сказал, только покачал головой, наверное, подумал что-то про городских, которые вечно открывают окна, когда не надо, и закрывают, когда надо. На семьдесят втором повороте, как потом насчитала Рин, автобус остановился. Водитель обернулся и сказал хрипло, прокуренным голосом: — Дальше пешком. Машины туда не пускают. Дорога закрыта для транспорта. Рин кивнула, взяла сумку и вышла. Автобус уехал, оставив ее одну посреди дороги, уходящей дальше в лес, в гору, в неизвестность. Тишина навалилась сразу. Такая плотная, такая полная, такая абсолютная, что на мгновение заложило уши, как после резкого перепада давления. Рин постояла несколько секунд, привыкая, слушая, как стучит сердце, как шумит кровь в висках, как где-то далеко, очень далеко, шумит вода. Потом пошла Дорога петляла между деревьями, поднималась все выше, и с каждым шагом Рин чувствовала, как меняется воздух, становится плотнее, влажнее, пропитанным теми особенными, ни с чем не сравнимыми запахами, которые бывают только в горах, только рядом с горячими источниками. Пахло хвоей, густо, смолисто, навязчиво, пахло сырой землей, пробивающейся сквозь прошлогоднюю листву, пахло камнем, нагретым солнцем, и еще чем-то неуловимым, древним, что не имело названия, но чувствовалось каждой клеткой тела. Где-то рядом шумела вода — горная речка или ручей, пробивающийся сквозь камни, падающий с уступов, разбивающийся о валуны. Шум этот был ровным, постоянным, он сопровождал Рин на протяжении всего пути, то приближаясь, то удаляясь, то смешиваясь с криками птиц, шорохом ветра в кронах, далеким, едва слышным гулом, похожим на дыхание самой земли. Запах серы становился все сильнее, все отчетливее, и Рин знала, что горячие источники уже близко. Этот запах въедался в одежду, в волосы, в кожу, он был резким, неприятным, но в нем чувствовалась та особая, первобытная сила, которая приходит из глубин земли, из самого ее чрева, где плавятся камни и кипят подземные реки. Она шла и думала о том, что сейчас будет. Что она увидит за этими воротами, о которых ей рассказывали на инструктаже. Какие люди там живут, какие порядки царят, какие правила придется соблюдать. И увидит ли она того, кого называют Дьяволом, того, кто держит в страхе половину Токио, того, кто, по слухам, не знает ни жалости, ни страха, ни сомнений. Мысли путались, натыкались друг на друга, но она гнала их прочь, как учили, как тренировала себя годами. Сейчас главное собраться. А потом будет видно. Потом будет действовать по обстоятельствам, по ситуации, по тому, что подскажут инстинкты и подготовка. Дорога сделала последний поворот, и Рин увидела ворота. Они возвышались перед ней, массивные, деревянные, почерневшие от времени и влаги, с резными драконами по бокам, которые извивались, впивались когтями в створки, скалили пасти с длинными, загнутыми клыками. Драконы были старыми, искусно вырезанными. Каждая чешуйка, каждый ус, каждый пламенный язык были проработаны с такой любовью к деталям, что казались живыми, казалось, еще мгновение, и они сорвутся с места, взлетят в небо, унося с собой тайны этого места. За воротами угадывалась территория: аккуратные дорожки, выложенные камнем, крыши зданий, темные, черепичные, с загнутыми вверх углами, как у старинных храмов, деревья, подстриженные в традиционном стиле. Над всем этим поднимался пар, густой, белый, клубящийся, он стелился по земле, поднимался к небу, смешивался с облаками, и граница между землей и небом стиралась, исчезала. Рин остановилась, перевела дыхание. Поправила сумку на плече, одернула куртку, провела рукой по волосам. Глупый, ненужный жест, но она поймала себя на том, что хочет выглядеть опрятно, хочет произвести правильное впечатление, хочет, чтобы первое знакомство прошло гладко, без сучка, без задоринки. Посмотрела на камеру, которая следила за ней с верхушки столба у ворот, — черный глаз, немигающий, равнодушный, всевидящий. Такие же камеры были на каждом углу в Токио, она привыкла к ним, перестала замечать, но здесь, в горах, в этом безлюдном месте, они казались чужеродными, неправильными, нарушающими гармонию. — Ну что ж, — сказала она тихо, одними губами, почти беззвучно. — Добро пожаловать в ад, Кавамура Рин. Ворота открылись. Они открылись без звука, без скрипа, без предупреждения, впуская ее, приглашая, заманивая. За ними никого не было, только дорожка, уходящая в глубь территории, только пар, стелющийся по земле, только тишина, которая здесь была еще плотнее, еще тяжелее, чем в лесу. Рин шагнула вперед. И ворота закрылись за ее спиной. Онсэн «Киёмидзу» раскинулся в горной долине, зажатой между двумя скалистыми хребтами, словно драгоценный камень в оправе из камня и вековых деревьев. Воздух здесь был особенным, плотным, влажным, насыщенным парами серы и хвои, отчего каждое дыхание становилось глубоким, почти медитативным, заставляло легкие работать иначе, медленнее, осторожнее. Туман, поднимавшийся от горячих источников, стелился по земле белыми языками, обволакивал стволы вековых кедров, поднимался к крышам построек и таял в вышине, смешиваясь с облаками, которые цеплялись за вершины гор. Дорожка, по которой шла Рин, была выложена плоским серым камнем, отполированным до блеска бесчисленными ногами. Камни лежали не плотно, а с промежутками, в которых рос мох, ярко-зеленый, сочный, неестественно яркий для этого времени года, похожий на бархат, которым обивают дорогие шкатулки. Вода, стекавшая с гор, тонкими прозрачными струйками бежала по специальным канавкам вдоль дорожек, и ее тихое, убаюкивающее журчание смешивалось с шелестом бамбуковых рощиц, которые росли здесь повсюду. Стройные, высокие, с листьями, дрожащими при малейшем движении воздуха, они создавали тот особенный, ни с чем не сравнимый звук, который в Японии называют музыкой ветра. Слева от дорожки раскинулся сад камней — классический японский ландшафт, продуманный до мелочей, созданный руками настоящего мастера, который понимал, что красота заключается не в пышности, а в простоте, не в изобилии, а в пустоте. Пятнадцать темных валунов разного размера покоились на тщательно разровненном белом гравии, и грабли оставили на нем идеальные круги, расходившиеся от каждого камня, как волны от упавшей в воду капли. Смотреть на этот сад было одновременно успокаивающе и тревожно. В его совершенстве чувствовалась рука человека, который не признает случайностей, который контролирует даже то, как ложится песок под ногами, который знает, что хаос побеждается только порядком, а порядок требует абсолютной, безжалостной дисциплины. За садом начинался пруд, искусственный, но такой естественный, такая граница между творением человека и природы стиралась полностью, исчезала, становилась невидимой. Вода в нем была темно-зеленой, почти черной от глубины и отражения вековых сосен, склонившихся над гладью. По поверхности плавали кувшинки, еще не распустившиеся, только набирающие силу после зимы, их тугие бутоны тянулись к солнцу, которое редко заглядывало в эту долину, заслоненную со всех сторон горами. У берега, на мелководье, стояла цапля, настоящая, живая, застывшая в неподвижности, высматривающая рыбу в темной воде. Она даже не повела головой, когда Рин проходила мимо, то ли привыкла к людям, то ли знала, что здесь ее никто не тронет. Через пруд был перекинут мостик, изогнутый, ярко-красный, лакированный, с резными перилами, на которых были вырезаны те же драконы, что и на воротах, только меньше размером, но не менее искусно. Красный цвет здесь, в этом царстве зелени и камня, казался вызовом, криком, вторжением чего-то чуждого в гармоничный мир природы. Мостик вел к небольшому павильону на островке посередине пруда, открытому со всех сторон, с крышей из темной черепицы и циновками на полу, на которых, наверное, сидели гости, пили чай, смотрели на воду и думали о вечном. Внутри павильона никого не было, но на низком столике стоял чайник и две чашки, еще дымящиеся. Справа от дорожки начинались постройки. Главное здание онсэна было выдержано в классическом стиле. Темное дерево, почерневшее от времени и влаги, массивные балки, поддерживающие покатую черепичную крышу с загнутыми вверх углами, в которых, по поверьям, селились духи. Здание было старым. Рин чувствовала это по тому, как дерево дышало, как оно впитало в себя десятилетия, а может, и столетия человеческого тепла, человеческих надежд, человеческих страхов. Из труб, торчащих из крыши, поднимался пар. Рин чувствовала его запах, запах серы и горячей воды, который проникал повсюду, пропитывал одежду, волосы, кожу, становился частью тебя, независимо от того, хочешь ты этого или нет. К главному зданию примыкали флигели, отдельные домики для особо важных гостей, спрятанные в глубине сада, окруженные бамбуковыми изгородями и собственными маленькими садиками, где росли карликовые деревья, цвели камелии, журчали миниатюрные водопады. У каждого такого домика был свой вход, своя дорожка, свои камни, своя вода, свои деревья — все для того, чтобы гость чувствовал себя не просто посетителем, а хозяином, властелином маленького кусочка рая. И у каждого, как заметила Рин, стояла охрана — мужчины в черных костюмах, с пустыми лицами и руками, сложенными перед собой в одинаковом жесте. Они не смотрели на нее, но она знала: они видят все. Горячие источники находились за главным зданием, чуть ниже по склону, и оттуда поднимались густые клубы пара. Рин видела краем глаза каменные чаши, вырубленные прямо в скале, наполненные мутноватой голубоватой водой, из которой торчали головы купающихся мужчин, судя по очертаниям, их расслабленные тела, их закрытые глаза, их полная, абсолютная беззащитность перед миром, которую они могли позволить себе только здесь, под охраной этих людей в черном. Кто-то смеялся, кто-то разговаривал вполголоса, кто-то просто лежал неподвижно, закрыв глаза, отдавшись теплу и покою. Рин вдруг остро, до боли, захотела оказаться на их месте — не думать, не бояться, не ждать, просто лежать в горячей воде и чувствовать, как уходит напряжение, как тают страхи, как растворяется в паре твое прошлое. Вокруг источников были расставлены деревянные ширмы, создающие иллюзию уединения, но Рин знала: иллюзия эта была обманчивой, как и многое здесь. С определенных точек на склонах, из окон главного здания, с крыш флигелей открывался отличный обзор на все, что происходило внизу. Здесь не было приватности. Здесь была только видимость приватности, за которой следили сотни глаз, сотни камер, сотни ушей, готовых уловить малейший звук, малейший шепот, малейшее движение, выходящее за рамки дозволенного. На территории было тихо, той особенной, напряженной тишиной, которая бывает в местах, где роскошь сочетается с безопасностью, где каждый звук контролируется, где даже птицы, кажется, поют по расписанию. Никто не кричал, никто не бегал, никто не создавал лишнего шума. Только тихие, вежливые голоса, только журчание воды, только шелест бамбука и редкий смех. Рин прошла мимо двух служанок в одинаковых серых кимоно. Они несли подносы с едой, двигаясь бесшумно, плавно, почти не касаясь земли ногами, как будто шли не по земле, а по воздуху. Они не взглянули на нее, не замедлили шаг, не проявили ни малейшего любопытства. Словно она была пустым местом, очередной новой уборщицей, которых здесь, наверное, меняли каждый месяц, которые приходили и уходили, не оставляя следа, не задерживаясь в памяти. Садовник — старик в соломенной шляпе и синей куртке, с руками, похожими на корни старого дерева, — подрезал ветки старого клена секатором. Рин заметила, как он замер на мгновение, когда она проходила мимо, как его глаза, выцветшие, но все еще острые, скользнули по ней, оценили, запомнили и снова вернулись к работе. Он тоже был частью системы. Глаза и уши хозяина. Часовой, замаскированный под старого, безобидного садовника. Где-то вдалеке, за флигелями, залаяла собака. Рин подумала о том, что здесь есть и собаки. Наверняка крупные, злые, натасканные на людей, на запах страха, на любое движение, которое покажется им подозрительным. На всякий случай. На всякий непредвиденный случай, который, как знают здесь все, рано или поздно случается. Она подходила к главному зданию, и с каждым шагом тишина становилась все плотнее, все тяжелее, все напряженнее. Воздух дрожал от жара, идущего из-под земли, от пара, поднимающегося от источников, от скрытого, невидимого напряжения, которое чувствовалось здесь так же явственно, как запах серы. Двери главного здания были распахнуты, и внутри виднелся холл: полированное дерево, вазы с икебаной, в которых каждая веточка стояла на своем месте, гравюры на стенах, изображающие горы и облака, и рыб, и птиц, и все то, что составляло душу Японии. У входа стояла женщина в строгом кимоно, та самая управляющая, про которую говорили на инструктаже, та, что встречала новеньких, распределяла работу, следила за порядком, та, от которой зависело, как быстро ты станешь здесь своим или как быстро тебя вышвырнут вон. Рин остановилась, и в этот момент где-то на втором этаже, за закрытыми ставнями, за тяжелыми шторами, за толстыми стеклами, мелькнула тень. Кто-то смотрел вниз. Кто-то наблюдал. Рин не подняла головы. Она знала, что на нее смотрят. И знала, что этот взгляд может принадлежать только одному человеку в этом месте. Рин переступила порог главного здания, и воздух внутри ударил в нос, теплый, сухой, пропитанный запахом старого дерева, лака и едва уловимым ароматом благовоний, которые тлели где-то в глубине коридора. Глаза на мгновение привыкали к полумраку после яркого горного света, и в этой секундной слепоте, когда мир исчезает и остается только ты и твое сердце, бешено колотящееся где-то в горле, она успела услышать только собственное дыхание и тихий, размеренный стук то ли часов, висящих где-то на стене, то ли чьих-то шагов, приближающихся по коридору из глубины здания. Управляющая стояла в центре холла, прямая, как копье, и неподвижная, как каменное изваяние. Возраст ее было трудно определить, может быть, пятьдесят, может быть, шестьдесят, а может, и все семьдесят, потому что время здесь, в этом месте, казалось, текло иначе, оставляя на лицах свой след, но не торопясь, не спеша. Женщина была высокой для японки. Рин показалось, что они почти одного роста, хотя та стояла на ровном полу, а Рин еще не сняла обувь, стояла на каменной плите у порога. Худая до прозрачности, почти бесплотная, с руками, перевитыми венами, с пальцами, унизанными перстнями, которые казались слишком тяжелыми для этой худобы, она тем не менее излучала такую мощную, такую подавляющую энергию, что пространство вокруг нее, казалось, сжималось, становилось плотнее. Одета она была в темно-синее кимоно без единого узора, строгое, почти монашеское, перехваченное широким поясом оби такого же мрачного, глубокого оттенка, который на свету отливал то ли фиолетовым, то ли черным. Седые волосы были собраны в идеально гладкий пучок на затылке. Лицо узкое, вытянутое, с острыми скулами и глубокими морщинами, прорезавшими кожу возле губ и у переносицы, напоминало маску, вырезанную из старой слоновой кости. Глаза, темные, почти черные, смотрели без всякого выражения, без эмоций, без тепла, но Рин почувствовала, как этот взгляд ощупывает ее, оценивает, заносит в какую-то внутреннюю картотеку, из которой не выпадает ничего, из которой нет возврата, в которой каждая деталь, каждая мелочь, каждая особенность будет учтена и использована тогда, когда понадобится. — Кавамура Рин, — произнесла женщина, и это был не вопрос, а утверждение. Голос у нее оказался таким же, как и все остальное, сухим, ровным, без единой эмоциональной окраски. В нем не было ни приветствия, ни враждебности, ни любопытства, ни даже того равнодушия, которое иногда бывает хуже любой ненависти. Только холодная, беспристрастная констатация: ты есть, я тебя вижу, я тебя знаю, теперь мы можем начинать. — Да, — ответила Рин и поклонилась ровно настолько, насколько требовал этикет, не слишком низко, чтобы не показаться подобострастной, не слишком высоко, чтобы не выказать неуважения. Женщина приняла этот поклон, не шелохнувшись, не изменившись в лице. Только ее глаза, кажется, чуть сощурились, или Рин это показалось от напряжения, от полумрака. — Меня зовут госпожа Кикучи, — сказала женщина тем же ровным, лишенным интонаций голосом. — Я старшая над всей прислугой в этом онсэне. Ты будешь подчиняться только мне. Запомни это сразу и навсегда. Она сделала паузу, длинную, тяжелую паузу, словно давая время словам улечься в сознании, и Рин вдруг поймала себя на том, что стоит перед этой женщиной почти так же, как когда-то стояла перед самыми строгими инструкторами в академии. — Иди за мной, — приказала госпожа Кикучи и, не дожидаясь ответа, не проверяя, последует ли Рин, развернулась и пошла по коридору, уходящему в глубь здания, в темноту, в неизвестность. Рин быстро скинула обувь у порога, поставила ее в указанное место, деревянную ячейку с номером, который она даже не успела разглядеть, потому что цифры слились в одно расплывчатое пятно, и зашагала следом. Они шли по длинному коридору, и Рин краем глаза успевала замечать детали, запоминать, как учили: раздвижные двери фусума из рисовой бумаги, натянутой на тонкие деревянные рейки, за которыми угадывалась какая-то жизнь; старинные гравюры на стенах в простых деревянных рамках, изображающие горы, водопады, храмы, птиц, цветы, все то, что составляло душу Японии, все то, за чем приезжали сюда иностранцы и богатые японцы, уставшие от городской суеты; вазы с цветами в специальных нишах токонома — икебана, составленная с безупречным вкусом, каждая веточка на своем месте, каждый цветок повернут под правильным углом. Госпожа Кикучи шла впереди, и ее спина, прямая, неподвижная, как и все в ней, казалась воплощением порядка, дисциплины и той особой, японской строгости, которая не прощает ни малейшей ошибки, ни малейшего отклонения от правил, ни малейшей слабости, которая может стоить жизни или, что еще хуже, чести. — Ты будешь работать в основном корпусе, — заговорила она на ходу, не оборачиваясь, и ее голос звучал глухо, отдаваясь от стен. — Уборка номеров после гостей, помощь на кухне, подача еды на банкетах. Иногда стирка, глажка, мелкий ремонт одежды. Всему научат на месте. Рин слушала и запоминала, хотя пока не понимала, как это все увяжется с ее настоящей задачей, с тем, ради чего она сюда приехала, с тем, что должно было случиться в ближайшие дни или недели. Но первый этап любого внедрения, как ее учили, стать незаметной, стать своей, стать частью механизма, винтиком, который никто не замечает, пока он исправно работает. А для этого нужно делать то, что говорят, не задавать лишних вопросов, не привлекать внимания, не выделяться. — В онсэне двадцать человек прислуги, — продолжала госпожа Кикучи, и каждое слово ее падало в тишину, как камешек в воду, расходясь кругами, которые быстро исчезали. — Плюс охрана. Охрану ты не замечаешь, с охраной не разговариваешь, охраны для тебя не существует. Если кто-то из охранников обратится к тебе — выполняешь, не рассуждая, но в разговоры не вступаешь, глаз не поднимаешь, лица не запоминаешь. Она свернула в другой коридор, более узкий, более темный, с низким потолком, который, казалось, давил сверху, заставляя пригибаться, хотя Рин была не такой уж высокой. Воздух здесь становился еще плотнее, еще тяжелее, пропитанный запахом старого дерева и какой-то едва уловимой, почти неосязаемой сыростью. — Рабочий день начинается в пять утра, — голос госпожи Кикучи звучал монотонно. — Подъем, гигиена, завтрак — все за сорок минут. В шесть ты должна быть на месте, готовая к работе, одетая по форме, причесанная, без следов усталости на лице. График скользящий, выходных нет, праздников нет, больничных нет. Отдых — четыре часа в сутки, урывками, когда позволят обстоятельства, когда выпадет окно между сменами. Рин внутренне усмехнулась. Четыре часа — это даже больше, чем она привыкла спать в академии, где нормальным считалось три, а иногда и два, если шли учения или готовилась операция. С этим проблем не будет. С этим она справится. — Зарплата выплачивается раз в месяц наличными, — продолжала госпожа Кикучи, сворачивая в очередной коридор, который, казалось, вел в самое сердце этого здания. — Ты получаешь ее лично от меня, в моем кабинете, под роспись. Деньги хранишь при себе или в своей комнате под матрасом, других мест нет. Воровство карается немедленным увольнением. И не только увольнением. Она сделала паузу, и в этой паузе Рин почувствовала недосказанную угрозу, ту особую, тяжелую тишину, которая бывает страшнее любых слов. Что значит «не только увольнением» — можно было догадаться и без уточнений, глядя на этих людей в черном, на эти стены, на эту атмосферу абсолютного, тотального контроля. — Гостей не трогаешь, — госпожа Кикучи перечисляла правила. — С гостями не разговариваешь, не смотришь на них, не задерживаешься в их комнатах дольше, чем нужно для уборки. Если гость обращается к тебе — отвечаешь вежливо, но коротко, и сразу уходишь. Если гость пытается к тебе прикоснуться, зовешь охрану. Охрана придет быстро. Они остановились перед неприметной дверью в конце коридора, такой же, как все остальные, ничем не отличающейся, но Рин почему-то знала, что за ней начинается другая жизнь, другая реальность, другой мир. — Это твоя комната, — сказала госпожа Кикучи, открывая дверь и жестом приглашая войти. — Будешь жить здесь с другими девушками. Располагайся, сегодня отдыхай, завтра в шесть утра жду тебя в холле главного корпуса. Опоздаешь — накажу. Рин переступила порог, вошла в комнату, и дверь за ней закрылась, отсекая ее от госпожи Кикучи, от коридора, от всего, что было снаружи, оставляя один на один с новым миром, который ждал ее впереди. Комната оказалась маленькой, тесной, заставленной четырьмя узкими футонами, на которых уже сидели или лежали три девушки. Четвертый, у самого окна, был пуст, видимо, тот самый, что ждал Рин. Окно выходило в сад, но стекло было мутным, запотевшим от постоянной влажности, и сквозь него едва просматривались силуэты деревьев и крыши соседних строений, расплывчатые, нечеткие, как во сне. Воздух в комнате был спертым, пропитанным запахом дешевых духов, пота, влажной одежды и еще чем-то неуловимым, что бывает только в местах, где живут много женщин в замкнутом пространстве. На стенах не было никаких украшений, только голая штукатурка, кое-где покрытая пятнами сырости, да несколько вешалок, на которых висели скучные, одинаковые серые кимоно формы. Три пары глаз уставились на Рин, как только она переступила порог. Взгляды были разными, но все они ощупывали ее, сканировали, пытались понять, кто она, откуда, чего от нее ждать. На ближайшем к двери футоне сидела девушка лет двадцати с небольшим, круглая, мягкая, с добрым, каким-то деревенским лицом и руками, сложенными на коленях. Она смотрела на Рин с открытым любопытством, без враждебности, скорее с надеждой на новое знакомство, на новую подругу. На следующем лежала другая — худая, остроносая, с жидкими волосами, собранными в небрежный хвост, и с книгой в руках. Она даже не подняла головы, когда Рин вошла, только скосила глаза поверх страниц, окинула ее быстрым, равнодушным взглядом и снова уткнулась в чтение, отгородившись от мира печатными строчками. Третья, на футоне у стены, сидела, поджав ноги, и смотрела на Рин в упор тяжелым, недобрым взглядом. Это была высокая, крепкая девушка с грубыми чертами лица, короткой стрижкой и татуировкой, выглядывающей из-под рукава кимоно. Взгляд ее не сулил ничего хорошего. — Ну, заходи, чего встала, — сказала круглая девушка с добрым лицом, улыбаясь. — Не бойся, мы не кусаемся. Я Сатоко. Рин шагнула внутрь, закрыла за собой дверь, поставила сумку на пол у своей футона. — Сатоко, — повторила она, кивая. — Рин. — Знаем, — подала голос девушка с татуировкой, не меняя позы и не сводя с нее тяжелого взгляда. — Нам уже сказали. Новая уборщица. Из Токио. В голосе ее звучал вызов, проверка на прочность, попытка сразу обозначить границы. Рин узнавала этот тон, так встречают новеньких в закрытых коллективах, так проверяют, сломается человек или выдержит, подчинится или даст отпор. — Из Токио, — согласилась Рин спокойно, не опуская взгляда, но и не отвечая агрессией на агрессию. Пару секунд они смотрели друг на друга — татуированная девушка и Рин. Потом девушка отвела глаза первой, хмыкнула что-то неразборчивое и отвернулась к стене, демонстрируя, что разговор окончен, что проверка пройдена, что новенькая, может, и не так проста, как кажется. — Это Юки, — шепнула Сатоко, кивая на татуированную. — Она у нас старшая в комнате. Ты не обращай внимания, она со всеми так сначала. А это Мидори, — она кивнула на девушку с книгой, которая даже не пошевелилась. — Она у нас тихая, все время читает. Мидори подняла голову, коротко кивнула Рин и снова уткнулась в книгу, давая понять, что не намерена участвовать в разговорах и знакомствах. — Ты располагайся, — продолжала Сатоко, явно радуясь новой собеседнице. — Вон твой шкафчик, свободный. Форму дадут завтра. Туалет и душ в конце коридора, но вода только утром и вечером, днем отключают. Еда в столовой для персонала, после того как гостей накормят. Кормят нормально, не жалуемся. Рин слушала вполуха, раскладывая свои немногочисленные вещи в шкафчике — пару смен белья, туалетные принадлежности, старую фотографию, которую она всегда возила с собой, хотя не смотрела на нее годами. — Как там, в Токио? — спросила Сатоко, с любопытством наблюдая за ее движениями. — Я никогда не была. Говорят, огромный город, люди как муравьи, все бегут, спешат... — Большой, — коротко ответила Рин. — Шумный. — А зачем сюда приехала? — не унималась Сатоко. — Здесь же глушь, работа тяжелая, платят немного. Девушки из города редко к нам попадают. Обычно из деревень, как я. Рин замерла на мгновение, подбирая ответ. Легенда была отработана, выучена наизусть, но врать всегда легче, когда знаешь, кому врешь, а Сатоко была слишком открытой, слишком доверчивой, и Рин вдруг почувствовала укол совести. — Деньги нужны, — сказала она, пожимая плечами. — В городе работы нет, везде сокращения. А здесь жилье дают, кормят. Поживу пока, а там видно будет. Сатоко понимающе закивала. Эта история была ей знакома, как и всем остальным здесь. — Тяжело сначала будет, — сказала она доверительно, понижая голос. — Госпожа Кикучи строгая, но справедливая. Если работать хорошо, не высовываться, то и проблем не будет. А вот если накосячишь... Она не договорила, но Рин поняла. — А гости? — спросила Рин, делая вид, что просто интересуется. — Часто бывают? — По-разному, — ответила Сатоко. — Иногда по несколько дней никого, а иногда наезжают толпами. Но в основном постоянные клиенты. Бизнесмены, политики, всякие важные люди. У них тут свои номера, свои баньки, свои девочки... — она осеклась, бросила быстрый взгляд на Юки, которая, кажется, спала, отвернувшись к стене. — Ну, ты понимаешь. Рин понимала. Она знала, что этот онсэн не просто курорт, а место встреч, переговоров, сделок, место, где решаются судьбы и подписываются приговоры. И где заправляет всем один человек — тот, кого она должна была найти. — А хозяин? — спросила она как можно небрежнее. — Он часто здесь бывает? Сатоко вдруг замолчала, лицо ее стало напряженным, испуганным. Даже Мидори подняла голову от книги и посмотрела на Рин с выражением, в котором читалось предупреждение. — Про хозяина не спрашивай, — тихо сказала Сатоко, косясь на дверь. — Никогда не спрашивай. Мы его не видим, не знаем, для нас его нет. Поняла? Рин кивнула, делая вид, что усвоила урок. Но внутри у нее все сжалось в тугой, холодный узел. Значит, он здесь. И его боятся даже те, кто никогда его не видел. — Ладно, — сказала она, отворачиваясь к своей кровати. — Я поняла. Спасибо. Она легла на жесткий матрас, закрыла глаза и прислушалась к звукам комнаты — дыханию трех женщин, шелесту страниц, далекому шуму воды из труб. Где-то там, за этими стенами, за этим садом, за этой тишиной, ждал он. Кендзи Дьявол Такеда.