ГОЛАЯ МИШЕНЬ

Рин открыла глаза за минуту до того, как должен был прозвенеть древний механический будильник, который она нашла в шкафу и завела на всякий случай. Он стоял на подоконнике, напоминая о временах, когда здесь, в этом онсэне, все было по-другому, когда время текло иначе и люди просыпались не под вой сирен и не под стук собственного сердца, а под это тихое, почти жалобное дребезжание. Тело, привыкшее к армейскому распорядку за годы академии, сработало раньше любого механизма будильника. Мышцы пришли в тонус мгновенно, без мучительного перехода из сна в явь, дыхание выровнялось до того ровного, почти незаметного ритма, которому учили на спецкурсах. Она полежала несколько секунд, не двигаясь, глядя в потолок. Темные, массивные деревянные балки, почерневшие от времени и сырости, между ними побелевшие от старости доски, в самом углу, там, где балка сходилась со стеной, висела паутина, старая, густая, никем не тронутая. Сквозь узкую щель между створками ставен пробивался серый, молочный предрассветный свет, и в этом тонком, едва заметном луче медленно кружились, танцевали миллиарды пылинок. Рин села на футоне, откинула тонкое, застиранное одеяло и встала на пол. Татами приятно пружинили под босыми ногами, отдавая то небольшое тепло, которое успело накопиться за ночь от ее тела. Она быстро накинула рабочее кимоно, завязала пояс тугим, профессиональным узлом и вышла в коридор. В персоналке было тихо, той особенной, предрассветной тишиной, когда кажется, что весь мир еще спит, затаился, замер в ожидании нового дня. Только где-то далеко, в самом конце длинного, темного коридора, слышался тихий плеск воды и чьи-то приглушенные голоса. Рин прошла по коридору, считая шаги, запоминая повороты. Общий умывальник находился в самом конце коридора. Длинное, узкое помещение с низким потолком, вдоль стены тянулся ряд раковин из потрескавшегося белого фаянса, над каждой висело маленькое, мутное зеркальце в дешевой пластиковой оправе. У стен стояли низкие деревянные скамейки, на которых сидели женщины, причесываясь перед этими зеркальцами, вглядываясь в свое отражение. Их было четверо. Все в одинаковых серых кимоно, с одинаковыми гладкими прическами, с одинаково опущенными глазами. Когда Рин вошла, они одновременно подняли головы и посмотрели на нее. Среди них была и Сатоко, та самая с добрым круглым лицом. — О, Рин, — сказала Сатоко. — Доброе утро! — Да, доброе утро, — ответила Рин коротко, подходя к свободной раковине и открывая кран с холодной водой, которая полилась сразу, с шумом, с брызгами, разлетающимися во все стороны. — Сегодня твой первый день если что — спрашивай, — продолжила девушка, не обращая внимания на ее неразговорчивость. Рин кивнула, набирая холодную воду в ладони и опуская в нее лицо. Холод обжег кожу, заставил на мгновение перехватить дыхание, прогнал остатки сна, которые еще могли прятаться где-то в глубине сознания. Сатоко заговорила о чем-то своем, о женском, о бытовом — о вчерашнем банкете, о каком-то госте, который слишком много выпил и свалился в горячий источник, пришлось его вытаскивать всей охраной, о том, что сегодня приезжает важная делегация из Осаки, целый клан, и всем нужно быть особенно осторожными. Рин слушала вполуха, делая вид, что занята своим отражением в мутном зеркале, но каждое слово откладывалось в памяти, раскладывалось по полочкам, анализировалось. Делегация из Осаки — значит, будут важные люди. Значит, охраны станет больше, контроль жестче, каждый шаг будет отслеживаться. Значит, возможно, он тоже будет там, на банкете, будет принимать гостей. Столовая находилась в подвальном помещении. Два длинных деревянных стола, исцарапанные, залитые чем-то, и скамейки по обе стороны, такие же старые, расшатанные. Пахло здесь дешевым рисом, переваренным мисо-супом, рыбой, которая, судя по запаху, была разогрета уже не в первый раз. За столами сидело человек десять — женщины в серых кимоно, мужчины в рабочей одежде, испачканной чем-то, двое поваров в белых фартуках, уже помятых, засаленных, с пятнами, которые не отстирывались годами. Все ели молча, быстро, не глядя друг на друга, уткнувшись в свои миски. Рин взяла поднос из стопки таких же подносов у входа, прошла к раздаточной линии, где повариха с усталым, опухшим лицом наложила ей половник риса, плеснула суп в глубокую миску, положила кусочек рыбы размером с большой палец и кусочек чего-то оранжевого, похожего на маринованную редьку. Еда была простой, почти безвкусной, но горячей, и Рин ела быстро, почти не жуя. — Ты новенькая? — спросил мужчина напротив, поднимая голову от своей миски. Это был тот самый садовник, которого Рин видела вчера, когда входила на территорию онсэна. Глаза у него были выцветшие, почти бесцветные, но в них читалось что-то такое, что заставляло присмотреться внимательнее. — Да, — ответила Рин коротко, не поднимая глаз от своей миски. — Тяжело будет, — сказал он без выражения, просто констатируя факт, просто делясь знанием, которое накопил за долгие годы. — Здесь все тяжело. Но ты держись. Главное не высовывайся, делай свое дело и молчи. Тогда, может, и проживешь долго. Рин посмотрела на него внимательнее, пытаясь понять, что стоит за этими словами. Но лицо его оставалось непроницаемым, как у всех здесь, и она просто кивнула, принимая информацию к сведению. — Спасибо, — сказала она и вернулась к еде. Ровно в пять сорок пять, ни секундой раньше, ни секундой позже, Рин стояла в служебном коридоре главного корпуса, прислонившись к стене, и ждала указаний. Рядом с ней переминались с ноги на ногу еще две служанки — Сатоко и еще одна, молчаливая, с лицом, не выражающим ничего. Госпожа Кикучи появилась из-за угла бесшумно, как привидение. Все в том же темно-синем кимоно без единого узора, с тем же каменным, непроницаемым лицом и сухими, как ветки, руками, сложенными на поясе в идеально симметричном жесте. Она окинула их взглядом и заговорила своим ровным, лишенным всяких эмоций голосом: — Сегодня у нас важные гости из Осаки. Клан Хаяси. Пять человек плюс охрана, двенадцать человек всего. Размещены в западном флигеле, номера с седьмого по двенадцатый. Вода в источниках должна быть идеальной температуры, сорок два градуса, не больше, не меньше. Еда подана ровно в семь, в малый банкетный зал, меню утверждено, никаких замен. Банкет в главном зале в восемь, рассадка по протоколу, который у меня в кабинете. Опозданий, ошибок, недосмотров не допускается. Она перевела взгляд на Рин, и в этом взгляде не было ничего. — Ты сегодня работаешь в восточном крыле. Уборка номеров после вчерашних гостей, смена белья, проветривание, влажная уборка. Если понадобится помощь на банкете, тебе скажут. Вопросы? — Нет, госпожа Кикучи, — ответила Рин, глядя в точку чуть выше ее переносицы. Госпожа Кикучи кивнула и исчезла так же бесшумно, как появилась, растворившись в полумраке коридора. Сатоко тронула Рин за рукав. — Пойдем, я покажу, где инвентарь, — сказала она тихо, почти шепотом, хотя в коридоре никого, кроме них, не было. — Восточное крыло большое, там одной не справиться, я тоже там сегодня. Вместе быстрее пойдет. Рин кивнула и пошла за ней, впервые за это утро позволив себе выдохнуть, позволив мышцам чуть расслабиться. Первый день начался. Теперь оставалось только работать, наблюдать, ждать и помнить, что каждый шаг, каждое слово, каждый взгляд могут стать последними. Она шла за Сатоко по бесконечным коридорам, слушала ее тихое, щебечущее бормотание о том, какие номера самые сложные в уборке, какие гости оставляют после себя настоящий бардак, а какие, наоборот, уходят так, что и стелить постели не надо, и думала о том, что где-то там есть человек, ради которого она здесь. И она его найдет. Обязательно найдет.

***

Они шли по бесконечным коридорам восточного крыла, и Рин с каждым шагом все отчетливее понимала, почему это место называли лабиринтом. Коридоры здесь не были прямыми — они изгибались, поворачивали, разветвлялись, уходили в стороны, создавая запутанную сеть переходов, в которой неподготовленный человек мог заблудиться в первые же минуты. Стены были одинаковыми — темное дерево, почерневшее от времени, раздвижные двери фусума через каждые несколько метров, тусклые лампы под потолком, дающие ровно столько света, чтобы не споткнуться, но не настолько ярко, чтобы чувствовать себя уверенно. Сатоко шла впереди, таща за собой тележку с уборочным инвентарем, и говорила без остановки, как заведенная. Видимо, одиночество и тишина этого места делали ее болтливой, заставляли заполнять пустоту словами. — Здесь сто пятьдесят три номера, — щебетала она, открывая очередную дверь и жестом приглашая Рин заходить. — Но мы работаем только в восточном крыле, это примерно треть от всего онсэна. В западном свои служанки, в южном тоже свои. Она говорила быстро, почти без пауз, слова вылетали из нее потоком, и Рин приходилось буквально вылавливать из этого потока полезную информацию. — Начинаем с дальнего конца, — командовала Сатоко, раздвигая фусуму и входя в первый номер. — Гости уже съехали сегодня утром, сразу после завтрака, так что можно не стесняться, можно работать в полную силу, не бояться кого-то потревожить. Сначала проветриваем, чтобы выветрился запах чужих тел и табака, потом собираем белье, все футоны, все простыни, все наволочки, потом пылесосим татами, потом моем полы в коридоре и санузел, потом стелем свежее, чистое бельё. Поняла последовательность? — Поняла, — кивнула Рин и сразу принялась за работу, не теряя ни секунды. Она подошла к окну, отодвинула тяжелые, плотные шторы, раздвинула створки, и холодный горный воздух ворвался в комнату, смешиваясь с застоявшимся запахом чужих тел, табачного дыма. Воздух был чистым, прозрачным, пахнущим хвоей и снегом, и Рин вдохнула его глубоко, позволяя легким наполниться этой свежестью. Потом она повернулась к футонам, разбросанным по полу в полном беспорядке, видимо, гости уезжали в спешке, не заботясь о том, в каком виде оставляют комнату. Простыни были мятыми, сбившимися в комки, на подушках остались следы косметики. На одном из футонов, в самом центре, расплылось большое темное пятно. Вино, скорее всего, или дорогой соус, пролитый в спешке. Она работала быстро, не поднимая головы, но краем глаза фиксировала каждую деталь, которая могла рассказать о том, кто здесь жил, чем занимался, о чем думал. Пепельница на низком столике была полна окурков — гость курил много, судя по следам помады на некоторых фильтрах, курил не один. Пустая бутылка саке стояла тут же, рядом с двумя чашками. — Кто здесь жил? — спросила Рин как бы между прочим, засовывая грязное белье в большой мешок, пахнущий хлоркой и сыростью. Сатоко пожала плечами, не отрываясь от своего дела. — Какой-то важный бизнесмен из Токио, — ответила она, вытряхивая пепельницу в мусорный пакет. — Говорят, с политиками связан. Приезжал с любовницей, вчера весь день пили, сегодня утром уехали, даже не позавтракали. Такие тут часто бывают, почти каждую неделю. Им лишь бы отдохнуть от семей, от обязательств, от надоевших жен. Рин кивнула. Политики — значит, не только якудза здесь отдыхают и ведут свои дела, но и те, кто должен с ними бороться. И вместо этого они пьют здесь саке, спят с любовницами, договариваются о чем-то за закрытыми дверями, в то время как внизу, в подвалах и подсобках, работают такие же женщины, как Сатоко, как она. Они переходили из номера в номер, и каждый был похож на предыдущий, но в каждом были свои детали, свои мелочи, из которых складывалась общая картина того, что здесь происходит. Гости здесь были богатые — это читалось по маркам сигарет в пепельницах, по качеству оставленной косметики, по этикеткам на пустых бутылках. Французский коньяк, выдержанный десятилетиями, шотландский виски, стоящий больше, чем годовая зарплата служанки, дорогое саке в керамических бутылках ручной работы, которое не купишь в обычном магазине, даже если очень захочешь. В некоторых номерах чувствовался запах женских духов, сладких, приторных, смешанный с мужским одеколоном, терпким и тяжелым, и тогда Сатоко понимающе ухмылялась и говорила что-то вроде «опять гуляли», «опять веселились». В коридорах восточного крыла было тихо. Только их собственные шаги по деревянному полу нарушали эту тишину — глухой стук подошв, скрип половиц под ногами, тихое жужжание пылесоса, который они включали в каждом номере, чтобы вычистить татами до идеальной чистоты. Но Рин знала, что тишина эта обманчива. Где-то здесь, за этими стенами были глаза и уши. Множество глаз, множество ушей, и все они следили за каждым ее движением, за каждым вздохом, за каждым мгновением, когда она могла позволить себе расслабиться. Она заметила охрану не сразу, а только когда они перешли в другой коридор, более широкий, более парадный, с высокими потолками и тяжелыми деревянными балками, украшенными резьбой. Они стояли там, у каждого поворота, у каждой лестницы, у каждого входа в закрытые зоны, куда служанкам вход был запрещен под страхом немедленного увольнения и, возможно, чего-то похуже. Мужчины в черных костюмах, одинаковые, как близнецы, словно сошедшие с одного конвейера, с неподвижными, ничего не выражающими лицами и пустыми, как у рыб, глазами. Они стояли, прислонившись к стенам, или сидели на низких скамейках, или просто прохаживались взад-вперед по своим маршрутам. Ни один из них не посмотрел на Рин, когда она проходила мимо. Ни один не повернул головы, не шелохнулся, не подал вида, что вообще заметил ее присутствие. Но она чувствовала их взгляды кожей, затылком, спиной, каждым нервом своего напряженного до предела тела. Они смотрели. Они всегда смотрели. Это была их работа. — Не обращай внимания, — шепнула Сатоко, заметив, как напряглась Рин. — Просто делай свое дело, работай, не поднимай головы, и они не тронут. Рин кивнула, заставляя себя расслабиться. Но внутренне она подобралась еще сильнее, еще жестче. Каждый такой охранник — потенциальная угроза. Каждый может заметить что-то, что выдаст ее с головой, что разрушит легенду, что поставит крест на всей операции. Каждый может доложить хозяину, если покажется подозрительным ее поведение, ее взгляд, ее слишком долгое задерживание у какой-то двери, ее интерес к чему-то, что не должно интересовать простую служанку. Она продолжала работать, но теперь каждое действие продумано до мелочей, каждый взгляд контролируем. Она убирала так, как убирают все служанки, быстро, не поднимая головы, не задерживаясь ни на секунду дольше, чем нужно для выполнения задачи. Но при этом она считала шаги, запоминала расположение камер, отмечала, где охрана стоит постоянно, а где появляется только периодически. К обеду восточное крыло сияло чистотой. Рин выпрямилась, разгибая затекшую, ноющую спину, и посмотрела на результат своей работы. — Молодец, — сказала Сатоко одобрительно, тоже разгибаясь и массируя поясницу. — Быстро учишься, хватка у тебя есть, руки правильные. Пошли обедать, скоро привезут еду, через час на кухню, там сегодня работы будет много, гости важные, банкет большой. Они спустились в подвал, в столовую для персонала, где пахло той же дешевой, разогретой едой, что и утром, но теперь, после пяти часов непрерывной, изматывающей работы этот запах казался почти райским. В столовой было шумно — женщины переговаривались, смеялись, кто-то жаловался на тяжелую смену, кто-то обсуждал новых гостей, кто-то делился сплетнями, собранными за день. Рин слушала вполуха, делая вид, что поглощена едой, что ей нет дела до этих разговоров. Но каждое слово, каждый обрывок фразы, каждое имя, каждое название откладывались в памяти. — ...слышала, сегодня сам приедет на банкет, лично, представляете?.. — ...да нет, он редко появляется, только когда самые важные гости, когда решаются серьезные дела... — ...а вчера в западном крыле такое было, вы не представляете, один гость так напился, что чуть не утонул в источнике, охрана еле вытащила... Рин жевала рис, пережевывала рыбу, глотала суп и запоминала. Сегодня. На банкет. Значит, сегодня вечером она может увидеть его впервые. Вживую, не на фотографии, не в отчетах, не в чужих рассказах. Живого человека, которого называют Дьяволом. Человека, ради которого она здесь. Сердце на секунду сбилось с привычного ритма, дернулось, пропустило удар, но она тут же взяла его под контроль. Никаких эмоций. Никаких чувств. — Ты как, держишься? — спросила Сатоко, подсаживаясь рядом со своим подносом. — Нормально, — ответила Рин коротко, не поднимая глаз от миски. — Смотри, не переработай, — Сатоко понизила голос до шепота, наклонилась ближе, почти касаясь плечом. — Тут многие сначала выкладываются на сто процентов, а потом через неделю валятся, сил не остается, и тогда их увольняют. Рин посмотрела на нее внимательнее, пытаясь понять, что стоит за этими словами. В этой девушке, с ее круглым, еще не успевшим заостриться лицом и быстрыми, живыми глазами, было что-то такое, что вызывало доверие. Но Рин знала: доверять здесь нельзя никому. — Спасибо, — сказала она просто и вернулась к еде, давая понять, что разговор окончен. Через час она уже стояла на кухне, засучив рукава кимоно до локтей, и мыла горы посуды после завтрака, который подавали важным гостям в малом банкетном зале. Вода в огромных металлических чанах была горячей, почти обжигающей, пар поднимался к потолку, застилая глаза, руки покраснели, кожа на пальцах начала сморщиваться, но Рин не жаловалась. Она просто работала. Повара сновали туда-сюда по кухне, готовя обед для гостей, и вокруг них кипела настоящая жизнь. Пахло специями — имбирем, чесноком, перцем, соевым соусом, рыбой, мясом, водорослями, всем тем, из чего складывалась изысканная кухня этого места. Кто-то бежал с кастрюлей кипящего бульона, кто-то ругался на помощника, перепутавшего заказ, кто-то несся к выходу с подносом, уставленным тарелками так, что, казалось, еще секунда и все рухнет на пол. Кухня жила своей жизнью, шумной, грязной, суетливой, совершенно непохожей на стерильную, вылизанную тишину коридоров наверху. И среди всего этого хаоса, среди этих криков и запахов, среди этого безумного, бешеного ритма Рин вдруг почувствовала себя почти спокойно. Здесь, среди пара и шума, среди чужих тел и чужих запахов, она была просто еще одной парой рук. Никто не смотрел на нее, никто не оценивал, никто не проверял.

***

После обеда госпожа Кикучи появилась на кухне неслышно, как всегда. Рин как раз домывала очередную партию тарелок, когда почувствовала этот взгляд на своей спине. Она обернулась и встретилась с холодными, ничего не выражающими глазами управляющей. — Ты, — сказала госпожа Кикучи. — Иди за мной. Рин вытерла руки о фартук, сняла его, повесила на крючок и пошла за женщиной, чувствуя, как взгляды остальных работников кухни провожают ее. В этом месте любое обращение начальства могло означать что угодно — от повышения до увольнения, от новой возможности до смертного приговора. Они поднялись по узкой служебной лестнице на первый этаж, прошли через несколько коридоров, мимо охраны, которая даже не повернула головы, и остановились перед дверью в конце длинного, пустого перехода. Госпожа Кикучи открыла дверь и жестом пригласила Рин войти. Это была комната для переодевания — небольшая, тесная, с рядами вешалок, на которых висели свежие кимоно, с полками, заставленными коробками, с зеркалами в полный рост, в которых отражался тусклый свет единственной лампы под потолком. Рин огляделась, пытаясь понять, зачем ее сюда привели, но госпожа Кикучи не дала ей времени на размышления. — Переоденься, — приказала она, указывая на вешалку, где висело кимоно, отличающееся от обычной серой формы персонала. — Сегодня будешь работать в главном банкетном зале. Подавать напитки важным гостям. Рин посмотрела на кимоно — оно было темно-синим, почти черным, из более тонкой, более дорогой ткани, с широким поясом оби, расшитым серебряными нитями. Такие носили не простые служанки, а те, кому доверяли обслуживание самых важных мероприятий, самые ответственные, самые проверенные. Рин быстро переоделась, проверила, ровно ли лежит пояс, гладко ли зачесаны волосы, нет ли на лице следов усталости. Она вышла в коридор и направилась к главному банкетному залу. Сердце билось ровно, пульс был в норме, дыхание спокойно. Она была готова. Главный банкетный зал находился в самом сердце онсэна — огромное помещение с высоким потолком, расписанным сценами из древних японских легенд, с массивными деревянными колоннами, покрытыми искусной резьбой, с рядами низких столиков, за которыми на подушках сидели гости. Вдоль стен стояли слуги в таких же темно-синих кимоно, как на Рин, готовые в любой момент подойти, налить, подать, убрать. В воздухе витал запах дорогой еды, саке и табака, смешанный с ароматом благовоний, которые тлели в специальных курильницах по углам. Рин заняла свое место у стены, взяла в руки поднос с чашками для саке и замерла в ожидании. Гости входили по одному, группами, рассаживались, здоровались, начинали тихие, деловые разговоры. Политики, бизнесмены, высокопоставленные члены якудза — все они были здесь, все пили саке, все улыбались друг другу фальшивыми улыбками, все решали какие-то свои важные дела. А потом он вошел. Рин почувствовала это раньше, чем увидела, — изменение давления, что ли, или просто вибрацию в воздухе, которая бывает, когда в помещении появляется кто-то очень опасный. Гул голосов стих на мгновение, все головы повернулись ко входу, и в этой внезапной, напряженной тишине вошел он, высокий, широкоплечий, в черном кимоно, распахнутом на груди так, что была видна часть татуировки, красная чешуя дракона, уходящая куда-то под ткань. Кендзи Такеда. Он прошел к самому почетному месту во главе стола, сел, скрестив ноги, и обвел зал взглядом, тем самым взглядом, от которого у Рин внутри все сжалось в тугой, холодный узел. Взглядом человека, который видел слишком много смертей, слишком много крови, слишком много предательств. Взглядом, в котором не было ничего, кроме пустоты. Рин стояла у стены, стараясь быть незаметной, стараясь не привлекать внимания. Она смотрела на него краем глаза, фиксируя каждую деталь. Он был именно таким, как на фотографиях, и одновременно совершенно другим. Лицо покрыто тонкими шрамами. Глаза темные, почти черные, смотрели на окружающих с такой абсолютной пустотой, что Рин на мгновение показалось, будто она заглянула в бездну. За ним вошли его люди — Хироши, которого Рин знала по фотографиям как правую руку, и еще несколько мужчин с жесткими лицами и пустыми глазами. Они заняли места рядом с ним, готовые в любой момент выполнить любой приказ, защитить от любой угрозы, убить любого, кто посмеет подойти слишком близко. Банкет начался. Гости ели, пили, разговаривали, смеялись, но в этом смехе не было искренности, в этих разговорах не было тепла, в этом застолье не было ничего, кроме игры. Рин разносила саке, наполняла чашки, убирала пустые, и при этом следила за ним, за каждым его движением Он почти не ел. Почти не пил. Сидел, слушал, что говорят ему окружающие, изредка кивал, изредка отвечал односложно, но большую часть времени просто смотрел. Она подошла к его столу, чтобы наполнить чашки, и вдруг поняла, что он смотрит прямо на нее. Такеда повернул голову и посмотрел на нее, в глаза. На секунду их взгляды встретились, и Рин показалось, что время остановилось, что зал исчез, что остались только эти глаза — черные, пустые, видящие насквозь, проникающие в самую душу, выворачивающие наружу все секреты, все страхи, все тайны. Она замерла на мгновение, но только на мгновение — рука не дрогнула, дыхание не сбилось, лицо не изменило выражения. Она продолжала наливать саке ровной, спокойной струей, как ни в чем не бывало, как будто не чувствовала этого взгляда, пронизывающего ее насквозь. А потом он усмехнулся, едва заметно, только уголками губ, но эта усмешка была страшнее любого крика, любой угрозы. Это была усмешка человека, который знает что-то, чего не знаешь ты. Он отвернулся к своим людям, будто ничего не произошло. Рин продолжила разносить саке, и руки у нее не дрожали, хотя сердце колотилось где-то в горле. Она выдержала его взгляд. Но когда смена закончилась и она вернулась в свою маленькую комнату, Рин долго сидела на футоне, глядя в стену, и думала о том, что только что произошло. Он смотрел на нее, изучающе, оценивающе, будто видел что-то, чего не видели другие. Будто знал, кто она на самом деле. Будто играл с ней, как кошка с мышью, позволяя думать, что она в безопасности, пока сам готовился к прыжку. Этот взгляд она не забудет никогда. Этот взгляд будет сниться ей по ночам, преследовать в тишине, напоминать о том, что она находится в логове зверя, и зверь этот смотрит на нее голодными глазами.