ГОЛАЯ МИШЕНЬ

Прошло ещё две недели. Четырнадцать дней, которые вплавились в календарь, не меняя очертаний, просто заполняя собой пустоту между событиями, которые так и не наступали. Информация уходила наверх регулярно. Каждую неделю, по средам, в онсэн приезжал тот самый курьер — мужчина средних лет, неприметный, с лицом, которое невозможно запомнить, с одеждой, которая не привлекает внимания. Он появлялся на кухне ровно в полдень, якобы для того, чтобы принять заказ на следующую неделю, и Рин находила способ оказаться рядом, передать ему накопленные сведения. Каждая такая передача была игрой со смертью. Рин знала это. Знала, что если её поймают, если кто-то увидит, если камера зафиксирует — всё кончится в ту же секунду. Никто не станет разбираться, никто не даст шанса оправдаться, никто не повезёт её в полицию. Просто уберут. Как убрали тех, кто был до неё. Исчезнет, растворится, станет ещё одной страшной историей, которую будут шептать по углам новенькие служанки, пугая друг друга перед сном. Но её не поймали. Камеры смотрели равнодушно, охрана проходила мимо, госпожа Кикучи не проявляла никакого интереса к её персоне сверх обычного. Всё шло гладко, слишком гладко, как по маслу, как в той страшной сказке, где герой думает, что обманул дракона, а дракон просто ждёт, когда герой сам войдёт в его пасть. И это «слишком гладко» пугало Рин сильнее, чем любая угроза. Потому что она чувствовала это постоянно. Чувство чужого присутствия. Оно появилось не сразу. Сначала, в первые недели, она списывала это на обычную паранойю, на профессиональную привычку всегда быть начеку, на то, что в таком месте, как онсэн «Киёмидзу», невозможно расслабиться ни на секунду. Но постепенно это чувство росло, усиливалось, становилось всё более отчётливым, всё более невыносимым. Кто-то следил за ней. Рин не могла этого доказать. Ни разу не заметила никого в коридорах, ни разу не услышала шагов за спиной, ни разу не поймала чужого взгляда в толпе. Но она знала. Знала так же точно, как знала, что утром взойдёт солнце, а вечером оно зайдёт за горы. Знала каждой клеткой своего тела, каждым нервом, каждой молекулой воздуха, который вдыхала. Это было похоже на зуд под кожей, который невозможно унять. На мурашки, бегущие по спине без всякой причины. На холодок в затылке, который появлялся в самые неожиданные моменты — когда она мыла посуду на кухне, когда убирала номера в восточном крыле, когда шла по коридору с подносом, полным еды. Он следил. Кендзи Такеда. Она знала это. Не могла объяснить, откуда знает, но знала твёрдо, как знала своё имя, как знала дату своего рождения, как знала, что рано или поздно это закончится плохо. Он следил за каждым её шагом, за каждым движением, за каждым вздохом. И делал это так искусно, так незаметно, что даже она, агент, прошедший лучшую подготовку в стране, не могла его засечь. Это пугало больше всего. Потому что это значило, что он играет с ней. Осознанно, целенаправленно, с холодным расчётом опытного хищника, который знает, что жертва никуда не денется, и позволяет ей бегать по клетке, наслаждаясь её страхом, её надеждами, её тщетными попытками вырваться. Он знал. Знал с самого первого дня, с той самой секунды, когда она переступила порог этого места. Знал, кто она, зачем приехала, что делает. И вместо того чтобы убить сразу, он решил поиграть. Для него это была игра. Для него это было развлечение. Для него она была просто игрушкой, мышью, с которой можно поиграть перед тем, как съесть. Способом скоротать время в этом сером, однообразном мире, где у него было всё и не было ничего. А для неё это была жизнь. Её жизнь, которая висела на волоске каждую секунду, каждый миг, каждое мгновение. Её жизнь, которая могла оборваться в любую минуту — сегодня, завтра, через час, через минуту. Её жизнь, которая теперь не принадлежала ей, а была заложницей его настроения, его каприза, его скуки. Рин перестала спать по ночам. Она лежала на своём футоне в маленькой комнате, слушала дыхание других девушек, шум дождя за окном, далёкие крики сов в горах, и ждала. Ждала, когда откроется дверь. Ждала, когда в проёме появится чёрный силуэт. Ждала, когда Хироши войдёт бесшумно, как тень, и положит свою тяжёлую руку ей на плечо, и скажет те слова, которые она слышала в своих кошмарах сотни раз: «Пойдём, Кавамура. Хозяин ждёт». Или когда он придёт сам. Эта мысль была страшнее всего. Потому что она не знала, что сделает, когда увидит его в темноте своей комнаты. Закричит? Замрёт? Бросится на него? Каждую ночь она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и прислушивалась к каждому шороху, к каждому скрипу половиц, к каждому вздоху ветра за окном. Каждый звук заставлял сердце замирать, а потом биться с удвоенной силой. Каждая тень в углу казалась движущейся. Каждый сон, если ей всё же удавалось задремать, был полон его лица, его глаз, его усмешки. Она просыпалась в четыре утра разбитой, измотанной, с тяжёлой головой и красными от недосыпа глазами. Умывалась ледяной водой, завтракала рисом без вкуса, шла на работу и снова чувствовала этот взгляд на себе, невидимый, но такой ощутимый, такой тяжёлый, что под ним сгибались плечи и немели руки. Однажды, когда она убирала в восточном крыле, ей показалось, что кто-то стоит за её спиной. Рин резко обернулась, готовая к чему угодно, но коридор был пуст. Только длинная полоса солнечного света на полу, только пылинки, танцующие в воздухе, только тишина, тяжёлая, как свинец. Она стояла несколько секунд, прислушиваясь, но ничего не слышала, кроме биения собственного сердца. Никого. Но ощущение чужого присутствия не исчезло. Оно осталось, впилось в затылок, как игла, и не отпускало весь день. В другой раз, когда она мыла посуду на кухне, ей показалось, что кто-то смотрит на неё из тёмного угла, где хранились старые кастрюли и сковородки. Она подняла голову, вгляделась в темноту — никого. Только стены, только полки, только запах старого металла и пыли. Но дрожь в руках не проходила до самого вечера. Рин начала замечать, что охрана смотрит на неё иначе. Не так, как раньше — равнодушно, как на пустое место. Теперь в их взглядах появилось что-то новое. Любопытство? Настороженность? Или, может быть, предвкушение? Они знали. Они все знали, что она отмечена. Что хозяин выбрал её. Что рано или поздно это кончится, и они хотели посмотреть, как именно. Сатоко больше не заговаривала с ней о Такеде. Только смотрела иногда с тем же выражением, с каким смотрят на приговорённых к смерти, — смесь сочувствия, страха и облегчения, что это не ты. И от этого взгляда Рин хотелось кричать. Днём она работала как заведённая, не позволяя себе останавливаться ни на секунду, потому что в работе забывался страх, исчезало это давящее чувство слежки, уходили мысли о том, что ждёт её впереди. Но стоило замереть на мгновение, стоило остаться одной в коридоре или в пустом номере, как оно возвращалось — это ощущение чужих глаз на своей спине, чужого дыхания на своей шее, чужого присутствия за плечом. Она стала бояться темноты. Раньше, в академии, её учили, что темнота — друг, что в темноте можно спрятаться, стать невидимой, нанести удар. Теперь темнота стала врагом. Потому что в темноте он мог подойти незаметно, в темноте его глаза горели особенно ярко, в темноте его голос звучал особенно близко. По ночам она лежала, вцепившись в одеяло, и слушала. Она ждала. Ждала, когда откроется дверь. Ждала, когда в проёме появится тень. Ждала, когда всё кончится. И чем дольше длилось это ожидание, тем сильнее становился страх. Потому что неизвестность была хуже самой смерти. Хуже боли. Хуже всего, что она могла себе представить. Если бы он убил её в первую ночь, если бы приказал Хироши убрать её сразу, как только она переступила порог, — это было бы милосердием. Быстро, чисто, без мучений. Но он не убил. Он оставил её жить, дышать, бояться, надеяться. И эта надежда, это глупое, иррациональное чувство, которое никак не хотело умирать, было самым страшным наказанием. Потому что надежда делала её слабой. Надежда заставляла думать, что, может быть, он не убьёт. Может быть, пощадит. Может быть, ей удастся выбраться. А потом она вспоминала тех троих, и надежда умирала, чтобы возродиться снова на следующее утро. Рин ненавидела его за это. Ненавидела так сильно, как никогда никого не ненавидела. Сильнее , чем тех троих из переулка. Ненависть эта жгла её изнутри, не давала спать, не давала есть, не давала думать ни о чём другом. Она хотела убить его. Хотела увидеть, как его глаза, эти пустые, страшные глаза, закроются навсегда. Хотела почувствовать, как его кровь течёт по её рукам. Но вместе с ненавистью в ней жило что-то ещё. Что-то, от чего хотелось выть, рвать на себе волосы, биться головой о стену. Что-то, чему не было названия, но что заставляло сердце биться быстрее, когда она думала о нём, что заставляло кожу гореть, когда она вспоминала его прикосновение, что заставляло дыхание сбиваться, когда она видела его в банкетном зале. Она сходила с ума. Рин знала это. Чувствовала, как рассудок постепенно покидает её, как реальность смешивается с кошмарами, как грань между сном и явью стирается, становится всё тоньше, всё прозрачнее, всё невыносимее. Она не знала, сколько ещё сможет так протянуть. День? Неделю? Месяц? Каждое утро, просыпаясь после очередной бессонной ночи, она удивлялась, что ещё жива. Каждый вечер, ложась на футон, она прощалась с жизнью, не зная, увидит ли рассвет. А он всё смотрел. На банкетах, в коридорах, в лаунж-зоне, даже когда она работала на кухне, — его взгляд преследовал её повсюду. И в этом взгляде не было ни злости, ни угрозы, ни даже жестокости. Только пустота. И что-то похожее на интерес. Как у учёного, наблюдающего за подопытной мышью. Как у ребёнка, играющего с новой игрушкой. Как у бога, которому скучно на небесах и который решил развлечься, глядя на муки смертного. Для него это была игра. Для неё — жизнь. И она не знала, чем это кончится. Знала только одно: так больше не может продолжаться. Что-то должно было случиться. Сегодня. Завтра. Потому что если это будет длиться дальше, она сломается. Сама. Без его помощи. Без Хироши. Без ножей и подвалов. Пустота внутри неё, та самая, которую она носила с детства, которую лелеяла и взращивала, которая помогала ей выживать, — эта пустота начала заполняться. Чем-то новым, чуждым, опасным. Тем, чему не было места в её жизни. Тем, что могло её уничтожить. И имя этому было — Кендзи Такеда.

***

Кабинет Кендзи находился на втором этаже западного крыла, в самой дальней его части, куда не ступала нога ни одного гостя за все годы существования онсэна. Это было его личное пространство, его убежище, его крепость внутри крепости — место, где он мог оставаться наедине с собой, с тишиной и с той бесконечной пустотой, что жила внутри него с самого детства. Комната была выдержана в строгом традиционном стиле: стены из тёмного дерева, почерневшего от времени, пол, застеленный татами, которые меняли каждый месяц, низкий стол из массива чёрного дуба, покрытый лаком такой глубины, что в нём можно было увидеть собственное отражение. В углу, в специальной нише, висел свиток с каллиграфией — всего один иероглиф, выведенный тушью: «Пустота». Напротив свитка, на простой деревянной подставке, стояла ваза с одной-единственной веткой сакуры — последние цветы, которые вот-вот должны были осыпаться, уступив место молодой зелени. Кендзи нравилось смотреть на эту ветку, наблюдать, как лепестки медленно опадают на полированное дерево подставки, как жизнь уходит из них, оставляя только голые ветки, готовые к новой весне, которая наступит через год. Он сидел за столом, откинувшись на спинку низкого кресла, обитого тёмной кожей. В правой руке дымилась тонкая сигарета, специальный выпуск для избранных, с фильтром из натурального угля и табаком, выращенным в Киото по старинным технологиям. Дым поднимался к потолку тонкой, почти невесомой струйкой, растворялся в воздухе, пахнущем деревом, благовониями и чем-то ещё, неуловимым, что было только здесь, только в этом кабинете. Перед ним, на коленях, сидел Хироши. Он сидел в идеальной позе — спина прямая, руки сложены на бёдрах, взгляд опущен, как того требовал этикет чайной церемонии. Движения его были медленными, отточенными до совершенства годами практики — как он зачерпывал зелёный порошок специальной бамбуковой ложкой, как насыпал его в чашу, как заливал горячей водой из чугунного чайника, как взбивал бамбуковым венчиком до появления лёгкой, воздушной пены. Кендзи смотрел на это краем глаза, но мысли его были далеко. Окно кабинета выходило на восточную сторону, откуда открывался вид на главный двор онсэна, на пруд с плавающими лепестками сакуры, на изогнутый красный мостик, на дорожки, по которым сновали слуги и редкие гости. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая всё вокруг в тёплые золотисто-розовые тона, от которых сакура казалась ещё нежнее, ещё призрачнее. И по одной из этих дорожек, вдоль пруда, торопливо шла она. Кавамура Рин. Кендзи смотрел, как она движется, быстро, но с достоинством, стараясь не расплескать саке в чашках, которые несла на подносе. Видимо, спешила к гостям, которые устроились в павильоне на островке. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под тугого пучка, но она не обращала внимания, только придерживала поднос одной рукой, а другой поправляла край кимоно, чтобы не мешал идти. Она была красива. Кендзи поймал себя на этой мысли и удивился. Он давно не думал о женщинах в таких категориях. Женщины для него были инструментом удовлетворения биологических потребносте, но никак не источником эстетического удовольствия. А в этой было что-то такое, что заставляло смотреть дольше, чем следовало, что приковывало взгляд, что будило что-то в глубине пустоты, что, казалось, умерло давно, ещё в детстве, ещё в те времена, когда он смотрел на мать с разбитым лицом и учился ничего не чувствовать. Она вдруг остановилась. Посреди дорожки, у самого края пруда, где вода подступала к камням так близко, что, казалось, ещё шаг — и можно упасть. Поставила поднос на низкую каменную ограду, выпрямилась и медленно, очень медленно, повернула голову. Прямо на его окно. Кендзи не шелохнулся. Не отвёл взгляда. Только усмехнулся чуть заметно, уголками губ, наблюдая, как она смотрит вверх, на западное крыло, на его окно, пытаясь разглядеть что-то за бликующим стеклом. Она ничего не могла увидеть, не было видно ничего, только тёмная поверхность, отражающая небо и сакуру. Но она смотрела. Чувствовала. Это было удивительно. Трое до неё ничего не чувствовали. Они ходили, работали, собирали информацию, даже не подозревая, что за ними следят каждую секунду, что каждый их шаг, каждый разговор, каждая встреча с курьером — все замечено. Они были слепы, глухи, беспомощны и умерли, даже не поняв, что произошло. А эта чувствовала. Знала, что за ней следят. Знала, что игра проиграна. Знала, что каждый день может стать последним. И всё равно продолжала работать, продолжала собирать информацию, продолжала передавать её наверх, рискуя жизнью каждую секунду. Это восхищало. Кендзи смотрел, как она стоит у пруда, как ветер играет её волосами, как закатное солнце золотит её кожу, как она сжимает край подноса так сильно, что костяшки пальцев белеют. Она боялась. Он видел это по напряжению плеч, по тому, как она дышит, часто, неглубоко, как загнанный зверь. Она боялась каждую секунду своей жизни здесь. Но не сдавалась. Не ломалась. Не убегала. Это было то, чего ему не хватало. Чего он искал всю свою жизнь, сам не зная об этом. Живое. Не пустое. Она была полной противоположностью ему самому. Там, где у него была пустота, у неё кипела жизнь — страх, надежда, ненависть, желание, всё это смешивалось в ней в такой безумный коктейль, что от одного взгляда на неё хотелось дышать глубже, чувствовать острее, быть живым. Если бы она не была полицейской. Если бы не сливала информацию. Если бы не была врагом. Кендзи затянулся сигаретой, выпустил дым тонкой струйкой и проводил взглядом её фигуру, которая скрылась за поворотом дорожки, направляясь к павильону с гостями. Она ещё раз оглянулась на прощание — быстрый, нервный взгляд через плечо, — и исчезла из виду. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тихим шипением чайника и мерными движениями Хироши, который заканчивал церемонию. Кендзи докурил сигарету, затушил о край тяжёлой стеклянной пепельницы, подаренной когда-то одним из кланов в знак уважения, и откинулся на спинку кресла. — Господин, — голос Хироши прозвучал в тишине неожиданно громко, хотя говорил он тихо, почти шёпотом. — Чай готов. Кендзи кивнул, принимая из его рук тяжёлую керамическую чашу, покрытую трещинами, которые делали её похожей на древнюю карту. Он сделал глоток, чувствуя, как горьковатый, терпкий вкул обволакивает язык, как тепло разливается по телу, как мысли становятся чуть яснее, чуть спокойнее. Хироши сидел напротив, сложив руки на коленях, и ждал. Он умел ждать. За столько лет службы он научился читать настроение своего господина по малейшим движениям, по дыханию, по взгляду. И сейчас он видел, что Кендзи думает о ней. О той женщине. — Господин, — сказал Хироши, когда тишина стала слишком тяжёлой, слишком давящей, слишком наполненной тем, о чём оба думали, но никто не решался заговорить. — Простите мою дерзость, но я должен сказать. Кендзи поднял на него взгляд. Пустой, спокойный, не предвещающий ничего. Просто взгляд человека, который слушает, потому что это его работа. — Говори. Хироши сглотнул. Даже после стольких лет рядом с этим человеком, даже зная, что он не тронет без причины, он каждый раз чувствовал этот холодок в позвоночнике, когда приходилось говорить о сложных вещах. — Эта женщина, Кавамура Рин. Мы знаем, кто она. Знаем, зачем приехала. Знаем, что она передаёт информацию уже больше месяца. Он замолчал, подбирая слова. Кендзи молчал, глядя на него поверх чаши с чаем. — Я понимаю, господин, что она... интересна вам. Понимаю, что вы хотите насладиться игрой. Но сколько можно тянуть? Она здесь уже полтора месяца. Она видела слишком много. Знает слишком много. Если она передаст что-то действительно важное... Хироши сделал паузу и закончил твёрдо, как человек, который привык рубить сплеча, когда дело касается безопасности клана: — Её нужно убрать. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец, неотвратимые, как сама смерть. Хироши ждал. Знал, что говорит правду. Знал, что Кендзи это понимает. Знал, что его господин никогда не позволял эмоциям мешать делам. Кендзи смотрел на него долго, очень долго. В его глазах, в этой пустоте, мелькнуло что-то — может быть, раздражение, может быть, усталость, может быть, то самое чувство, которое он испытывал каждый раз, когда реальность вторгалась в его личное пространство и требовала решений, которых не хотелось принимать. — Ты прав, Хироши, — сказал он наконец, ставя чашу на стол. Голос его был ровным, спокойным, как всегда. — Она опасна. Она враг. Она заслуживает смерти. Хироши выдохнул с облегчением. Значит, господин всё понимает. Значит, сейчас последует приказ, и завтра этой женщины не станет, как не стало тех до неё. Кендзи поднялся с кресла, подошёл к окну. Встал, заложив руки за спину, и посмотрел вниз, на пустую теперь дорожку, по которой она шла несколько минут назад. Ветер гнал по воде пруда рябь, лепестки сакуры кружились в воздухе, падали на воду, на камни, на крыши павильонов. — Я подумаю над этим, Хироши, — сказал он, не оборачиваясь. — Не беспокойся. Хироши замер. Это был не тот ответ, которого он ждал. Не тот ответ, который был нужен. Не тот ответ, который обеспечивал безопасность клана. — Господин, но... — Я сказал, Хироши, — голос Кендзи остался таким же ровным, но в нём появилась та стальная нотка, которая не терпела возражений. — Ты можешь идти. Хироши поклонился, низко, касаясь лбом татами, поднялся и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Кендзи остался один. Стоял у окна, смотрел на закат, на сакуру, на пруд, на пустую дорожку, где несколько минут назад стояла она и смотрела прямо на него, чувствуя его взгляд даже сквозь тонированное стекло, даже через полтора этажа, даже через весь этот ад, который он устроил вокруг них обоих. Она была удивительной. Слишком живая для этого мёртвого места. Слишком настоящая для этого мира фальши и предательства. Слишком яркая для его пустоты. И он не хотел её убивать. Не сегодня. Не завтра. Может быть, никогда. Но Хироши был прав. Она была врагом. Она сливала информацию. Она работала на тех, кто хотел его уничтожить. Кендзи сжал подоконник так сильно, что дерево жалобно скрипнуло под пальцами. Внутри, в самой глубине пустоты, что-то шевельнулось — то самое, что он считал давно умершим, то самое, что не давало ему покоя все эти недели, то самое, что заставляло смотреть на неё снова и снова, как заворожённый. — Я подумаю, Хироши, — повторил он тихо, одними губами, глядя на заходящее солнце. — Обязательно подумаю. Но в глубине души он уже знал ответ. И этот ответ пугал его сильнее, чем любой враг, чем любая смерть, чем любая пустота.

***

Ночь тянулась бесконечно. Кендзи не лёг спать. Он вообще редко спал. Организм, привыкший к постоянному напряжению за десятилетия жизни на грани, научился обходиться двумя-тремя часами в сутки, восстанавливаясь за это время настолько, насколько обычному человеку требовалось восемь. Но сегодня он даже не пытался закрыть глаза. Сидел в своём кресле у окна, смотрел на луну, плывущую над горами, на сакуру, посеребрённую её холодным светом, на тёмную гладь пруда, в которой отражались звёзды, и думал. Думал о ней. О том, как убить. Мысль эта пришла не сразу. Сначала были просто образы — её лицо, её глаза, её губы, её руки, сжимающие поднос с саке. Потом — воспоминания о том, как она смотрела на него в банкетном зале, как стояла на кухне, застывшая от страха и в то же время готовая к чему угодно, как оглядывалась сегодня у пруда, чувствуя его взгляд даже сквозь тонированное стекло. А потом, когда луна поднялась высоко и тени в комнате стали особенно чёткими, особенно резкими, особенно живыми, — пришла она. Мысль о смерти. Он убивал много раз. Перестал считать после первой сотни, потому что счёт потерял смысл, когда смерть становится профессией, а не событием. Он убивал разными способами — быстро и медленно, чисто и грязно, с наслаждением и с полным равнодушием. Видел, как гаснет свет в глазах врагов, как затихает дыхание предателей, как обмякают тела тех, кто посмел встать у него на пути. Но никогда раньше он не думал об убийстве с таким странным, болезненным интересом. Какой способ выбрать? Самый быстрый — пуля в затылок, нож под ребро, удушение верёвкой. Чисто, профессионально, без лишних страданий. Так он убивал большинство своих жертв, когда не было нужды в демонстрации силы или в наказании. Но для неё это было слишком просто. Слишком легко. Слишком милосердно. Она заслуживала большего. Он хотел увидеть на её лице страх. Настоящий, животный, всепоглощающий страх, от которого темнеет в глазах и подкашиваются ноги. Тот самый страх, который она испытывала каждую ночь, лёжа на своём футоне и ожидая его прихода. Тот самый страх, который делал её такой живой, такой настоящей, такой притягательной. Он хотел увидеть, как этот страх сменится болью. Острой, режущей, разрывающей внутренности на части. Болью, от которой хочется кричать, но нельзя, потому что рот забит кляпом. Болью, от которой хочется умереть, но смерть не приходит, потому что он не позволит. Он хотел увидеть, как боль сменится отчаянием. Тем самым отчаянием, которое приходит, когда понимаешь, что спасения нет, что никто не придёт, что ты одна в руках чудовища, и чудовище это будет делать с тобой всё, что захочет, пока ты не перестанешь дышать. А потом — пустоту. Ту самую пустоту, которая жила в нём самом. Которая сделала его тем, кто он есть. Которая была его проклятием и его спасением. Он хотел увидеть, как её глаза, такие живые, такие яркие, такие прекрасные, станут такими же пустыми, как его собственные. Кендзи закрыл глаза и откинул голову на спинку кресла. В голове проносились картинки — одна страшнее другой. Нож, входящий в её тело медленно, очень медленно, чтобы она чувствовала каждый миллиметр, каждое движение лезвия, каждый разрыв ткани. Верёвка на шее, затягивающаяся постепенно, дающая возможность дышать, но всё меньше и меньше, пока лёгкие не начнут гореть огнём. Вода — утопление в горячем источнике, откуда она не сможет выбраться, потому что он будет держать её голову, пока пузырьки не перестанут подниматься на поверхность. Он перебирал способы, как коллекционер перебирает монеты, как гурман изучает меню, как художник выбирает краски для будущего шедевра. И с каждым новым способом внутри разгоралось что-то, чему он не мог дать названия, — не злость, не ненависть, не жестокость. Что-то другое. Что-то тёмное и горячее, что пульсировало в груди, разгоняя кровь быстрее, заставляя сердце биться чаще. Он хотел её. Хотел так, как не хотел никого за всю свою жизнь. Хотел обладать ею, сломать её, сделать своей навсегда. И единственный способ сделать женщину своей навсегда — это убить её. Потому что мёртвые не уходят. Мёртвые остаются с тобой навсегда. В твоей памяти, в твоих снах, в твоей пустоте. Кендзи открыл глаза, когда за окном начало светать. Первые лучи солнца коснулись вершин гор, окрашивая снег в розовый и золотой. Сакура в саду просыпалась, стряхивая с себя ночную влагу, готовясь к новому дню, новому цветению, новому умиранию. Где-то вдалеке закричала птица, ей ответила другая, и ещё одна, и скоро весь сад наполнился птичьим гомоном, приветствующим рассвет. Кендзи поднялся, потянулся, разминая затекшие мышцы, и прошёл в ванную комнату, примыкающую к кабинету. Умылся ледяной водой, чувствуя, как она смывает остатки ночных мыслей, ночных образов, ночных желаний. Посмотрел в зеркало на своё лицо — обычное, спокойное, ничего не выражающее. Тот самый Дьявол, которого боялись все. Тот самый человек, который сегодня решит судьбу одной женщины. Он усмехнулся своему отражению и вышел. Завтрак подали ровно в семь, как всегда. Небольшой столик в его кабинете был накрыт с той аккуратностью, которой славилась прислуга онсэна «Киёмидзу». Мисо-суп, рис, рыба на гриле, маринованные овощи, зелёный чай — всё, что он любил по утрам, всё, что давало силы на новый день. Кендзи сел, взял палочки, но есть не хотелось. Он поковырял рис, отхлебнул суп, отставил чашу в сторону. Мысли возвращались к ней. Как она сейчас? Спит ещё или уже встала, умывается ледяной водой в общем умывальнике, завтракает дешёвым рисом в столовой для персонала? Боится ли сегодня больше, чем вчера? Чувствует ли, что этот день может стать последним? Кендзи отодвинул завтрак и нажал кнопку звонка на стене. Через минуту дверь бесшумно открылась, и на пороге появился Хироши, как всегда, выбритый, подтянутый, с идеально завязанным галстуком и лицом, не выражающим никаких эмоций. — Господин, — поклонился он, застывая в дверях. — Заходи, Хироши. Садись. Хироши вошёл, бесшумно ступая по татами, опустился на колени у низкого столика, напротив Кендзи. Руки сложил на коленях, взгляд опустил — идеальная поза подчинённого, готового выполнить любой приказ. — Я подумал над судьбой этой женщины. — Кендзи закурил, тяжело вдыхая табачный дым. — Ты, мой друг, прав. Это нужно решить, сегодня же. Каков распорядок ее дня?. Хироши кивнул, ни один мускул не дрогнул на его лице. Он ждал этого вопроса. Знал, что рано или поздно господин примет решение. И сейчас, судя по всему, решение было принято. — Распорядок стандартный для всего персонала, господин. Подъём в четыре утра, гигиена, завтрак. С пяти до восьми — уборка в восточном крыле, номера, которые освободились после вчерашних гостей. С восьми до девяти — перерыв. С девяти до двенадцати — помощь на кухне, подготовка к обеду. С двенадцати до часу — обед. С часу до пяти — работа в главном корпусе, подача напитков, уборка после гостей. С пяти до шести — ужин. С шести до десяти — вечерняя смена, банкеты, если есть гости. Кендзи слушал, выпуская дым, и на его губах медленно проступала усмешка. Всё стандартно, всё предсказуемо, всё как у всех. Но Хироши знал, что это только начало. Господин ждал деталей. — В течение дня она редко остаётся одна, — продолжил Хироши, понимая, что нужно сказать главное. — На уборке всегда работает с напарницей, чаще всего с той, которую зовут Сатоко. На кухне вокруг всегда много людей. В главном корпусе постоянное движение, гости, охрана. Но есть одно время... Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Кендзи смотрел на него, не торопил, ждал. — После вечерней смены, примерно с десяти до одиннадцати, у персонала есть время для себя. Они могут отдыхать в своих комнатах, но многие ходят в общие бани, которые находятся в подвальном помещении восточного крыла. Для слуг отведено специальное время — с десяти пятнадцати до одиннадцати. Гости в это время уже расходятся по номерам, охрана сосредоточена на основных постах. В банях для слуг обычно бывает несколько человек, но иногда... Хироши поднял глаза на Кендзи, встречаясь с ним взглядом. В этом взгляде читалось понимание, предвкушение, готовность. — Иногда она ходит одна. Позже других, когда все уже возвращаются в комнаты. Кендзи слушал, и усмешка на его губах становилась всё шире, всё заметнее, всё опаснее. — Занимательно, — сказал он тихо, почти шёпотом. Хироши замер, ожидая приказа. — Сделай так, — Кендзи затушил сигарету в пепельнице, медленно, тщательно, наслаждаясь каждым движением, — чтобы сегодня вечером она оказалась на этих источниках одна. Чтобы из слуг или гостей рядом никого не было. Совсем никого. И из охраны тоже. Я сам разберусь с ней. Он поднял глаза на Хироши, и в этих глазах, в этой пустоте, мелькнуло что-то, чего не видел никто и никогда. Что-то, что заставило даже Хироши, привыкшего ко всему, похолодеть внутри. — Это понятно, Хироши? — Да, господин, — ответил тот, низко кланяясь. — Будет исполнено. Он поднялся и вышел так же бесшумно, как вошёл, оставив Кендзи одного с его мыслями, с его планами, с его предвкушением. Кендзи снова подошёл к окну. Солнце уже поднялось высоко, заливая сад золотым светом. Сакура цвела, роняла лепестки на дорожки, на воду, на крыши. Где-то там, внизу, среди всей этой красоты, ходила она, работала, боялась, надеялась. И не знала, что сегодня вечером всё кончится. Он улыбнулся. — Сегодня, Кавамура, — прошептал он, глядя на пустую дорожку. — Сегодня решится твоя судьба.