ГОЛАЯ МИШЕНЬ

Рин шла по узкой дорожке, ведущей в глубь сада, и чувствовала, как с каждым шагом напряжение последних двух месяцев понемногу отпускает её. Или, может быть, просто сжимается в другой комок, прячется глубже, чтобы потом вырваться наружу с новой силой. Она не знала. Она вообще перестала понимать, что с ней происходит, где кончается страх и начинается что-то другое, чему нет названия. Воздух здесь был особенным, тёплым, влажным, пропитанным запахом серы и хвои, и дышалось так легко, будто лёгкие впервые за долгое время расправились по-настоящему, будто вместе с этим воздухом в них входила не просто смесь газов, а сама жизнь. Рин вдыхала глубоко, почти жадно, позволяя этому теплу проникнуть внутрь, вытеснить хоть часть того холода, что поселился в ней за эти недели бесконечного страха и ожидания. Фонари вдоль дорожки горели мягким жёлтым светом, отбрасывая причудливые тени на камни и деревья. Тени шевелились, танцевали, жили своей жизнью, и каждый раз, когда Рин ловила краем глаза какое-то движение, сердце пропускало удар, прежде чем она понимала, что это просто игра света. Где-то вдалеке стрекотали сверчки, и этот звук смешивался с тихим журчанием воды, стекающей с гор, с шорохом ветра в бамбуковых листьях, с далёким, едва слышным гулом, который, казалось, шёл из самой земли. Сад ночью был прекрасен. Таинственный, загадочный, почти потусторонний, он жил своей жизнью, скрытой от дневных глаз, жизнью, в которой деревья становились стражами, камни — молчаливыми свидетелями, а пар от источников — призраками, бродящими между мирами. Рин шла по этой дорожке, и каждый шаг отдавался в груди глухим, тяжёлым стуком, потому что где-то там, в глубине сознания, билась мысль: она здесь не одна. Никогда не одна. Женский онсэн оказался маленьким, уютным, спрятанным в глубине сада за бамбуковой рощей так надёжно, что без проводника его было не найти. Несколько каменных чаш, вырубленных прямо в скале, наполненных мутноватой голубоватой водой, из которой поднимался густой, клубящийся пар. Чаши были разного размера, разной глубины, но каждая дышала тем особым, древним теплом, что идёт из самого сердца земли. Вокруг валуны, поросшие мхом, мягким, как бархат, и низкие деревянные ширмы, создающие иллюзию уединения, за которыми можно было спрятаться от всего мира. Фонари горели мягко, рассеянно, и свет их отражался в воде, создавая на поверхности дрожащие золотистые блики, похожие на языки пламени, на танцующих светлячков, на что-то живое и тёплое, что тянулось к ней из глубины. Рин огляделась — никого. Только тишина. Только пар. Только вода. И это ощущение чужого взгляда, которое не отпускало её ни на секунду, которое преследовало повсюду, как тень, как проклятие, как сама смерть, идущая по пятам. Она подошла к раздевалке — маленькому деревянному строению рядом с источником, с раздвижными дверями из рисовой бумаги, с полками для вещей и низкими скамейками. Внутри пахло сухим деревом, старой тканью и едва уловимо женскими духами, теми самыми, сладкими и приторными, что оставались после гостей. Рин разделась быстро, не глядя на себя в маленькое мутное зеркальце, повесила кимоно на крючок, поставила деревянные гэта на полку. Тело на миг покрылось мурашками от ночной прохлады, от этого внезапного холода, который коснулся кожи там, где только что была ткань. Но она знала, сейчас вода согреет, расслабит, примет в себя, растворит этот холод в своём горячем дыхании. Она вышла к источнику, осторожно ступая босыми ногами по тёплым камням, которые хранили дневное тепло и отдавали его сейчас, ночью, как последний дар уходящего дня. Камни были гладкими, отполированными бесчисленными ногами, и каждый шаг по ним напоминал прикосновение к чему-то живому. Рин остановилась у края самой большой чаши. Вода парила, маня, обещая покой, обещая забвение, обещая хотя бы на несколько минут забыть о том, кто она, зачем здесь, что ждёт её за поворотом. Горячий пар поднимался к лицу, оседал на коже мельчайшими капельками, щекотал ноздри запахом серы, тем самым запахом, которым здесь было пропитано всё, от одежды до снов. Рин вошла в воду медленно. Сначала щиколотки. Горячо, почти обжигающе, но так приятно, что хотелось зажмуриться. Потом колени. Кожа покраснела, привыкая к температуре, капилляры расширялись, кровь бежала быстрее. Потом бёдра. Вода поднималась выше, охватывая тело своим горячим, влажным объятием, и это было похоже на то, как если бы кто-то большой и тёплый обнимал её сзади, прижимал к себе, защищал от всего мира. Она опустилась глубже, пока вода не достигла груди, и замерла, позволяя теплу проникнуть в каждую клетку, в каждую мышцу, в каждую косточку, в каждый нерв, что был натянут до предела все эти бесконечные недели. Горячая вода обволакивала, ласкала, расслабляла. Рин откинула голову назад, прислонилась затылком к тёплому камню на краю чаши и закрыла глаза. В темноте под веками поплыли разноцветные круги — следы света, отпечатавшиеся на сетчатке, — и она позволила себе на мгновение забыться, провалиться в это состояние между сном и явью, когда тело отдыхает, а мысли текут медленно, вязко, как патока. Она слышала только тихий плеск воды, когда она чуть шевелилась, двигая руками или ногами, и далёкое стрекотание сверчков, которое сливалось в один монотонный, убаюкивающий звук. Чувствовала, как пар оседает на лице мельчайшими капельками, как они собираются на ресницах, на губах, на коже, и это ощущение было почти невесомым, почти нереальным. Ощущала, как расслабляются мышцы, как отпускает напряжение, как тяжесть последних двух месяцев понемногу тает, растворяется в горячей воде, уходит в глубину, туда, где ей самое место. Но чувство страха не уходило. Оно оставалось. Пряталось где-то в глубине сознания, в самых тёмных его уголках, и оттуда, из этой темноты, смотрело на неё чужими глазами. Оно сжирало её изнутри, медленно, как огонь сжирает сухую траву, как кислота разъедает металл. И это чувство росло, ширилось, заполняло собой всё пространство вокруг, делало сад не просто живым, а враждебным, чужим, опасным. Каждая тень за ширмами теперь казалась движущейся, каждый вздох ветра чьим-то дыханием, каждый отблеск света на воде чьим-то взглядом. Воздух, ещё минуту назад такой тёплый и расслабляющий, вдруг стал тяжёлым, вязким, и каждый вдох требовал усилия, каждый выдох вырывался с хрипом. Деревья за ширмами шевелились. Рин видела это краем глаза, не поворачивая головы. Их ветви тянулись к ней, как руки, как щупальца, как сама смерть, принявшая облик природы. Бамбук тихо постукивал на ветру — тук-тук-тук, тук-тук-тук, — и этот звук был похож на отдалённые шаги, на приближение кого-то, кто шёл по её душу. Пар поднимался от воды густыми клубами, застилая всё вокруг, делая мир зыбким, нереальным, опасным. В этом пару можно было спрятаться, и в этом же пару можно было подойти незаметно, вплотную, почти вплотную, и она ничего бы не увидела, не услышала, не почувствовала бы, пока не стало бы слишком поздно. Фонари горели ровно, но их свет теперь казался не мягким, а жёлтым, болезненным, трупным. Он выхватывал из темноты куски реальности — камень, дерево, воду, — но оставлял в тени самое главное. То, что пряталось там, за пределами света. Где-то в горах ухнула сова, низко, глухо, страшно. Её крик прокатился над долиной, отразился от скал, вернулся эхом, и в этом эхе Рин почудился смех. Чей-то тихий, довольный, предвкушающий смех человека, который знает, что жертва никуда не денется, что клетка заперта, что игра подходит к концу. Вода вокруг неё вдруг стала казаться не тёплой и ласковой, а горячей, почти кипящей, как будто кто-то разжёг огонь прямо под камнями, на которых она сидела. Рин чувствовала, как каждая капля этой воды касается её кожи, как она проникает в поры, в кровь, в самое нутро, и там, внутри, смешивается со страхом, превращая его во что-то другое, во что-то невыносимое, во что-то, от чего хочется выть, рвать на себе волосы, биться головой о камни. Она не знала, сколько ещё сможет так сидеть. С закрытыми глазами. В этой воде. В этом пару. В этом страхе. Зная, что он здесь. Рядом. Смотрит. И ждёт. Чужой взгляд. Он был здесь. Рядом. Совсем близко. Рин знала это. Не могла объяснить, откуда знает, но знала твёрдо, как знала, что утром взойдёт солнце, а вечером зайдёт за горы. Кто-то смотрел на неё. Из темноты сада. Из-за бамбуковой рощи. Из-за этих ширм, которые должны были защищать, но не защищали. Из-за этого пара, который должен был скрывать, но не скрывал. Взгляд был тяжёлым, давящим, почти физически ощутимым. Он ложился на плечи грузом, от которого хотелось согнуться, упасть, исчезнуть. Он впивался в затылок острой иглой, заставляя мурашки бежать по спине, по рукам, по всему телу. Он проникал под кожу, в кровь, в самые глубины сознания, где прятались самые страшные страхи. Рин не открывала глаз. Боялась, что если откроет — увидит его. Там, на краю чаши, в этом пару, в этом дрожащем свете фонарей. Увидит эти чёрные, пустые глаза, которые преследовали её во сне, которые смотрели на неё с фотографий в досье, которые видели её насквозь с первого дня. Она заставила себя дышать ровно. Глубокий вдох через нос, медленный выдох через рот. Снова. И снова. И снова. Как учили в академии, когда страх застилает глаза и парализует волю. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая соображать. Кровь стучала в висках так громко, что, казалось, этот стук слышен на весь сад, на весь онсэн, на весь мир. Но она не открывала глаз. Сейчас, в этой темноте под веками, она ещё могла притворяться, что это просто паранойя, просто усталость, просто игра воображения. Могла убеждать себя, что за ней никто не следит, что это просто тени, просто ветер, просто свет фонарей, играющий на воде. Но если она откроет глаза и увидит его — притворяться станет нечем. Останется только реальность. Реальность, в которой она голая, беззащитная, в горячей воде, а он стоит на краю чаши и смотрит на неё своими пустыми глазами, и в этой пустоте читается всё — приговор, смерть, что-то ещё, страшнее смерти, чему нет названия. Рин сидела неподвижно, чувствуя, как вода обнимает её тело, как пар оседает на коже, как сердце колотится где-то в горле. И ждала. Ждала, когда тишина лопнет, как перетянутая струна. Ждала, когда воздух вздрогнет от его голоса. Ждала, когда всё кончится. Но ничего не происходило. Только плеск воды, только стрекот сверчков, только её собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое в этой давящей, липкой тишине. И взгляд. Взгляд, который не отпускал. Который был здесь. Рядом. Совсем близко. Рин открыла глаза. И посмотрела прямо в темноту за ширмами.

***

Хироши стоял в тени старого кедра у входа в главное здание и смотрел на дорожку, ведущую в сад, ту самую, по которой только что прошла Кавамура, не подозревая, что каждый её шаг отслеживался, каждая минута её жизни была расписана по секундам, каждое движение было предопределено задолго до того, как она родилась. Руки его были сложены на груди, лицо оставалось непроницаемым, как всегда, как маска, которую он носил много лет, не снимая даже во сне. Но внутри, под этой маской, бушевал ураган. Года службы Кендзи Дьяволу Такеде научили его одному: никогда не задавать вопросов, когда босс принимает решение. Никогда не сомневаться, никогда не спорить, никогда не показывать, что у тебя есть собственное мнение. Приказ есть приказ. Выполнил — забыл. Жив — и на том спасибо. Но сейчас, впервые за долгие годы, он хотел спросить. Зачем? Зачем всё это? Зачем такая сложная игра с женщиной, которую проще было убить в первый же день? Зачем эти бесконечные взгляды на банкетах, эти ночные раздумья в кабинете, этот приказ убрать всех с дороги, чтобы она осталась одна в источнике? Зачем Дьяволу, человеку, который никогда не смотрел на женщин иначе, чем на расходный материал, вдруг понадобилась эта полицейская, этот враг, эта смертница, которая носит под кимоно не оружие, а предательство? Хироши вздохнул, достал сигарету, прикурил, пряча огонёк в ладони от ночной сырости. Дым поплыл вверх, тонкий, почти невесомый, тая в ночном воздухе, смешиваясь с паром от источников, с запахом серы и хвои, с тем неуловимым ароматом опасности, который витал здесь всегда, но сегодня казался особенно густым, особенно осязаемым. Рядом с ним стоял молодой охранник, Кенто — тот самый, что встречался с Юки в бамбуковой роще. Лицо у Кенто было растерянным, даже испуганным, но не тем испугом, который бывает от реальной угрозы, а тем, который появляется, когда вдруг понимаешь, что участвуешь в чём-то большом, страшном, непоправимом, и обратного пути нет. — Хироши-сан, — сказал он тихо, почти шёпотом, и голос его дрожал, как струна, — вы уверены? Женский онсэн... там же сейчас... там же эта служанка, Кавамура. Она там одна. А приказ убрать всех... Это же... Он не договорил, но Хироши понял. Кенто был молод, но не глуп. Он тоже видел, как босс смотрит на эту женщину. Он тоже чувствовал, что происходит что-то необычное, что-то, что не укладывается в привычные схемы их мира. — Я знаю, что там, — перебил Хироши жёстко, стальным голосом, не терпящим возражений. — Делай, что сказано. Кенто сглотнул — кадык дёрнулся на худой шее, — кивнул и исчез в темноте, побежал в сторону женского онсэна передавать приказ, убирать последних людей, расчищать путь для того, кто уже шёл по саду. А приказ был прост, как всё в этом мире: всех убрать. Немедленно. Чтобы ни одной живой души в радиусе ста метров от женского источника. Чтобы охрана исчезла, служанки разбежались, гости даже близко не подходили. Чтобы ни один звук, ни один вздох, ни одно движение не нарушили того, что должно было произойти там, в этом пару, в этой воде, в этой тишине. Кенто бежал по дорожке и думал о том, что никогда ещё не видел Хироши таким. Старый якудза, правая рука самого Такеды, всегда был спокоен, как удав перед броском, как скала в океане. А сегодня в его глазах было что-то... странное. Страх? Нет, Хироши не боялся. Он вообще не умел бояться, вытравил из себя это чувство много лет назад. Тревога? Возможно. Беспокойство? Тоже не то. Что-то другое. Что-то, чему Кенто не мог подобрать названия, но от чего у самого холодок бежал по спине. — Эй! — крикнул он, увидев двух служанок, которые несли подносы в сторону женского онсэна. — Стоять! Приказ Хироши-сана: всем уйти отсюда. Быстро. Через пять минут чтобы здесь никого не было. Ни одной живой души. Поняли? Служанки переглянулись — быстрый, испуганный взгляд, — пожали плечами и послушно развернулись обратно, понесли свои подносы в другую сторону, не задавая вопросов. В этом месте не задавали вопросов. Это было первое правило, которое вбивали в голову каждому новому работнику: если старший сказал — делай. Кенто обошёл весь комплекс — маленькие чаши, скрытые за ширмами, раздевалки с аккуратно развешенными кимоно, дорожки, ведущие к другим источникам. Никого. Пусто. Тихо. Только пар, только вода, только деревья, только звёзды над головой. Он вернулся к Хироши, доложил коротко: — Всё чисто. Никого. Хироши кивнул, не глядя на него. Смотрел в сад, туда, где за бамбуковой рощей горели мягкие огни женского онсэна, туда, где сейчас в горячей воде сидела женщина, не подозревая, что через несколько минут к ней придёт смерть. — Можешь идти, — сказал он. — И молчи о том, что видел сегодня. Иначе... Он не закончил, но Кенто понял. Поклонился низко, касаясь лбом воздуха, и исчез, растворился в темноте, как будто его и не было. Хироши остался один. Он смотрел на дорожку, ведущую в сад, и ждал. Ждал, когда из главного здания выйдет человек, который никогда не смотрел на женщин иначе, чем на расходный материал, на инструмент, на необходимое зло. Человек, который прошёл через ад, потерял всё, стал пустотой внутри и снаружи. Человек, который сейчас шёл в темноту сада, чтобы встретиться с врагом — лицом к лицу, кожа к коже, тело к телу. И Хироши впервые за долгие годы не знал, чем это кончится. Не знал, выйдет ли его босс оттуда живым. Не знал, захочет ли он выходить. Не знал, останется ли в нём хоть что-то человеческое после этой встречи — или пустота поглотит его окончательно. Он затянулся сигаретой глубоко, до самого дна лёгких, чувствуя, как дым обжигает горло, как никотин разгоняет кровь, как мысли становятся чуть яснее. Выдохнул медленно, глядя, как дым поднимается к звёздам, смешивается с паром, тает в бесконечности. — Будь что будет, — прошептал он одними губами. И закурил новую сигарету.

***

Кендзи вышел из главного здания, и ночной воздух ударил в лицо прохладой, смешанной с теплом от горячих источников. Контраст был резким, почти болезненным, как удар, как пощёчина, как напоминание о том, что он ещё жив, ещё чувствует, ещё дышит. Он остановился на секунду, вдохнул полной грудью, позволяя этому воздуху заполнить лёгкие, проникнуть в кровь, добраться до самых глубин той пустоты, что жила внутри. Запах серы, хвои, влажной земли и чего-то ещё неуловимого, почти нереального, того, что всегда бывает в горах ночью, когда мир замирает и время останавливается. Запах свободы. Запах смерти. Запах того, что должно случиться. На нём было лёгкое летнее кимоно тёмно-серого цвета, почти чёрного в этом сумраке, распахнутое на груди так, что была видна часть татуировки — красная чешуя дракона, уходящая куда-то под ткань. Волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и глубокие морщины у переносицы. Глаза — тёмные, почти чёрные, пустые, как всегда, — смотрели в темноту сада, туда, где за бамбуковой рощей горели мягкие, манящие огни женского онсэна. Хироши ждал его у кедра. Сигарета тлела в пальцах, дым поднимался к звёздам. Лицо каменное, ничего не выражающее. Но Кендзи знал его слишком хорошо, чтобы не заметить напряжения в плечах, в том, как он сжимает сигарету, в том, как дышит. — Где она? — спросил Кендзи, подходя ближе. Голос его звучал ровно, как всегда. Никаких эмоций, никакого намёка на то, что происходит у него внутри. Хироши знал этот голос — так босс говорил перед самыми важными решениями, перед самыми опасными шагами, перед теми моментами, когда ставка была выше, чем просто жизнь или смерть. — В женском онсэне, — ответил Хироши. Голос его тоже был ровным, но в нём чувствовалось то же напряжение, что и в плечах. — Одна. Всех остальных убрали. Как вы приказали. Кендзи кивнул, глядя в темноту, на огни за рощей, на пар, поднимающийся над деревьями. Представил её там, в воде, голую, беззащитную, прекрасную. Представил, как она вздрогнет, когда услышит шаги. Как обернётся. Как посмотрит на него этими своими глазами, испуганными, но не сломленными, живыми, настоящими. Он сделал шаг в сторону сада, но Хироши вдруг шагнул следом, преграждая путь. Смелый поступок для человека, который столько лет беспрекословно подчинялся. Смелый или отчаянный. Кендзи остановился, медленно повернул голову и посмотрел на него. В этом взгляде не было угрозы, только лёгкое удивление. Хироши никогда не позволял себе такого. — Босс, — сказал Хироши тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте слышалось что-то, чего Кендзи не слышал от него никогда за двадцать лет. Мольба? Предупреждение? Страх? — Позвольте мне пойти с вами. Кендзи смотрел на него долго, очень долго. В темноте, в этом дрожащем свете фонарей, лицо Хироши казалось вырезанным из камня — старым, усталым, верным. И в глазах его, впервые за долгие годы, Кендзи увидел не просто преданность, а что-то другое. Беспокойство. За него. За человека, которого он считал не просто боссом, а кем-то большим. — Зачем? — спросил Кендзи. — Она может быть опасна, — сказал Хироши. Голос его звучал твёрдо, но в этой твёрдости чувствовалось усилие. — Даже без оружия. Если она полицейская, она обучена. А вы... вы идёте один. Он замолчал, не договорив. Но Кендзи понял. — Она женщина, Хироши. Ты думаешь, она сможет меня убить? — спросил он тихо, почти ласково. Хироши молчал. Он знал, на что способен его босс. Знал, что Кендзи убивал голыми руками людей вдвое больше и сильнее его, убивал быстро, без тени сомнения или жалости. Знал, что остановить его может только пуля, и то не факт, потому что он видел, как Кендзи продолжал идти с тремя пулями в теле, потому что смерть не имела над ним власти. — Дело не в этом, — сказал он наконец. — Дело в вас. Кендзи усмехнулся, криво, горько, устало. В этой усмешке не было веселья, не было иронии, не было ничего, кроме той самой пустоты, которая жила внутри. — Во мне? — переспросил он. — Во мне давно ничего нет, Хироши. Ты же знаешь. Ты видел, как это было. Хироши хотел возразить. Кендзи видел это по его лицу, по тому, как дрогнули губы, как сжались кулаки, но он поднял руку, останавливая его. — Жди здесь, — сказал он. — Никого не пускай. Хироши смотрел на него долго, бесконечно долго. Потом медленно, очень медленно, кивнул. — Понял, босс. Кендзи развернулся и шагнул в темноту сада. Хироши смотрел ему вслед, пока тёмная фигура не растворилась в бамбуковой роще, скрытая паром и тенями, пока шаги не стихли, пока не осталось ничего, кроме шороха ветра и стрекота сверчков. Кендзи шёл по дорожке медленно, не спеша, хотя внутри пульсировало что-то, чему он не мог дать названия, не волнение, не страх, не предвкушение, а что-то другое, древнее, первобытное, то, что заставляло сердце биться чаще, а кровь бежать быстрее. Гэта тихо постукивали по камням, но этот звук тонул в шуме ветра и журчании воды, растворялся в тишине, не нарушая её, не предупреждая, не выдавая. Фонари горели мягко, отбрасывая причудливые тени, и пар от источников стелился по земле белыми, призрачными языками, делая сад похожим на сцену из старых легенд. Он знал эту дорожку. Ходил по ней сотни раз, тысячу раз, днём и ночью, в одиночестве и с гостями, по делам и без. Знал каждый камень, каждый поворот, каждую тень. Но сегодня каждый шаг отдавался в груди глухим, тяжёлым стуком, как будто он шёл не по знакомой земле, а по краю пропасти, по лезвию ножа, по грани между жизнью и смертью. Она была там. За этой рощей. За этими камнями. В этой воде. Ждала его, сама не зная об этом. Голая. Беззащитная. Прекрасная. Кендзи вспомнил, как впервые увидел её на фотографии с камеры наблюдения, ещё до того, как она переступила порог онсэна. Хироши тогда принёс досье, и он смотрел на её лицо и думал: «Очередная. Пришлют, убьём, забудем». Но не забыл. Не забыл эти глаза, прямые, открытые, не боящиеся смотреть в лицо смерти. Не забыл эту линию губ, упрямую, живую, не сломленную. Не забыл, как она вошла в главный зал с подносом, как шла между гостями, как чувствовала его взгляд даже через стекло, через стены, через расстояние. Вспомнил, как взял её за подбородок на кухне, как смотрел в эти глаза, испуганные, но не сломленные, полные страха, но не покорности. Как она сказала: «Кто отводит взгляд — тот врёт». Она не врала. Даже когда врала. Даже сейчас, сидя в воде, чувствуя его приближение, она не врала себе. Не притворялась, что не боится. Не делала вид, что всё нормально. Она просто боялась. Честно. Открыто. По-настоящему. И это было прекрасно. Кендзи остановился у входа в женский онсэн. За бамбуковой рощей горели огни, и пар поднимался над чашами густыми белыми клубами, скрывая всё, делая невидимым, нереальным, призрачным. Оттуда доносился тихий плеск воды — она двигалась, переворачивалась, наслаждалась теплом. Или замерла, прислушиваясь. Или ждала. Он постоял несколько секунд, глядя на свет, на пар, на тени, пляшущие за ширмами. Сердце билось ровно, спокойно, как всегда. Но внутри, в самой глубине пустоты, что-то шевелилось, просыпалось, тянулось к ней. Потом он сделал шаг вперёд. И вошёл. Пространство вокруг было наполнено паром так густо, что границы реальности стирались, исчезали, переставали существовать. Фонари горели где-то далеко, за этой белой пеленой, и свет их пробивался сквозь пар мутными, размытыми пятнами, не освещая, а скорее намекая на то, что находится вокруг. Камни, поросшие мхом, выступали из темноты, как спины доисторических чудовищ, застывших в вечном сне. Деревянные ширмы, расставленные вокруг чаш, казались не защитой, а стенами ловушки, из которой нет выхода. Вода в чашах была тёмной, и только блики от фонарей дрожали на её поверхности, создавая иллюзию движения там, где всё было неподвижно. Пар поднимался от воды медленно, тяжело, как дыхание спящего зверя. Он застилал всё вокруг, делал воздух влажным, липким, почти осязаемым. Рин сидела в воде по грудь, и её тело, бледное в этом сумраке, казалось вырезанным из мрамора — прекрасным, холодным, безжизненным. Только дыхание, частое, прерывистое, выдавало в ней живого человека. Плечи её были напряжены до дрожи, руки сжаты под водой в кулаки так сильно, что ногти, должно быть, впивались в ладони до крови. Она не оборачивалась, но Кендзи видел, как она слушает. Как каждым нервом, каждой клеткой своего тела она впитывает звуки ночи, пытаясь понять, где он, как близко, когда нападёт. Слышал, как бьётся её сердце, быстро, испуганно, отчаянно. Чувствовал запах её страха, острый, солоноватый, пьянящий. В этом запахе было что-то первобытное, что-то, от чего кровь бежала быстрее, а мысли становились чётче, яснее, холоднее. Запах жертвы. Запах добычи. Запах того, что сейчас будет его. Всё вокруг замерло в ожидании. Даже сверчки перестали стрекотать, даже ветер стих, даже пар, казалось, перестал подниматься от воды, застыл в воздухе, как вмороженный в лёд. Только её дыхание и его собственное, ровное, спокойное, торжествующее. Кендзи сделал шаг вперёд. Камень под ногой чуть слышно скрипнул. Рин вздрогнула. Вся, целиком, каждой мышцей, каждой клеточкой. Вода вокруг неё пошла рябью, расходясь кругами, как от брошенного камня. Но она не обернулась. Не посмела. Или не захотела. Она знала, что он здесь. Кендзи сделал ещё шаг. Он стоял в двух метрах от неё, за её спиной, и смотрел. Смотрел, как вода стекает по её плечам, по спине, по изгибу талии. Смотрел, как пар оседает на её коже мельчайшими капельками, как волосы, собранные в небрежный пучок, выбиваются отдельными прядями, прилипая к шее, к вискам, к щекам. Смотрел, как она дышит, быстро, поверхностно, как загнанный зверь, как птица в силках, как смертница перед казнью. И молчал. Тишина длилась вечность. Потом она медленно, очень медленно, повернула голову. И посмотрела на него через плечо. В этом взгляде было всё — страх, ненависть, отчаяние, надежда, что это сон, что это мираж, что это не по-настоящему. И что-то ещё. Что-то, от чего у Кендзи внутри всё перевернулось. То же самое, что было в нём самом. Пустота? Нет. Другое. Живое. Настоящее. То, что делало её не просто врагом, не просто целью, не просто женщиной. То, ради чего он пришёл сюда сегодня. Кендзи улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Хироши холодело внутри, от которой враги теряли волю, от которой даже смерть, казалось, отступала на шаг. — Здравствуй, Кавамура...